Стеша и Боня: История одной печати

Кот помолчал. В комнате стало совсем тихо, слышно было лишь, как ветер играет с занавеской, да где-то в стойле переступает копытами Буц.

— Память, — сказал он наконец. — Очень старую. Такую, какая бывает у земли. Или у камней, которые помнят, как умирали моря. Он помнит то, что забыли люди. Он хранит это в своей крови.

— И что же он помнит?

— Степь, — Бонифаций приподнял голову, и в его глазах загорелся далекий, древний огонь. — Когда она была другой. Когда по ней бегали не лошади. А те, кто был раньше. Те, кто мог летать, как птицы, и дышать, как драконы.

— Кто раньше?

Кот посмотрел на нее долгим, испытующим взглядом. В его янтарных глазах отражался лунный свет, и он казался не просто котом, а чем-то гораздо большим, чем старый друг, чем фамильяр. Он казался стражем, поставленным у врат в иной мир.

— Ты слишком много вопросов задаешь перед сном, Стеша. Иди спать. Завтра я все расскажу. А может, и не я.

— Кто?

— Буц. Или твоя мать. Или сама степь. — Он снова положил голову на лапы, и его голос стал тихим, как шепот. — У нее есть голос, Стеша. Ты просто не слышишь его. Пока.

Стеша вздохнула, повернулась на бок и закрыла глаза. За окном стрекотали сверчки. Где-то в стойле переступал копытами Буц. В доме, в соседней комнате, тихо дышала во сне Лиля.

А мама — Лариса — все еще не спала. Стеша слышала ее шаги на кухне, звяканье чугунка, тихое пение. Старую песню, которую она напевала каждый вечер, когда ее руки были заняты делом. И в этой песне — тягучей, как степной ветер, как тоска самого мира — пряталось что-то древнее. Что-то, что Стеша слышала с детства, но никогда не понимала. Это была песня о потере, о разлуке, о надежде, которая не умирает.

Она уснула под этот напев, убаюканная голосом матери и дыханием степи. И во сне ей снова приснились золотые, бескрайние луга и женщина в шляпе-мухоморе. Только теперь она стояла ближе.

— Ты близко, — сказала женщина. — Ты почти пришла. Продолжай искать, Степанида. Не останавливайся.

Первый свет над степью

Рассвет пришёл не как обычно — не с первыми лучами солнца, а с дыханием. Стеша проснулась от того, что воздух в комнате изменился. Он стал плотнее, слаще, наполненный запахом росы, мокрой травы и свежего хлеба, который уже стоял в печи. Где-то за окном пели жаворонки — их трели были такими чистыми и звонкими, что, казалось, они пронзали само небо.

Она открыла глаза. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая степь в нежные розовые и золотые тона. Трава за окном была покрыта каплями росы, которые сверкали, как тысячи мелких бриллиантов. Где-то вдалеке, у самого горизонта, степь сливалась с небом, и невозможно было понять, где кончается земля и начинается небо.

Бонифация на подушке не было. Стеша села, зевнула, потянулась, чувствуя, как хрустят суставы после долгой дороги. Она накинула лёгкую кофту, натянула джинсы и босиком вышла в коридор.

В доме уже кипела жизнь. Из кухни доносились голоса — Лариса и Лиля о чём-то разговаривали, смеялись. Смех Лили был звонким, как колокольчик, и Стеша почувствовала, как от этого звука внутри разливается тепло.

— Стеша, ты встала? — крикнула Лиля, увидев её. Её голос был полон радости, почти визгливой от нетерпения. — Мама испекла блины! Иди скорей, а то я всё съем!

Стеша улыбнулась и пошла на кухню. Но на пороге она остановилась.

Бонифаций сидел на столе, посреди расстеленной скатерти, и смотрел на Ларису. Не как кот смотрит на человека, а как равный на равного, как существо, которое знает цену словам и молчанию. А Лариса смотрела на него. Они не говорили. Просто смотрели друг на друга, как два старых воина, которые встретились после долгой разлуки и узнали друг в друге нечто знакомое. Нечто, что лежало за пределами слов.

— Доброе утро, — сказала Стеша, нарушая тишину.

Лариса перевела на неё взгляд, и её лицо снова стало обычным — тёплым, чуть уставшим от бессонной ночи, но приветливым. Она улыбнулась, и морщинки у глаз собрались в лучики.

— Садись, — сказала она, кивая на табуретку. — Блины стынут. И молоко парное, от Зорьки.

И вдруг, глядя на Бонифация, она добавила, и в голосе её послышалась странная, почти металлическая нотка:

— Кот у тебя необычный, Степанида. Очень необычный. Я таких не видела. Даже в молодости, когда по степи ходили те, кого не должно быть.

— Обычный, мам, — соврала Стеша, и ложь обожгла ей горло. — Самый обычный. Просто чёрный. И умный.

Лариса не ответила. Она только налила в глиняную миску парного молока, поставила её на пол и сказала:

— Ешь, — сказала она, обращаясь к Бонифацию. — Ты, я вижу, устал с дороги. Дальняя дорога отнимает силы.

Кот посмотрел на неё долгим взглядом. В его янтарных глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли удивление. Потом он спрыгнул со стола, бесшумно приземлился на пол, подошёл к миске и начал пить. Молоко было тёплым, парным, и он пил его с той же грацией, с какой пьют воду древние звери.

И в этом жесте — простом, человеческом — было что-то важное. Примирение. Или начало чего-то, что только предстояло понять.

Вихрь по имени Лиля

Стеша не успела сделать и глотка чая, как в кухню влетел ураган.

— Стешка! — крик радости разнёсся по всему дому, звонкий, как серебряный колокольчик, и такой же чистый, без единой ноты фальши.

Лиля ворвалась в комнату, как вихрь, и Стеша даже не успела моргнуть, как младшая сестра уже висела у неё на спине, обхватив руками за шею, болтая босыми ногами. Она была лёгкой, как пёрышко, и от неё пахло сеном, росой и детством.

— Приехала! Приехала-приехала-приехала! — голос Лили звенел от счастья.

— Лиля! — Стеша засмеялась, пытаясь удержать равновесие. — Ты меня задушишь! Ты стала тяжелее!

— А я соскучилась! Я так соскучилась, что у меня даже зубы болели!

Девочка ловко спрыгнула, как кошка, и оказалась перед ней — растрёпанная, румяная, с двумя чёрными косичками, которые торчали в разные стороны, словно они жили собственной жизнью. На ней была простая хлопковая сорочка, вышитая по подолу мелкими красными цветами, и босые ноги, перепачканные в утренней росе и земле с грядок.

Лиле было четырнадцать, но выглядела она на все десять — маленькая, худенькая, с огромными зелёными глазами, которые сейчас сияли от счастья. Те же зелёные глаза, что и у отца. Тот самый маркер спящего дара, о котором когда-то шепталась бабушка.

Стеша посмотрела на неё и почувствовала, как внутри разливается тепло, как от горячего чая. Она протянула руку и потрепала сестру по макушке, чувствуя под пальцами шёлк её волос.

— Как ты выросла, — сказала она, и в голосе её послышалась лёгкая грусть. — Ты уже почти взрослая.

— Я не выросла! — Лиля возмущённо надула губы, но в глазах у неё плясали смешинки. — Я всё та же!

— Ты выше на полголовы, чем в прошлый раз. Я вижу.

— Это ты уменьшилась!

— Я не могла уменьшиться.

— Значит, ты усохла! — Лиля хихикнула и, увидев на столе кота, замерла. Её глаза расширились, и она приоткрыла рот. — Ой! А это кто?

Бонифаций сидел на печи, куда его усадила Лариса, и смотрел на девочку с любопытством. Он уже понял: перед ним существо чистое. Без тени зла, без скрытых мотивов. С искренней, незамутнённой радостью, которую носят только дети и те, кто сумел сохранить в себе детство.

— Это Боня, — сказала Стеша. — Мой кот.

— Кот? — Лиля подошла ближе, заглядывая в янтарные глаза. — Какой красивый! Он похож на маленькую пантеру. Можно его погладить?

— Можно, — ответила Лариса строго, но в голосе её послышалась лёгкая усмешка. — Только аккуратно. Он не простой. Сам видишь.

Стеша удивлённо посмотрела на мать. Та отвела взгляд, сделав вид, что занята мытьём посуды, но её руки слегка дрожали.

Лиля уже протянула руку и осторожно, как к чему-то бесценному, коснулась чёрной головы. Бонифаций не дёрнулся. Он прищурился, словно оценивая её, и… начал мурлыкать. Глубоко, утробно, как старый мотор.

— Слышишь? — восхитилась Лиля. — Он мурлыкает! Он меня любит! Он сразу меня полюбил, я знала!

— Он всех любит, — усмехнулась Стеша. — Он добрый. Просто у него такой вид, как будто он вот-вот съест тебя.

— Он мой! — Лиля подхватила кота на руки и прижала к груди, как плюшевую игрушку. — Я его не отдам! Он будет жить у нас!

— Лиля, — Лариса обернулась, строго приподняв одну бровь. — За столом не играть. И не тискать кота. Он гость. И он устал.

— Я не играю! Я знакомлюсь! Это важное дело — знакомство!

Девочка ещё крепче прижала Бонифация к себе, и кот, к удивлению Стеши, не сопротивлялся. Он только вздохнул с выражением древней мудрости, как будто говорил: «Я знал, что этот день настанет. Это неизбежно, как смена времён года».

— Лиля, отдай кота, — Лариса подошла и мягко, но настойчиво забрала Бонифация из рук дочери. Её пальцы были тёплыми и сильными. — Ему нужно отдохнуть с дороги. Иди, умойся и садись за стол. Блины остынут.

Девочка надулась, но спорить не стала. Она только бросила на кота прощальный взгляд, полный обожания, и добавила шёпотом:

— Я тебя ещё найду. Ты будешь моим другом. Я чувствую.

Бонифаций фыркнул, но в его янтарных глазах мелькнула искра — то ли одобрения, то ли смеха. Или древней, бесконечной мудрости.

Деревенская жизнь

Через час Стеша уже была в другой одежде. Джинсы и городская кофта остались в комнате. На ней теперь была простая льняная рубаха, заправленная в широкие штаны, и старые сапоги, которые она носила в деревне с детства. Сапоги были разношены, мягкие, и в них она чувствовала себя увереннее.

Она чувствовала себя иначе. Свободнее. Как будто сбрасывала с себя городскую кожу, как змея сбрасывает старую чешую, и становилась собой настоящей, той, которую знала только эта земля.

— Идём, — сказала она Бонифацию, который сидел на крыльце и грелся на утреннем солнце, жмурясь от удовольствия. — Я должна осмотреть скот.

— Скот, — повторил кот с лёгким удивлением, приоткрывая один глаз. — Ты ветеринар. Ты лечишь коров? Это серьёзная работа.

— И коз. И овец. И Буца, — Стеша улыбнулась, чувствуя, как от предвкушения работы внутри разливается спокойствие. — Ты не представляешь, как я люблю эту работу. Животные не врут. Если им плохо — они показывают. Если хорошо — тоже. В них нет той лжи, которая есть у людей.

Она направилась к хлеву, и Бонифаций побежал за ней, пружинистой, лёгкой походкой, которая была бесшумной, как у тени. Хлев был старым, добротным, из толстого тёмного дерева, которое хранило тепло даже в самые холодные ночи. Пахло сеном, навозом и молоком — густым, сладковатым, парным. И в этом запахе было что-то успокаивающее, как в колыбельной, которую поют в детстве.

Первым их встретил Буц.

Он стоял в отдельном стойле, повернув голову, и смотрел на вошедших огромными тёмными глазами. Его чёрная шерсть блестела на солнце, которое пробивалось сквозь щели в крыше, грива вилась тяжёлыми прядями, а ноздри вздрагивали, втягивая знакомый запах. Он узнал её сразу — по шагам, по дыханию, по тому, как пахла её одежда.

— Буц, — Стеша подошла к нему и положила руку на морду, чувствуя под ладонью его тёплую, бархатистую кожу. — Как ты себя чувствуешь? Скучал?

Конь фыркнул, коснулся её ладони тёплыми, мягкими губами и слегка качнул головой. Его глаза смотрели на неё с той древней мудростью, которая не поддаётся словам.

— Как всегда, — усмехнулась Стеша. — Красивый и гордый. Ты не меняешься, Буц. Ты как эта степь — вечный.

Она начала осматривать его: копыта, ноги, спину, шерсть. Всё было в порядке. Буц стоял смирно, иногда переступая с ноги на ногу, и казалось, что он даже гордится тем, что его осматривают первой. Он поднимал голову чуть выше, раздувал ноздри, как будто говорил: «Посмотри на меня, я лучший».

— Ты самый важный здесь, да? — спросила Стеша, почёсывая его за ухом, где он любил больше всего. — Самый красивый. Самый умный. Самый быстрый.

Буц кивнул. По-человечески. Медленно и важно, как старый король, который принимает дань уважения.

Стеша засмеялась, и смех её прозвучал в тишине хлева, как музыка.

— Коровы из-за этого иногда смеются над тобой, — сказала она шёпотом. — Правда, про себя. Они думают, что ты слишком важный.

Буц фыркнул и отвернулся, делая вид, что ему всё равно. Но Стеша видела, как его уши слегка дёрнулись. Он слышал. И ему было не всё равно.

Бонифаций сидел в углу, на охапке сена, и наблюдал. Он смотрел не на Буца — на коров. На тех, что стояли в соседних стойлах. Они жевали жвачку, лениво переступали с ноги на ногу, но в их глазах было что-то… странное. Что-то, что заставило его шерсть встать дыбом.

— Стеша, — позвал он тихо, и голос его был напряжённым.

— Ммм?

— Посмотри на них. На их глаза.

Стеша обернулась. Коровы смотрели на неё. Все. Восемь пар глаз, больших, влажных, тёмных. И в каждом взгляде было что-то, что она не могла объяснить. Не страх. Не любопытство. Понимание. Как будто они знали больше, чем говорили. Как будто они хранили в себе память о том, что случилось до них.

Стеша подошла к первой корове, протянула руку и коснулась её тёплого бока. Шерсть была мягкой, чуть влажной от утренней росы. И в тот момент, когда её пальцы коснулись кожи, она почувствовала это. Глубокая, древняя вибрация. Как будто земля под ногами дышала. И её дыхание проходило сквозь животных, сквозь стены, сквозь всё вокруг. Это была не просто магия — это была память самой земли, которая жила в каждом живом существе.

— Что это? — прошептала она, и голос её дрогнул.

Бонифаций подошёл к ней и сел рядом, его тёплый бок коснулся её ноги.

— Это магия, — сказал он. — Та, что живёт в земле. В степи. В корнях этого дома. Твоя мать чувствует её. И животные чувствуют. И ты тоже, Стеша. Ты просто не знала, как это называется.

Стеша опустила руку. Сердце её колотилось, но в груди разливался странный покой.

— Я не хочу магии, — сказала она, и голос её был твёрдым. — Я просто хочу помогать животным. Это моя работа. Это моё призвание.

— Ты помогаешь, — ответил кот, и в его голосе послышалась улыбка. — Твоя магия помогает. Ты просто ещё не знаешь, как это работает. Ты лечишь не руками, а душой. Так делала Ведана.

Он зевнул, показав розовый язык, и вышел из хлева на солнце, оставляя Стешу стоять среди коров, которые смотрели на неё с древним, немым пониманием. И ей казалось, что они вот-вот заговорят. Но они молчали. Пока.

Вечерний чай

Вечер встретил их лёгкой грозой. Она пришла неожиданно, как часто приходит в степи, когда небо, ещё минуту назад ясное, вдруг темнеет, наливается свинцом, и ветер приносит запах влажной земли и далёкой свежести. Сначала ветер, потом первые капли, тяжёлые, как монеты, упали на пыльную дорогу, оставляя тёмные круги.

Стеша сидела на крыльце, когда дождь начался. Бонифаций устроился у её ног, наблюдая, как капли барабанят по листьям старого клёна, и как Буц недовольно фыркает в стойле, чувствуя приближение непогоды.

— Идём в дом, — сказала Стеша, поднимаясь. — Мама, наверное, уже чай поставила. Она всегда ставит чай, когда начинается дождь. Говорит, что это успокаивает.

Они вошли в дом, и сразу же их встретил запах. Тёплый, густой, домашний — от него хотелось закрыть глаза и улыбнуться. Пахло рагу с картошкой, которое томилось в печи, свежей выпечкой и чем-то сладким, что уже доходило в русской печи, которая занимала полстены.

Самовар

На столе, в самом центре, стоял самовар. Старый, медный, пузатый, с потускневшими боками, в которых, как в старых зеркалах, отражался свет керосиновой лампы. Он тихо шумел, выпуская струйки пара, и казалось, что он дышит, как живое существо. Медные бока его были покрыты тонким узором — листьями и цветами, которые, если долго смотреть, начинали двигаться.

— Это бабушкин, — сказала Лариса, ставя рядом три глиняные чашки и одно блюдце. — Ещё Ведана его привезла. Говорят, из самого Петербурга. Он помнит многое.

Стеша замерла. Имя Веданы прозвучало в тишине как колокольный звон.

— Ведана? — переспросила она, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то странное. — Ты знала её?

Лариса помедлила. Её руки на мгновение замерли над чашкой, и Стеша заметила, как они слегка дрогнули. Потом она взяла полотенце и вытерла их, медленно, словно собираясь с мыслями.

— Знать не знала, — сказала она тихо, и в голосе её послышалась далёкая печаль. — Но слышала о ней. Много. От твоего деда. От моей матери. Она была… другой. Не как мы.

Она не добавила больше ничего, и Стеша не стала настаивать. Она знала мать: если Лариса не хочет говорить, лучше не давить. Правда придёт сама, когда будет готова.

На столе уже стояли тарелки. Рагу — густое, с крупными кусками мяса и моркови, от которого поднимался пар и пахло тимьяном и лавровым листом. Пирожки с малиной — румяные, с хрустящей корочкой, посыпанные сахарной пудрой, которая таяла на языке. И пряники. Домашние, с медовым вкусом и странным рисунком сверху — похожим на ветви или корни, которые, казалось, тянулись друг к другу.

— Садись, — Лариса кивнула Стеше на кресло-качалку у окна. — Ты сегодня устала. Дорога — это всегда испытание.

Стеша опустилась в старое кресло. Она сидела в нём с детства. Деревянные подлокотники были отполированы до блеска, обивка вытерлась, но качалка всё ещё работала — мягко, чуть скрипя, убаюкивая, как в колыбели. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, снимая усталость.

Лариса накинула на плечи вязаную шаль — серую, с крупными узорами, похожими на северное сияние, и села за стол. Лиля уже сидела на скамье, болтая ногами и с нетерпением поглядывая на пирожки. Её глаза горели от предвкушения.

— Ну что, — Лариса разлила чай по чашкам. Тёмный, крепкий, с лёгким запахом трав и мёда. — Собрались все. Хорошо.

Тишина за столом

За окном дождь всё ещё моросил, рисуя на стекле мокрые узоры, и ветер играл с ветвями клёна. Стеша качнулась в кресле, прижимая к себе горячую чашку. Внутри разливалось спокойствие, как от старого, доброго сна.

— Хорошо-то как, — сказала Лариса, отпивая чай, и в голосе её послышалась умиротворённость.

— Хорошо, — повторила Лиля, не отрываясь от пирожка. Она уже успела вымазаться малиновым вареньем, но никто не сделал ей замечания. В этом доме варенье не было преступлением.

Стеша смотрела на мать, на сестру, на Бонифация, который свернулся клубком на старой лежанке у печи, и чувствовала, как внутри разливается покой. Такой простой. Такой человеческий. Она пила чай, и вкус его был необычным — с мятой, липовым цветом и ещё чем-то, что она не могла определить. Тёплым и терпким, как сама степь за окном.

За окном сверкнула молния. Совсем близко, на горизонте. И почти сразу — гром. Глухой, далёкий, как будто сама земля вздохнула и перевернулась на другой бок.

— Гроза уходит, — сказала Лариса, прислушиваясь. — Завтра будет ясно. В степи всегда так: после дождя — солнце.

— А мы пойдём завтра в лес? — спросила Лиля, отодвигая пустую тарелку. — За ягодами? За грибами? Дедушка говорил, что в этом году много маслят.

— Может быть, — Лариса улыбнулась, и морщинки у глаз собрались в тёплые лучики. — Если ты поможешь мне с утра по дому. Надо прибраться, воды принести.

— Помогу! — Лиля подскочила, как на пружине. — Честно-пречестно! Я даже полы вымою!

Стеша улыбнулась и допила чай. Она поставила чашку на блюдце и посмотрела на Бонифация. Кот приоткрыл один глаз и посмотрел на неё. В его взгляде было что-то странное — одобрение? Или обещание? Он беззвучно шевельнул губами, и она поняла:

— Отдыхай, — сказал он одними губами, не издавая звука. — Завтра будет новый день. И он будет трудным.

Стеша кивнула и снова откинулась в кресле. Дождь стихал. Сверчки за окном начинали свою ночную песню, и ветер стихал, уступая место тишине. И в доме, среди тепла и уюта, она чувствовала себя в безопасности. Но она знала: это только затишье перед бурей.

Где-то там, в степи, ждал огненный конь. Где-то в прошлом спала древняя магия рода Симар. И её собственная сила — та, что лечила козу и пугала её саму — только начинала просыпаться, как семя, которое проросло через толщу земли.

Завтра. Завтра она начнёт искать ответы. А пока — чай, пряники, мама и сестра рядом. И кот, который мурлыкал у печи, охраняя её сон своей древней, безмолвной магией.

Пыточная камера

В Изнанке было не всё так хорошо.

Там, где фиолетовая луна никогда не заходила, а воздух пах озоном и древней горечью, в подземельях родового поместья Симар, стояла тишина. Тяжёлая, липкая, как застывшая смола, которая просачивалась сквозь камни и впитывалась в кости. Из неё вырывались только звуки — мерные, ритмичные, как удары метронома. И каждый из них сопровождался глухим стоном.

Свист. Удар. Вскрик.

Свист. Удар. Скрежет зубов.

Артель висел на цепях. Его руки были подняты над головой, прикованы к потолку массивными железными кольцами, а ноги едва касались каменного пола, вымощенного мраморными плитами, которые навсегда впитали в себя боль. Рубашка, когда-то белая, теперь превратилась в лохмотья, пропитанные кровью и потом, прилипшие к израненной спине. Тёмные волосы слиплись, закрывали глаза, но сквозь пряди виднелись зелёные зрачки — такие же, как у отца, но без холода.

В них была боль. И ярость. И что-то ещё, что Равтель не мог сломать. Упрямство. Или надежда.

— Ты упустил их, — Равтель стоял напротив, в идеальном чёрном фраке, без единой складки, без капли пота на лице. Он был безупречен в своей жестокости, как статуя, вырезанная изо льда.

Кнут в его руке был не простым — плетёным из чёрной кожи с вплетёнными серебряными нитями, которые светились слабым зелёным светом. Это была магическая плеть, выкованная в кузницах Изнанки, и каждый её удар оставлял не просто рану. Он оставлял память о боли. Магическую, глубокую, которая впивалась в плоть и не отпускала, пульсируя в каждой клетке, в каждом нерве.

— Ты никчёмная скотина, — продолжил он, занося кнут для нового удара. Его голос был ровным, почти спокойным, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее. — Слабый, бесполезный, как и твоя мать. Она тоже думала, что может перечить мне. И где она теперь?

Цепи звякнули. Артель дёрнулся, но не от удара — от слов. Его губы сжались, зубы скрипнули до крови, и он почувствовал, как металлический вкус разливается по языку.

— Не… трогай… мать, — выдавил он сквозь стиснутые челюсти, и голос его был хриплым, как будто он не пил несколько дней.

Равтель усмехнулся. Холодно, безжалостно, как человек, который давно забыл, что такое любовь. В его глазах мелькнула искра — не тепла, а презрения.

— Твоя мать была слаба, — сказал он, подходя ближе, и его шаги эхом отдавались в пустом помещении. — Она не умела защищать себя. Не умела защищать тебя. Она думала, что сможет спасти тебя своей любовью. И ты такой же. Слабый. Жалкий. Сентиментальный.

Он ударил снова — на этот раз по спине, где кожа уже была разорвана в клочья. Артель закричал. Негромко, сорванно, но не вырвался. Он молчал. Всегда молчал, когда отец бил. Потому что знал: если закричит громко, Равтель будет бить дольше. А если заплачет — то до смерти.

Ласет

В углу камеры, в самой глубокой тени, лежал змей. Маленький, почти незаметный, он свернулся в клубок, и его чёрная чешуя сливалась с мраком. Только глаза горели — два зелёных огонька, которые смотрели на хозяина с такой тоской, что казалось, он вот-вот заплачет.

Ласет не мог помочь. Он пытался, когда Равтель впервые пришёл сюда. Он бросился на него, шипел, кусался, обвивался вокруг его ног, пытаясь замедлить его, остановить. Но сила главы рода была слишком велика. Равтель отшвырнул его, как муху, и запер в магической клетке, которая теперь стояла в углу. Невидимая, но твёрдая, как камень. Сделанная из чистого, концентрированного холода.

Ласет бился о её стены, пока не разбил голову, оставляя на прозрачной поверхности следы крови. А потом — лёг и ждал. Он ждал, когда Артель выйдет. Или когда упадёт. Или когда Равтель устанет и уйдёт. Но пока он только смотрел, как его хозяин умирает заживо, и в его змеином сердце разгоралась ненависть, холодная и чистая, как лёд.

Гнев Равтеля

— Где они? — Равтель наклонился к лицу сына, и его голос стал шёпотом. Тёплое, влажное дыхание коснулось щеки Артеля, и он почувствовал отвращение. — Где девка и кот? Где они прячутся? Говори, и я, может быть, оставлю тебя в живых.