САДОВОДЫ: Брошенные Миры.

ГЛАВА 6: ТИРАГА — ЧЁРНЫЕ БАШНИ И ЗОЛОТЫЕ КЛЕТКИ

Дорога в Тирагу была долгой и мучительной. Фир, связанная и без сознания, лежала на спине зауролофа, и её тело, хрупкое и беззащитное, покачивалось в такт шагам ящера. Она не знала, сколько прошло времени — часы, дни, недели. Она только чувствовала, как её тело, израненное и уставшее, медленно заживает, как её сознание, сначала темное и пустое, начинает проясняться, как её «дар», её связь с землёй, медленно возвращается к ней, наполняя её ощущениями, звуками, образами.

Сначала она видела сны. Сны о доме, о племени, о брате. Сны о том, как они бегают по лесу, как смеются, как играют в охотников. Сны о Схике, который сидит у костра и рассказывает им сказки о богах и героях. Сны о мире, который был таким большим и прекрасным, таким живым и дышащим. А потом эти сны сменялись кошмарами. Кошмарами о дыме и огне, о криках и крови, о том, как её брат падает, сражённый ударом дубины, как её народ умирает на её глазах, как она ничего не может с этим сделать.

Когда она, наконец, открыла глаза, она увидела Тирагу.

Город был не просто городом. Это была крепость, выросшая из руин Старого Мира, как гриб из гниющего дерева. Черные башни, сложенные из обожженной глины и обломков древнего бетона, вздымались к небу, и на их вершинах горели костры, которые не гасли никогда. Они были похожи на огромные факелы, вонзённые в землю, и их свет, багровый и пульсирующий, освещал окрестности на много километров вокруг, создавая иллюзию вечного заката. Внизу, в тени этих башен, теснились хижины рабов и ремесленников, построенные из глины, дерева и костей животных, и их крыши, покрытые мхом и сушеной травой, казались серыми и безжизненными, как камни, на которых они стояли. А в центре, на возвышении, стоял дворец правителя — единственное здание, которое было украшено не только страхом, но и золотом. Его стены были покрыты резьбой, изображающей сцены битв и завоеваний, а на вершине его башен развевались знамёна с символом племени Теней — черным солнцем, которое, казалось, поглощало свет.

Когда Фир впервые увидела Тирагу, она подумала, что это гнездо гигантского хищника. Город был построен вокруг кратера потухшего вулкана, и его стены, казалось, росли из самой земли, как зубы из пасти. Внутри кипела жизнь: тысячи людей, ящеров, рабов, воинов, торговцев, жрецов. Воздух был тяжелым от запахов кожи, металла, пота, дыма и чего-то сладкого, что, как потом узнала Фир, было запахом крови, которой кормили боевых ящеров. Этот запах был густым и липким, он проникал в легкие, оседал на коже, и его нельзя было смыть ни водой, ни ветром. Он был частью этого места, его душой, его сущностью.

Гадр привёз её в триумфе. Он сидел на своём кархародонтозавре, его лицо было спокойным и надменным, а она шла рядом, привязанная веревкой к седлу, босиком по острой гальке, которая впивалась в её ноги, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Люди выходили из домов, чтобы посмотреть на неё. Они стояли вдоль улиц, их лица были любопытными и жестокими, и они шёпотом обсуждали её, как диковинного зверя, как трофей, который привез их вождь. Кто-то бросал в неё камни, кто-то — цветы. Фир не поднимала головы. Она шла, глядя под ноги, и чувствовала, как грязь Тираги въедается в её кожу, как запах крови и дыма наполняет её лёгкие, как её «дар», её связь с землёй, начинает слабеть, заглушающая этим чуждым, враждебным местом.

Во дворце её отвели в комнату, которая была больше, чем весь шатёр её племени. Стены были обиты шёлком, пол устлан шкурами белых медведей, на столе стояли блюда с фруктами, которых она никогда не видела. Это была клетка. Золотая, красивая, но клетка. Служанка, молодая женщина с глазами, которые давно перестали плакать, помогла ей помыться и переодеться. Она была тихой и услужливой, как тень, и её движения были механическими, как у куклы. Фир смотрела на неё, и в её глазах не было жизни. Была только пустота.

— Не смотри на него так, — прошептала служанка, когда Фир уставилась на дверь, за которой скрылся Гадр. Её голос был тихим и дрожащим, как у человека, который боится, что его услышат. — Он слышит всё. И он не прощает.

— Как тебя зовут? — спросила Фир.

— Элла, — ответила служанка, и её глаза, только что пустые, на мгновение вспыхнули искрой жизни.

— Элла, — повторила Фир, запоминая имя. — Ты тоже пленница?

Элла опустила глаза. — Все здесь пленники. Только некоторые носят цепи на шее, а другие — на душе. Я здесь уже три года. Меня привезли из племени, которое Гадр уничтожил. Мои родители погибли, брата забрали в рабство. Меня оставили здесь, чтобы я прислуживала знатным пленницам. Но я не знатная. Я просто... тень. Тень, которая помогает другим теням выжить.

Фир смотрела на неё, и в её сердце зажглась искра. Искра надежды, которая была такой слабой и хрупкой, но которая всё ещё горела. Она знала, что не одна. Что есть другие, такие же, как она, которые страдают, и которые хотят свободы. И она знала, что, возможно, они могут помочь друг другу.

Первая встреча с Гадром в его «лаборатории» произошла через три дня. Это было помещение, вырубленное в теле титанозавра, который служил передвижной крепостью. Гадр называл его «сокровищницей». Там хранились артефакты Старого Мира, которые его разведчики находили в руинах: роботы-дроиды с потухшими глазами, голографические карты, проецирующие исчезнувшие города, оружие с разряженными батареями, лежащее в пыли, как мёртвые змеи. Это была не просто коллекция — это была мавзолей. Мавзолей мира, который погиб, и который Гадр хотел воскресить, чтобы подчинить себе.

— Вот видишь, они знали силу, но боялись её, — говорил Гадр, показывая на ружье с солнечной батареей, которая едва тлела. — Они запирали её в коробки, ставили пароли, создавали протоколы. Я же хочу выпустить её на волю. Я хочу использовать её, чтобы создать мир, в котором не будет слабых, в котором не будет страха, в котором не будет боли. Мир, где только сильные правят, а слабые служат. Мир, где я — бог.

Он подходил к ней близко, и она чувствовала запах его кожи — запах металла и каких-то экзотических масел, которыми он натирал свои доспехи. Его глаза, холодные и голодные, смотрели на неё, как на предмет, как на инструмент, который нужно настроить и использовать.

— Твои золотые глаза... ты видишь ток жизни. А что, если ты сможешь не просто видеть, но и перенаправлять его? Оживлять мертвые машины? Заряжать оружие силой самой планеты? Ты не просто шаманка, Фир. Ты — ключ. Ключ к силе, которая может изменить мир. И я сделаю тебя сильной. Я сделаю тебя такой, какой ты должна была быть.

Он заставлял её «чувствовать» артефакты. Он приносил их в её комнату, раскладывал на столе и попросил ее прикоснуться к ним, описать их энергию, сказать, что она чувствует. И Фир, скрывая растущую мощь, притворялась, что у нее получается плохо. Она научилась контролировать свой дар — не подавлять его, но дозировать, выдавая ровно столько, сколько нужно, чтобы Гадр не заподозрил её в обмане. Она притворялась слабой, притворялась, что не понимает, что от неё хотят, притворялась, что её дар — это проклятие, а не благословение.

Но втайне она училась. Она почувствовала, как слабый ток из её рук мог заставить дрогнуть стрелку на каком-то приборе. Она начала понимать: её дар был связан не с биологией, а с самим полем планеты, искаженным Катаклизмом. Она была не просто мутантом, не просто эволюционным скачком. Она была ответом природы на вызов, брошенный технологией. И она могла использовать этот дар не только для того, чтобы чувствовать, но и для того, чтобы изменять. Она могла перенаправлять потоки энергии, могла заряжать мёртвые машины, могла... убивать.

Она не знала, как это сделать, но она чувствовала, что это возможно. Что её дар — это не просто ключ, но и оружие. И она знала, что когда-нибудь она использует его, чтобы освободиться. Чтобы отомстить. Чтобы вернуться к брату.

Однажды, когда Гадра не было, к ней подошла старая служанка, которую звали Мала. Она была из народа Инков — горных строителей, хранителей древних тайн. Её лицо было изрезано морщинами, как карта давно исчезнувшей страны, но глаза смотрели ясно и остро. В них была та же искра жизни, которую Фир видела в глазах Эллы, но более глубокая, более мудрая, более древняя.

— Ты та, кто слышит землю, — сказала Мала, и это был не вопрос. Она говорила это с той же уверенностью, с которой говорит человек о том, что знает точно. — Я знала таких. В моём народе их называли «уака». Мосты между мирами. Они могли видеть то, что скрыто, могли слышать то, что молчит, могли чувствовать то, что не имеет формы. Они были священными и проклятыми одновременно.

— Я не знаю, что это значит, — ответила Фир.

— Это значит, что ты опасна. Для них. — Мала кивнула в сторону, где за стенами дворца кипела жизнь Тираги. — И поэтому они держат тебя в золоте, а не в цепях. Но цепи есть, девочка. Просто они невидимы. Они сделаны из страха, из одиночества, из надежды, которая умирает каждый день. Ты должна разорвать их. Ты должна найти свой путь.

Мала рассказала Фир о «Сердце Горы» — месте, которое её народ считал священным. Там, в недрах горы Спящего Грома, спали железные птицы и жил дух, поющий тишиной. Гадр искал это место. Он хотел заставить дух петь для него. И песня эта, по словам Малы, могла убить мир. Или изменить его навсегда. Она могла пробудить древние машины, которые спали в недрах земли, и выпустить их на свободу. И тогда ничто не сможет остановить Гадра.

— Ты должна остановить его, — сказала Мала, сжимая руку Фир. Её пальцы, узловатые и тёплые, сжимали её запястье с такой силой, что Фир почувствовала, как её кровь застывает. — Ты — ключ. Но ключ может не только открывать, но и запирать. Навсегда. Ты должна найти способ. Ты должна найти своего брата. Он жив. Я чувствую это. Он идёт за тобой. Он не оставит тебя. И когда он придёт, вы должны быть готовы. Вы должны быть сильнее, чем они.

Фир смотрела на старую женщину, и в её сердце зажглась новая искра. Искра надежды, которая была сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего, что она чувствовала. Она знала, что Кхат жив. Она чувствовала это сквозь «нить жизни», которая связывала их. Она чувствовала, что он идёт за ней, что он не сдался, что он будет бороться до конца. И она знала, что должна быть готова. Должна быть сильной. Должна выжить. Ради него. Ради их народа. Ради мира, который они потеряли, но который можно вернуть.

Она посмотрела на свои руки. На них всё ещё были видны следы веревок, которые впивались в её кожу. Но под ними, глубоко внутри, пульсировала сила. Сила, которую она только начинала понимать. Сила, которая была её даром и её проклятием. И она знала, что однажды она использует эту силу, чтобы освободиться. Чтобы отомстить. Чтобы вернуться домой.

ГЛАВА 7: СОЮЗ ИЗГНАННИКОВ, РОЖДЕННЫЙ В КРОВИ

Они шли три дня. Три дня Кхат, раненый, но не сломленный, вел Голда, который едва держался на ногах. Три дня они пробирались сквозь чащу папоротникового леса, где каждый шаг мог стать последним, где тени скрывали хищников, а воздух был наполнен запахом смерти и гниения.

Кхат двигался с той особенной, звериной грацией, которая была у него с детства. Его тело, покрытое шрамами и ранами, не обращало внимания на боль, его мышцы, натренированные годами охоты, не знали усталости. Он шел, как призрак, бесшумно и быстро, и его глаза, темные и глубокие, сканировали пространство в поисках угрозы. Он слышал каждый шорох, каждый треск, каждый вздох леса, и он знал, что этот лес не прощает ошибок. Он был не просто местом, где обитали звери и птицы. Он был живым существом, дышащим, чувствующим, помнящим. И он помнил кровь, которая пролилась на его землю.

Голд шел за ним, спотыкаясь и задыхаясь. Его тело, привыкшее к стерильному воздуху криокамеры, не могло адаптироваться к этому густому, влажному, насыщенному кислородом воздуху. Его лёгкие горели, его мышцы дрожали, его разум, еще не оправившийся от шока пробуждения, был переполнен образами, звуками, запахами, которые он не мог обработать. Он чувствовал, как его сознание, только что такое ясное и четкое, начинает путаться, как его мысли, только что такие логичные и связные, начинают распадаться на обрывки.

Но он не сдавался. Он знал, что если он остановится, если он упадет, то не встанет. Он знал, что этот человек, этот дикарь с глазами, горящими яростью, не оставит его. Он знал, что его единственный шанс на выживание — идти вперед, даже если его ноги отказываются слушаться, даже если его сердце готово выпрыгнуть из груди.

Они двигались на северо-восток, в сторону гор, которые на горизонте казались синими зубами, вздувшимися в небо. Кхат знал эти земли — когда-то он охотился здесь с отцом, и память, звериная и надежная, вела его по тропам, которые не видели людей много лет. Это были тропы, которые знали только звери и охотники, тропы, которые вели через болота, где вода была черной и вязкой, и где жили существа, которых никто не мог назвать по имени. Он шел по ним, как по карте, выгравированной в его сознании, и его ноги, привыкшие к этой земле, находили опору там, где Голд видел только опасность.

Мир вокруг был враждебен и прекрасен. Гигантские стрекозы с размахом крыльев в три метра кружили над болотами, охотясь на мелких ящериц, их крылья, переливающиеся всеми цветами радуги, создавали причудливую игру света и тени. Стая пернатых велоцирапторов, привлеченных запахом крови, выслеживала их два дня, и только ночной переход через горную реку спас их от гибели. Эти звери были умными и жестокими, их тела были покрыты перьями, которые переливались на солнце, как металл, и их глаза, желтые и холодные, смотрели на них с голодом, который не знал границ. Кхат слышал их крики, резкие и пронзительные, и знал, что они идут за ними, что они ждут момента, когда он ошибется, когда он упадет.

Пурпурные закаты, длившиеся часами, окрашивали небо в цвета старой раны, а потом наступала ночь, черная и плотная, как деготь, полная шорохов и криков, которые заставляли волосы вставать дыбом. В этой ночи, в этой темноте, Кхат чувствовал себя как дома. Он вырос в этой темноте, он знал ее язык, ее голоса, ее тайны. Он знал, что ночь — это время охотников, и он был охотником. Он был тем, кто идет за добычей, а не тем, кто ждет, когда его найдут.

На третью ночь они остановились в пещере, вход в которую был скрыт водопадом. Вода, холодная и прозрачная, падала с высоты двадцати метров, создавая завесу, которая скрывала их от внешнего мира. Кхат добыл огонь трением — для Голда это было чудом, сравнимым с ядерным синтезом. Он смотрел, как этот дикарь, этот человек, который жил в мире, где не было технологий, создает огонь из ничего, из двух кусков дерева и сухой травы, и его разум, привыкший к сложным механизмам и алгоритмам, отказывался верить в то, что он видел. Пламя, маленькое и дрожащее, осветило стены пещеры, покрытые древними рисунками — мамонты, саблезубые тигры, люди с копьями. Время стерло краски, но не стерло память. Эти рисунки были старше, чем любая цивилизация, которую знал Голд, и они рассказывали истории, которые не были записаны ни в одной книге.

Голд сидел у огня, сжимая раненое плечо. Рана, обработанная травами, которые Кхат собрал на берегу, начинала затягиваться, но боль все еще была острой. Он смотрел на своего спасителя — огромного, молчаливого человека, который точил обломок своего копья о камень, и пытался осмыслить то, что с ним произошло. Этот мир был не просто чужим. Он был невозможным. Он был тем, что его наука, его знания, его технология считали вымершим миллионы лет назад. И все же он был здесь, перед ним, реальный и живой, и он дышал, и он чувствовал, и он боялся.

— Расскажи мне о своем мире, — сказал Кхат, не поднимая глаз. Его голос был низким и ровным, как гул земли, и в нем не было любопытства. Была необходимость. Необходимость понять, кто этот человек, зачем он здесь, и как он может помочь ему вернуть сестру. — О том, что было до... до всего.

Голд помолчал. Ему было трудно говорить — не только из-за боли, но и потому, что эти воспоминания были слишком далекими, слишком чужими. Они принадлежали другому человеку, другому времени, другому миру. Миру, который он потерял и который, возможно, никогда не вернуть.

— Мы думали, что мы боги, — сказал он наконец, и его голос был тихим, как шепот. — Мы летали между звездами, мы перекраивали материю, мы создавали жизнь. Мы думали, что мы победили саму смерть. Но мы проиграли. Мы проиграли, потому что забыли, что мы всего лишь люди. Мы забыли, что сила, которую мы создали, может уничтожить нас. Мы забыли, что за каждым нашим шагом стоит чья-то жизнь, и что мы не имеем права играть с ней.

— Как вы проиграли? — спросил Кхат, и его голос был жестким, как сталь. Он не понимал этого мира, но он чувствовал, что его история важна. Что она может объяснить то, что происходит сейчас. Что она может дать ему ответы, которые он ищет.

— Мы построили «Пульсар», — сказал Голд, и его голос стал тише, как будто он боялся, что его услышат. — Устройство, которое должно было управлять энергией планеты. Мы думали, что сможем контролировать природу, сделать ее безопасной, предсказуемой. Мы думали, что мы сможем спасти мир, который сами же и разрушили. Но природа... она не терпит контроля. Что-то пошло не так. Вспышка. И мир, который мы знали, исчез. А мы, те, кто выжил, превратились в... — он посмотрел на свои руки, все еще бледные, но уже не такие чужие, — в призраков. В тени того, кем мы были. В напоминание о том, что гордыня — это не сила, а слабость.

Кхат поднял голову. В его глазах, темных и глубоких, отражался огонь. Он не понимал всех этих слов — «Пульсар», «энергия», «контроль». Но он понимал суть. Он понимал, что этот человек, этот призрак из прошлого, несет в себе знание, которое может быть опасным. Которое может убить. Или спасти.

— Моя сестра... — сказал он, и его голос дрогнул. — Она как этот ваш «Пульсар»? Она тоже может... контролировать? Она тоже может... уничтожить?

Голд посмотрел на него. Он видел страх в его глазах, страх за сестру, страх за мир, который он знал. И он знал, что должен сказать правду, какой бы горькой она ни была.

— Она — ключ к нему, — сказал он, и его голос был твердым, но мягким. — Ее ДНК... она эволюционировала, чтобы гармонизировать с новым энергетическим полем планеты. Если Гадр научится использовать ее, он сможет активировать «Пульсар» как оружие. И тогда... тогда он сможет уничтожать города. Горы. Целые регионы. Он сможет переписать реальность по своему желанию. Он сможет стать богом, которого этот мир не заслуживает.

Кхат сжал обломок копья так, что костяшка побелела. Его лицо, только что такое спокойное, исказилось яростью, и в его глазах зажглось пламя, которое не мог погасить ни один ветер. Он чувствовал, как его тело, только что такое уставшее, наполняется новой силой. Силой гнева. Силой мести. Силой любви к сестре, которую он должен спасти.

— Мы не допустим этого, — сказал он, и его голос был твердым, как камень. — Мы найдем ее. Мы остановим его. Мы сделаем все, что нужно.

— Мы не сможем остановить его в одиночку, — сказал Голд, и его голос был спокойным, но в нем слышалась та же решимость, что и у Кхата. — Нам нужны союзники. Люди, которые знают эти земли, которые могут сражаться. Ты говорил о степняках...

— Дети Ветра, — кивнул Кхат, и в его голосе появилась новая нотка. — Они никому не подчиняются. Они живут по своим законам, они поклоняются своим богам, они не признают власти Гадра. Но они не любят чужаков. Они убьют нас, если мы подойдем слишком близко. Они не верят в слова — они верят в силу. Они верят в кровь и огонь. И если мы хотим, чтобы они нас услышали, мы должны доказать, что мы достойны их внимания.

— Тогда нам нужно предложить им то, что они не смогут отвергнуть, — сказал Голд, и в его глазах зажглась искра. Искра надежды. Искра плана. — Нам нужно предложить им знание. Знание, которое может сделать их сильнее. Знание, которое может помочь им выжить в этом мире. Знание, которое я могу им дать.

Кхат посмотрел на него, и в его глазах, темных и глубоких, зажглось что-то новое. Не недоверие, не страх, а... надежда. Надежда, которая была такой слабой и хрупкой, но которая все еще горела. Он знал, что этот человек, этот призрак из прошлого, может быть их спасением. Может быть тем, кто приведет их к победе. Может быть тем, кто поможет ему вернуть сестру.

— Тогда мы идем в степь, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Мы найдем Детей Ветра. И мы предложим им наш союз.

ГЛАВА 8: СТЕПЬ, ГДЕ ВЕТЕР ГОВОРИТ НА ЯЗЫКЕ КРОВИ

Кхат и Голд пересекли предгорья и вышли в бескрайнюю степь. Это был мир, который невозможно было описать словами, мир, который был старше, чем любая цивилизация, и который хранил в себе тайны, которые никто не мог разгадать.

Трава, серебристая полынь и ковыль, колыхалась под ветром, создавая иллюзию моря — бесконечного, безбрежного, которое уходило до самого горизонта и сливалось с небом. Это море было живым, дышащим, шепчущим. Каждая травинка, каждый стебель, каждый лист были частью этого шепота, и когда ветер пробегал по степи, он нес с собой истории, которые не были записаны ни в одной книге. Истории о битвах, о любви, о смерти, о возрождении. Истории, которые знала только степь и те, кто умел слушать.

Солнце, яростное и беспощадное, выжигало все, что не могло спрятаться в тени. Его лучи были острыми, как иглы, и они пронзали кожу, оставляя на ней следы, которые не заживали днями. Воздух звенел от криков птеродактилей, которые кружили высоко в небе, высматривая добычу, и от топота огромных стад цератопсов, которые двигались на юг, к сезонным пастбищам. Земля дрожала под их ногами, и этот дрожь, глубокая и ритмичная, была как пульс самой планеты, как ее дыхание, как ее голос.

Здесь, в степи, Кхат чувствовал себя чужим. Он вырос в лесу, где каждый шаг нужно было проверять, где опасность могла скрываться за каждым деревом. Здесь же опасность была видна за много миль, но это не делало ее менее страшной. Он видел, как вдали, на горизонте, поднимались столбы пыли, как стаи хищников кружили над добычей, как земля, сухая и потрескавшаяся, ждала дождя, который не приходил годами. Он чувствовал, что этот мир не прощает слабости, что только сильные и быстрые могут выжить здесь, и что он должен быть готов к тому, чтобы показать свою силу.

— Их называют «Ундэрн Чоно» — Дети Небесного Волка, — сказал Кхат, указывая на дымок далекого стойбища. Его голос был низким и напряженным, и в нем слышалась та же настороженность, которая была у него с детства. — Они не любят чужаков. Они верят, что чужаки приносят несчастье, что они отравляют землю и крадут души их предков. Твой план должен быть безупречным. Если мы ошибемся, они убьют нас. Не спросив, не выслушав, не дав шанса.

План Голда был безумен. Но в этом мире, где сила решала все, безумие иногда было единственным способом выжить. Он знал, что слова не имеют значения для Детей Ветра. Они верят только в дела, в поступки, в то, что можно увидеть и потрогать. И он знал, что единственный способ заставить их слушать — показать им, что он может быть полезен. Что он может дать им то, чего у них нет. Что он может сделать их сильнее.

Они намеренно спугнули стадо цератопсов. Три десятка огромных, рогатых ящеров, приведенных в ярость криками и запахом человека, рванули вперед, ломая кусты, поднимая тучи пыли. Они неслись прямо на стойбище, и Кхат, стоя на вершине холма, видел, как всадники на ящерах-велоцирапторах — низкорослых, но невероятно быстрых — вылетают навстречу стаду, пытаясь его отогнать. Воины Детей Ветра были искусны в своем деле. Они двигались как единое целое, их копья сверкали на солнце, и через несколько минут стадо, обезумевшее от боли и страха, изменило направление и унеслось прочь.

Но Кхат и Голд уже были окружены. Всадники на велоцирапторах — ящерах, похожих на гигантских страусов, но с пастями, полными зубов, — сомкнули кольцо. Их лица, покрытые татуировками, были непроницаемы. Копья, направленные на чужаков, были остры, как иглы, и их наконечники, сделанные из обсидиана и кости, блестели на солнце, обещая смерть.

Кхат, вместо того чтобы драться, опустил оружие. Его руки, огромные и сильные, медленно разжались, и копье упало на землю. Это был жест, который понимали все воины этого мира: я не хочу вражды. Я пришел с миром. Я пришел, чтобы говорить.

— Мы принесли весть о Тени, что движется с юга! — прокричал он на языке жестов и обрывков слов, которым учил его Схик. — Тень, которая пожирает степи! Тень, которая не знает пощады! Тень, которая придет за вами, если вы не будете готовы!