САДОВОДЫ: Брошенные Миры.

Он упал на колени, кашляя, задыхаясь. Его лёгкие, не работавшие так долго, что время перестало иметь значение, горели от непривычно насыщенного кислородом воздуха. Каждый вдох был как глоток огня, и он сжимал край капсулы, чувствуя холод металла под пальцами, и пытался сфокусировать взгляд. Его тело дрожало, мышцы были слабыми и непослушными, и он чувствовал, как его желудок сжимается от тошноты, которую вызывала эта внезапная, невыносимая жизнь.

Перед ним стояли два силуэта. Сначала они были просто размытыми пятнами, дрожащими в его ещё не привыкшем к свету зрении. Но постепенно его глаза адаптировались, и он увидел их.

Один был гигантом — человек-гора, с плечами, которые могли выдержать вес быка, с руками, покрытыми шрамами, которые рассказывали истории битв с существами, не существовавшими в его мире. Он был одет в шкуры, грубые и пропахшие дымом, и на его груди висел амулет из зуба какого-то неведомого хищника. Его лицо было жёстким, с высокими скулами и глубоко посаженными тёмными глазами, которые смотрели на Голда с настороженностью и любопытством, которые он не мог понять.

Второй был стройным, почти невесомым — женщина с золотыми глазами, которые горели в темноте, как угли. Её лицо было красивым, но не той красотой, которую он знал, а другой, дикой, неукротимой, как сама природа. На её коже, смуглой и огрубевшей от солнца и ветра, были нанесены татуировки — сложные, изящные узоры, которые, казалось, двигались, когда она дышала. Её одежда была сшита из шкур, таких же грубых, как у гиганта, но на ней висели амулеты из металла и стекла, которые поблескивали в свете его капсулы.

Они смотрели на него с ужасом и благоговением. Они не знали, кто он, но чувствовали, что он — нечто большее, чем просто человек. Их кожа, смуглая и огрубевшая от солнца и ветра, была покрыта ритуальными шрамами, которые рассказывали истории их жизни. Их одежды были сшиты из шкур, пропитанных дымом и кровью, и их оружие — копья с каменными наконечниками, дубины, костяные ножи — было примитивным и смертоносным одновременно. Всё это было из мира, который он знал только по голографическим реконструкциям, по музейным экспонатам, которые считал вымершими миллионы лет назад.

— Кто... вы? — хрипло выдавил Голд. Его язык был архаичен — язык, на котором говорили за тысячу лет до Катаклизма, но корни слов, древние и устойчивые, ещё можно было понять. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, которые казались ему чужими и неправильными. Его горло болело, губы потрескались, и каждое слово давалось с трудом, как будто он учился говорить заново. — Я... человек. Кажется... последний.

— Мы — Дети Рассвета, — ответила женщина. Её голос, чистый и твердый, поразил его. В нём не было страха, только настороженность и — странно — какая-то странная, почти материнская забота. Она смотрела на него не как на врага или бога, а как на потерянного, запутавшегося ребёнка, который нуждается в помощи. — А ты кто? Дух руин? Ты пришёл из земли? Мы слышали голос, который звал нас. Это был ты?

— Я... — Голд попытался встать, но его ноги подкосились, и он снова упал на колени. Его тело сотрясала дрожь — последствие разморозки, когда кровь, слишком долго бывшая холодной, начинала снова течь по венам, причиняя боль, которая была острее, чем любая рана. — Я был в этом... в этом ящике. Я спал. Так долго... Я не знаю, сколько прошло времени. Я не знаю, что случилось с миром. С моим миром.

Он поднял голову и посмотрел на них. Они стояли, не приближаясь, и их глаза, темные и золотые, смотрели на него с тем же недоверием и ужасом, с каким он смотрел на них. Он знал теорию: криокапсулы, колонизация, возрождение человечества. Но теория и реальность были разными вещами. Реальность была здесь, перед ним, в виде двух дикарей с копьями, которые смотрели на него как на бога или демона. Он попытался вспомнить, что он знал о Земле до Катаклизма, но его память была пустой, как выжженная пустыня. Он помнил только своё имя, свою профессию и чувство ужаса, которое сопровождало его в последние мгновения перед сном.

Кхат и Фир переглянулись. Они чувствовали его растерянность, его страх, его беспомощность. Фир, сквозь свою связь с землёй, ощущала в нём слабый, едва уловимый отголосок той же энергии, что пульсировала в Руинах. Он был частью Старого Мира, и его пробуждение было не случайностью. Он был послан.

— Ты не дух, — сказала Фир, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Ты — человек. Как мы. Но ты пришёл из времени, которое мы не знаем. Ты — тот, кто спал, пока мир умирал и рождался заново.

— Что вы знаете о моем мире? — спросил Голд, и его голос дрожал. — Что случилось после Катаклизма? Выжил ли кто-то ещё? Есть ли города? Корабли? Люди, как я?

— Мы знаем только то, что нам рассказали духи, — ответила Фир, и её взгляд стал задумчивым. — Мы знаем, что Старый Мир погиб в огне. Что боги покинули землю. Что технологии, которые они нам оставили, стали магией, которую мы не понимаем. Мы знаем, что ты — часть этого. Что ты — ключ, который должен открыть дверь. Но мы не знаем, что за дверью. И мы не знаем, что будет, когда мы её откроем.

В этот момент мир снаружи вздрогнул. Гул, низкий и протяжный, пронзил тишину Лабиринта. Это был не рев зверя — это был звук рога. Боевого рога, сделанного из бивня мамонта, — звук, который Кхат знал с детства, но который сейчас, в этом месте, звучал как похоронный плач. Этот звук был сигналом тревоги, призывом к оружию, и он не сулил ничего хорошего.

И следом — крики. Знакомые крики их племени. Крики ужаса и боя. Они доносились с поверхности, с той стороны, откуда они пришли, и в них была такая боль, такое отчаяние, что у Фир перехватило дыхание.

— Племя! — Кхат развернулся, и его лицо, за мгновение до этого сосредоточенное и спокойное, исказилось яростью. — Напали!

Он бросился к выходу, как разъярённый трицератопс, сметающий всё на своём пути. Его тело, только что расслабленное, теперь было натянуто как тетива, и в его движениях была та особая, животная грация, которая приходит только к тем, кто сражается не за победу, а за выживание. Он не обернулся, не бросил взгляда на сестру, не сказал ни слова. Он просто исчез в темноте коридора, и его шаги, тяжёлые и быстрые, затихли вдали.

Фир, подхватив Голда, который едва держался на ногах, последовала за ним. Она чувствовала, как его тело дрожит, как он пытается идти, но его мышцы еще не слушаются. Она поддерживала его, чувствуя, как его рука, холодная и слабая, сжимает её плечо, и как он пытается дышать, но его легкие, привыкшие к стерильному воздуху капсулы, не принимают этот густой, насыщенный кислородом воздух.

Они бежали через коридоры Лабиринта, и свет факела, который Фир держала в руке, отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые древними символами и изображениями. Они слышали звуки битвы — крики, лязг оружия, рёв ящеров, которые, как они знали, были боевыми животными врагов. Они чувствовали запах крови, который доносился с поверхности, и этот запах был густым и сладким, как мёд, и в нём слышалась смерть.

Голд, спотыкаясь, бежал за ней, и его разум, привыкший к тишине и покою, был переполнен образами, звуками, запахами, которые он не мог обработать. Он видел, как мир, который он знал, рассыпается на части, как реальность, которую он считал единственной, превращается в иллюзию. И он чувствовал, как его тело, слабое и чужое, отказывается слушаться, как его легкие горят, как его сердце бьётся в груди, как дикий зверь, рвущийся на свободу.

Они вырвались на поверхность в тот момент, когда солнечный свет, золотистый и ослепительный, ударил им в глаза. И они увидели ад.

Палаточный лагерь племени Рассветных был разрушен. Шатры горели, их шкуры, пропитанные дымом и жиром, пылали ярким, оранжевым пламенем, которое поднималось к небу, смешиваясь с черным, едким дымом. Люди бегали, кричали, падали, и на них нападали незнакомые воины, чьи тела были раскрашены синей глиной, изображавшей молнии и зубы.

Шестеро воинов племени Рассветных, включая Ати и Тхру, уже лежали мертвыми. Их тела были изрублены, раздавлены, растерзаны. Кровь, яркая и густая, смешивалась с грязью и листьями папоротников, образуя темные, вязкие лужи, которые впитывались в землю, как жертвенные дары. Ати лежал с расколотым черепом, его глаза были открыты, и в них застыло выражение удивления. Тхра был пронзен копьем, и его тело, изломанное и неестественно вывернутое, лежало у костра, который догорал, отбрасывая последние багровые отблески на его лицо.

Против них была целая орда. Два десятка рослых воинов, чьи тела были раскрашены синей глиной, восседали на прирученных утконосых ящерах. Зауролофы, огромные, неуклюжие на вид, но быстрые в атаке, били копытами, ломая кости, и их хвосты, как дубины, сметали всё на своём пути. Они были огромными, покрытыми костяными пластинами, и их глаза горели яростью, которая была не животной, а человеческой — это была ярость тех, кто пришел убивать.

А впереди, на кархародонтозавре — ящере, чья пасть могла проглотить человека целиком, — восседал Гадр.

Зверь был огромен, даже для своего вида. Его тело, покрытое чешуёй, которая переливалась всеми оттенками серого и зелёного, было мощным и мускулистым. Его морду покрывала маска из чеканного металла, с прорезями для глаз и ноздрей, из которых вырывался пар. На спине, в седле, укрепленном между спинными пластинами, сидел Гадр. Он был молод — лет двадцать, не больше, — но в его позе читалась власть, привыкшая к повиновению. Его тело было стройным и гибким, покрытым такими же синими узорами, как и у его воинов, и он не носил доспехов, только лёгкую кожаную тунику и штаны. Но его глаза, холодные и оценивающие, были страшнее любого оружия. В них была та особая, хищная жестокость, которая возникает только у тех, кто привык убивать не по необходимости, а по желанию.

Гадр был из племени Теней — тех, кто поклонялся не солнцу, а тому, что скрывалось в глубине Руин. Они не боялись технологий, они хотели их использовать. Они не искали гармонии с природой, они хотели подчинить её. И Гадр был их вождём — самым молодым и самым безжалостным за всю историю. Он не просто хотел власти — он хотел знания, той самой «крови бога», которая текла в жилах Фир. Он видел в ней не человека, а инструмент, ключ, который он должен был захватить, чтобы открыть двери, которые боги закрыли.

— Пророческие близнецы, — голос Гадра был низким, мелодичным, словно шипение змеи, обвивающей жертву. Он спрыгнул с ящера, и его движения были плавными, грациозными, как у кошки. — Какая честь. А это что? — его взгляд упал на Голда, и в нём вспыхнул интерес, животный, голодный. — Призрак сияющей эпохи? Живой? Как интересно. Ты, должно быть, тот самый ключ, который я искал. Ты откроешь мне двери, которые никто не мог открыть.

Кхат, пробившись сквозь строй врагов, встал между Гадром и своей сестрой. Его тело было покрыто кровью — своей и чужой, — и его глаза горели той самой яростью, которую Гадр так ценил и так боялся.

— Уходи! — проревел Кхат, и его голос был подобен грому, от которого задрожали листья на деревьях. — Это моя земля. Это моя семья. Ты не пройдёшь.

Он поднял копьё, и его тень, огромная и угрожающая, легла на землю перед кархародонтозавром. Ящер, почувствовав вызов, зарычал, и его рык был подобен грому, от которого задрожали листья на деревьях. Он пригнул голову, готовясь к атаке, но Гадр, усмехнувшись, положил руку на его шею, успокаивая.

— О, герой, — усмехнулся Гадр, и в его усмешке было что-то от хищника, играющего с добычей. — Я ценю храбрость. Особенно ту, что обречена. Такая храбрость делает историю... запоминающейся. Ты умрёшь, но твоя смерть будет красивой. Я расскажу о ней своим детям, когда буду править этим миром.

— Ты не будешь править этим миром, — ответил Кхат, и в его голосе была та же холодная, стальная уверенность, которая была у него всегда. — Ты умрёшь сегодня, Гадр. Твоя кровь будет питать землю, которую ты хотел поработить.

Он бросился вперёд, его копьё, заточенное и смертоносное, рассекало воздух. Но Гадр был быстрее. Он уклонился от удара, и его собственный клинок, длинный и изогнутый, как коготь ящера, описал дугу в воздухе, целясь в горло Кхата. Бой начался — яростный, жестокий, беспощадный.

Фир, видя, как её брат сражается с врагом, которого она не могла победить, чувствовала, как её сердце разрывается на части. Она хотела помочь ему, но она знала, что её сила не в бою. Её сила была в другом — в знании, в видении, в умении слышать то, что не слышат другие. И она знала, что сейчас, в этот момент, она должна использовать свой дар, чтобы спасти то, что ещё можно спасти.

Она закрыла глаза и сосредоточилась. Она слышала голос земли, который был слабее, чем раньше, но всё ещё звучал, как далёкий, умирающий крик. Она слышала голоса падающих воинов, их последние мысли, их молитвы. И она слышала голос Гадра — холодный, пустой, лишенный человечности. Она знала, что он ищет не просто власть, а ключ. Ключ к тому, что скрывалось в глубине Руин. Ключ, который был в ней.

Она открыла глаза и увидела Схика. Старый шаман, истекая кровью из раны в боку, поднялся во весь свой невеликий рост. Его лицо было белым, как береста, но в глазах горел огонь — огонь шамана, который видел больше, чем простой человек. В его руках дымилась связка трав, которые он собирал годами, готовясь к этому мгновению. Он знал, что этот день настанет, и он был готов. Он прокричал что-то на древнем языке, который понимали только духи, и швырнул дымящуюся связку под ноги кархародонтозавру. Трава, пропитанная соком ядовитых растений и порошком спящих грибов, взорвалась облаком едкого дыма. Зверь взревел, забился, взметнулся на дыбы, сбрасывая седоков. В хаосе мгновения Схик успел встретить взгляд Фир. Его глаза, мутные от старости, на миг стали ясными, как у юноши. И он кивнул. Один раз. Коротко. Живи. Помни. Не дай им забрать то, что мы хранили.

— Хватай девочку и призрака! Остальных — добить! — скомандовал Гадр, справляясь с ящером. Его голос был холодным и резким, как удар бича.

Кхат, видя, как к Фир скачут два всадника на зауролофах, с ревом бросился вперёд. Он сбил первого с ящера ударом плеча — хрустнули кости, человек упал, не успев вскрикнуть. Но второй накинул аркан на Фир. Веревка, сплетенная из сухожилий ящера, затянулась на её талии, и зауролоф, подчиняясь приказу всадника, рванул вперёд, волоча её по земле. Она вскрикнула, пытаясь ухватиться за камни, но её руки скользили, и она чувствовала, как её тело, слабое и беззащитное, бьётся о землю, оставляя на ней следы крови.

Голд, движимый инстинктом, который был сильнее разума, попытался схватить верёвку. Его пальцы, всё ещё онемевшие после разморозки, сомкнулись на скользкой поверхности, но его отшвырнуло ударом копья в плечо. Боль, острая и жгучая, пронзила тело, и он упал, теряя сознание. Его последним воспоминанием был крик Фир и хриплый, сломанный голос Кхата, который звал её имя.

— ГОЛД! — крикнула Фир, но её голос утонул в реве битвы.

Она увидела, как Кхат, пробивающийся к ней сквозь строй воинов, падает под ударом дубины. Его тело, такое сильное и могучее, согнулось, и он упал на колени, пытаясь подняться, но не в силах этого сделать. Увидела, как Схик, стоящий на коленях с пробитой грудью, всё еще пытается что-то прошептать — заклинание, проклятие, молитву. Видела, как мать и отец, которых она узнала по одежде, лежат неподвижно у шатра, и их кровь течёт вниз по склону, смешиваясь с кровью их народа. Видела, как мир, который она знала, рушится, как её семья, её племя, её жизнь умирают на её глазах, и она ничего не может с этим сделать.

Гадр спрыгнул с ящера и медленно пошёл к ней, отбросив шлем. Его лицо, беззащитное и прекрасное, было спокойно. Но в глазах горел голод. Не как у хищника к добыче. А как у ученого к редкому артефакту, как у коллекционера к единственному в своём роде экземпляру. Он протянул руку, касаясь её волос, цвета антрацита, блестящих на солнце, как вороново крыло.

— Тише, дикарка, — прошептал он, и его пальцы скользнули по её щеке, оставляя след — не боли, а унижения. — Твоя жизнь только начинается. Теперь ты часть великой истории. Моей истории.

Его люди скрутили её, заломив руки за спину, связал их веревкой, которая впилась в кожу. Кхат, оглушенный, в полубессознательном состоянии, поднял голову и увидел, как сестру увозят. Увидел, как Голда, истекающего кровью, волокут за ней. Увидел мертвые глаза родителей и Схика, смотрящие в небо, которое было таким же равнодушным, как и прежде. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он попытался закричать, но в горле застрял ком. Остатки его племени, те, кто выжил, были уничтожены, разбежались, уведены в рабство. Континент, огромный и безжалостный, выл вокруг. В его груди, где раньше билось сердце брата-близнеца, теперь зияла пустота. Пустота, заполненная только одним чувством. Местью. И первым шагом к ней был этот беспомощный призрак из прошлого, которого ему нужно было спасти, чтобы найти путь к сестре. Он подполз к телу Голда, который был без сознания, и, собрав последние силы, перевернул его, проверяя, жив ли он. Его дыхание было слабым, но он дышал. Кхат поднял голову к небу, где два солнца, равнодушные и далёкие, смотрели на эту бойню, и поклялся. Поклялся, что вернет сестру. Поклялся, что отомстит. Поклялся, что этот день не будет забыт.

ГЛАВА 5: КРОВАВЫЙ РАССВЕТ НАД СТОЯНКОЙ

Битва на стоянке племени Рассветных длилась недолго. Она была жестокой, стремительной и беспощадной, как удар молнии, и когда она закончилась, на земле остались лежать тела тех, кто не успел убежать, не успел спрятаться, не успел даже понять, что смерть уже пришла за ними.

Кхат лежал среди обломков шатра, его тело было покрыто ранами, его дыхание было прерывистым и хриплым. Он чувствовал, как его кровь, тёплая и липкая, стекает по его рукам, как его мышцы, только что такие сильные и напряженные, становятся ватными и слабыми. Он попытался встать, но его ноги не слушались, и он упал на колени, глядя на то, что осталось от его мира.

Шатры горели. Их шкуры, пропитанные дымом и жиром, пылали ярким, оранжевым пламенем, которое поднималось к небу, смешиваясь с черным, едким дымом. В этом дыму, в этом огне, в этом хаосе он видел тела своих братьев, своих сестёр, своих друзей. Он видел Ати, чей череп был расколот ударом дубины, и его глаза, мёртвые и остекленевшие, смотрели в небо, как будто он искал там ответы на вопросы, которые не успел задать. Он видел Тхру, который лежал у догорающего костра, его тело было пронзено копьём, и его лицо было искажено гримасой ужаса и боли. Он видел мать и отца, лежащих у входа в шатёр, их руки были сцеплены, как будто они пытались защитить друг друга до последнего вздоха.

Он видел Схика. Старый шаман стоял на коленях в центре поляны, его грудь была пробита, и его глаза, мутные от старости, смотрели на мир с тем же спокойствием, с которым он смотрел на него всю жизнь. Он умирал, но в его глазах не было страха. Было только принятие. Принятие того, что его время пришло, что он сделал всё, что мог, и что теперь его дух, наконец, может отправиться в путешествие, которое он так долго откладывал.

И среди этого хаоса, среди этого дыма и огня, среди этих тел и этой крови, стоял Гадр. Он стоял, как хозяин, как победитель, как тот, кто пришёл, чтобы взять то, что считал своим. Его лицо было спокойным, почти мечтательным, и он смотрел на разрушение, которое он принёс, с удовлетворением, которое граничило с наслаждением. Он был молод, но в его глазах не было юности. Была только холодная, расчётливая жестокость, которая не знала границ.

— Увезите их, — сказал он, указывая на Фир и Голда. Его голос был низким, мелодичным, как шипение змеи, и в нём слышалась та же лёгкая, почти ласковая интонация, с которой он говорил о крови и смерти. — Девочку и призрака — в Тирагу. Остальных — добить. Я хочу, чтобы на этом месте не осталось ничего, что могло бы напомнить о том, что здесь когда-то была жизнь.

Его воины повиновались. Они подхватили Фир, которая была без сознания, и Голда, который был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и потащили их к ждущим зауролофам. Кхат, видя это, попытался встать, но его ноги не слушались, и он упал, чувствуя, как его тело, израненное и измученное, отказывается подчиняться. Он попытался закричать, но в горле застрял ком, и он не мог произнести ни звука. Он только смотрел, как сестру увозят, как её тело, хрупкое и беззащитное, исчезает вдали, среди дыма и огня.

И когда последние всадники Гадра скрылись за горизонтом, когда последний крик затих в лесу, наступила тишина. Тишина, которая была громче любого взрыва, тишина, которая давила на плечи, как тяжелый груз, тишина, в которой можно было услышать только стук собственного сердца и далекий, едва уловимый вой ветра, который, казалось, оплакивал всех, кто пал в этот день.

Кхат поднял голову. Он смотрел на небо, где два солнца, равнодушные и далёкие, продолжали свой путь, не обращая внимания на трагедию, которая разыгралась внизу. Он чувствовал, как его сердце, только что такое сильное и яростное, начинает затихать, как его мысли, только что такие чёткие и ясные, начинают путаться. Он чувствовал, как тьма, мягкая и убаюкивающая, начинает окутывать его сознание, обещая покой и забвение.

Но он не сдался. Он не мог сдаться. У него была клятва. Клятва, которую он дал себе, когда увидел, как увозят его сестру. Клятва, которую он дал себе, когда увидел мертвые глаза Схика. Клятва, которую он дал себе, когда почувствовал, как последняя искра его племени гаснет в его груди.

Он не умрёт. Он выживет. Он найдёт способ. Он отомстит.

Собрав остатки своих сил, он пополз по земле, оставляя за собой кровавый след. Он полз мимо тел своих друзей, мимо обломков шатров, мимо всего, что когда-то было его домом. Он полз к телу Голда, которое лежало неподалёку, неподвижное и безжизненное. Он подполз к нему и перевернул его на спину. Голос был слабым, но он дышал. Он был жив.

Кхат посмотрел на него, на этого призрака из прошлого, на этого человека, который принадлежал к другому миру, к той самой эпохе, которую его народ называл «временем богов». Он не знал, зачем этот человек здесь, не знал, какую роль он сыграет в его судьбе. Но он знал одно: этот человек нужен ему. Нужен, чтобы найти сестру. Нужен, чтобы понять, что произошло. Нужен, чтобы отомстить.

Он наклонился к его лицу и прошептал, его голос был хриплым и сломанным, но в нём звучала та же несгибаемая воля, которая была у него всегда:

— Ты будешь жить, призрак. Ты будешь жить, чтобы помочь мне. Я не дам тебе умереть. Я не дам умереть никому из нас. Мы выживем. Мы найдем их. И мы отомстим.

Он поднял голову и посмотрел на горизонт, туда, где исчезли всадники Гадра. Там, вдали, за бескрайним морем папоротникового леса, ждала Тирага. Чёрные башни, возвышающиеся над миром, как зубы гигантского хищника. Золотые клетки, в которых его сестра будет жить, как пленница, как игрушка, как ключ. Он чувствовал это. Чувствовал каждой клеткой своего тела.

Он встал. Его тело дрожало, его раны кровоточили, но он стоял. Он стоял, как скала, как утёс, который выдерживает натиск волн. Он стоял, и в его глазах горел огонь. Огонь, который не мог погасить ни ветер, ни дождь, ни время. Огонь мести.

Он посмотрел на Голда, который начинал приходить в себя, его глаза открывались, и в них был тот же страх и растерянность, которые были у него в первый момент пробуждения. Кхат протянул ему руку, свою огромную, сильную руку, покрытую шрамами и кровью.

— Вставай, призрак, — сказал он, и его голос был твёрдым, как камень. — Нам нужно идти. Мы не можем оставаться здесь. Они вернутся. Или придут другие. Мы должны уйти. Мы должны найти союзников. Мы должны вернуть мою сестру.

Голд посмотрел на него. Он видел в его глазах ту же решимость, которая была у него в момент, когда он сражался с Гадром. Он чувствовал, что этот человек не сдастся. Что он будет бороться до конца, даже если это будет стоить ему жизни. И он, чувствуя, как его собственное тело начинает оживать, как его мысли, только что такие запутанные и темные, начинают проясняться, кивнул.

— Я с тобой, — сказал он, и его голос был слабым, но в нём слышалась та же решимость, что и в голосе Кхата. — Я не знаю, что мы найдём. Я не знаю, сможем ли мы вернуть её. Но я пойду с тобой. Потому что другого выбора нет.

Они поднялись. Два изгоя, два выживших, два человека, которые потеряли всё, но не потеряли надежду. Они стояли среди руин своего мира, и их глаза смотрели в будущее, которое было тёмным и неопределенным, но которое обещало одно: месть. И они двинулись в путь.