Стеша и Боня: История одной печати

Артель молчал. Он знал, что отец не узнает. Что он скорее умрёт, чем расскажет про Заозёрье, про мать Стеши, про тот маленький дом в степи, где пахло пирогами и травой. Он не знал, зачем защищает их. Может быть, потому что Стеша не предала. Может быть, потому что в ней было что-то чистое, чего он никогда не видел в своём роду. Или потому что она была его кровью. И он не хотел, чтобы эта кровь пролилась.

— Молчишь, — Равтель выпрямился и отбросил кнут в сторону. Он звякнул о каменный пол, и звук разнёсся по камере. — Хорошо. Я найду их сам. Без тебя. Ты мне больше не нужен.

Он повернулся и направился к двери, но на пороге остановился. Его фигура, высокая и тёмная, заслонила свет, идущий из коридора.

— Ты умрёшь здесь, Артель, — сказал он, не оборачиваясь. — И никто не придёт тебя спасти. Твоя мать не придёт. Твои друзья не придут. Потому что у тебя нет друзей. Ты один. Всегда был один. Ты просто не хотел этого признавать.

Дверь захлопнулась. Тяжело, глухо, как крышка гроба. И снова — тишина.

Тишина

Артель остался один. Только Ласет в углу, только его собственное дыхание, только капли крови, падающие на каменный пол, отбивающие секунды. Он медленно поднял голову. Зелёные глаза горели в темноте — не как у отца, холодно и пусто, а как у Стеши. Как у той девушки, которая бросала бутылки и лечила животных. Как у Лили, которая не знала своей силы. Как у Веданы, которая ушла в человеческий мир, чтобы спасти себя и своего ребёнка.

— Я не один, — прошептал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я не один, отец. Ты ошибаешься.

Он сжал кулаки, насколько позволяли цепи, и почувствовал, как магия внутри него — чистая, тёмная, неискажённая — начала пульсировать. Слабо. Едва заметно, как сердцебиение в глубине земли. Но она была. Она ждала.

— Ласет, — позвал он. — Ты слышишь меня?

Змей поднял голову. Его глаза блеснули, как два изумруда.

— Да, господин. Я здесь. Я с тобой.

— Я выйду отсюда, — сказал Артель, и голос его звучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я найду их. И я остановлю отца. Это ещё не конец.

Он не знал, как. Не знал, когда. Но он знал одно — он не сдастся. Не здесь. Не сейчас.

Цепи звякнули, когда он дёрнулся, пытаясь освободить руки. Боль пронзила тело, и он зажмурился, чувствуя, как сознание плывёт. Но в голове уже зрела мысль. Опасная, безумная, но единственно возможная. Ему нужно было сбежать. И он сбежит. Даже если это будет его последним шагом.

А в Заозёрье, за тысячу километров от этой камеры, Стеша допивала чай и не знала, что на другом конце мира её троюродный брат умирает за то, чтобы защитить её. Она только чувствовала странное беспокойство. Лёгкое, как ветер, который коснулся её лица в открытое окно. И на мгновение она замерла, прислушиваясь.

— Что-то случилось? — спросила Лариса, заметив её лицо.

— Нет, — Стеша покачала головой. — Всё хорошо. Просто… показалось.

Но она не была уверена. За окном степь молчала. А в Изнанке фиолетовая луна светила на каменный пол, залитый кровью.

Тени прошлого

В замке Симар было холодно. Не той холодностью, что исходит от камня или сквозняков — другой. Древней. Она просачивалась сквозь стены, сквозь мраморные полы, сквозь саму ткань реальности, которая здесь, в Изнанке, была тоньше, чем в человеческом мире. Здесь время текло иначе, и прошлое не уходило — оно оставалось, дышало, жило своей собственной жизнью.

Тени ходили по коридорам. Они скользили бесшумно, почти невесомо, касаясь стен длинными пальцами, оставляя на них влажные следы, похожие на росу. Это были тени прошлых жертв. Тех, кто когда-то жил в этом замке, кто заключал договоры, кто предавал и был предан. Их лица были стёрты временем, превращены в пустоту. Только очертания — сгорбленные спины, протянутые руки, головы, опущенные в вечной мольбе.

Они не говорили. Они только шептали. Их шёпот был похож на шуршание сухих листьев, на скрип старого дерева, на голоса, которые слышат только те, кто готов слушать. Он проникал в уши, в самую глубину сознания, оставляя там следы невысказанных слов.

— Сила… больше силы… — шептали они. — Кровь… мы хотим крови… мы хотим платы за то, что было отнято…

Одна тень была безликой. Она не походила на остальных. Она не скользила, а плыла, оставляя за собой чёрный шлейф, который не рассеивался, а впитывался в стены, как чернила в бумагу. Она была жадна и опасна — чувствовалось в каждом её движении, в каждом тягучем вздохе. Она подползла к двери кабинета Равтеля и просочилась сквозь щель, как дым, как жидкая тьма.

Кабинет главы рода

Равтель сидел в своём кресле. Высоком, с тёмной резной спинкой, похожей на переплетённые драконьи хвосты, вырезанные из чёрного дуба. Перед ним стоял стол из того же дерева, заваленный свитками, картами и старыми книгами в кожаных переплётах, которые хранили память веков.

В правой руке он держал кубок. Золотой, тяжёлый, с чернением, инкрустированный рубинами — такой же, в который он выплёскивал свой гнев, когда слуги приносили плохие вести. Сейчас кубок был наполнен до краёв тёмной, густой жидкостью, похожей на вино, но это было не вино. Это была кровь. Кровь тех, кто осмелился перечить ему. Кровь магов, чьи тела теперь лежали в подземельях, а сила текла по его венам, делая его старше, сильнее, опаснее.

Равтель поднёс кубок к губам, сделал глоток и закрыл глаза. Он чувствовал, как чужая сила вливается в него, как она заполняет пустоты, которые оставила угасающая драконья кровь. Как она сжигает его изнутри, делая его одновременно более могущественным и более пустым. Но этого было мало. Всегда мало.

Он открыл глаза и уставился на гобелен, висевший на стене напротив.

Рыцарь на чёрном драконе

Гобелен был древним. Вытканный из чёрного и золотого шёлка, с вплетёнными серебряными нитями, которые тускло мерцали в свете свечей, он изображал всадника. Рыцаря в тяжёлых доспехах, с поднятым мечом, который сидел верхом на чёрном драконе. Чешуя дракона была такой тёмной, что почти сливалась с фоном, но её очертания угадывались — огромные крылья, изогнутая шея, горящие глаза, в которых, казалось, горел сам огонь мироздания.

Это был Симар. Чёрный дракон, который когда-то заключил договор с родом. Тот, кто дал им силу, а потом — проклял, когда они предали его доверие. Рыцарь на его спине был почти незаметен — маленькая фигурка, но в ней чувствовалась власть. Он держал поводья, и дракон слушался его. Он поднимал меч, и тени склонялись перед ним. Это был предок. Первый глава рода. Тот, кто не боялся взять силу, даже если она стоила крови его собственных детей.

— Я тоже стану владыкой дракона, — прошептал Равтель, глядя на гобелен. Его голос звучал тихо, но в нём была сталь. — Я восстановлю род. Я верну нам величие. И тогда никто не посмеет перечить мне. Ни тени. Ни враги. Ни мой жалкий, никчёмный сын.

Он сделал ещё глоток и откинулся в кресле, чувствуя, как тёплая волна силы разливается по телу.

Шёпот безликой

Безликая тень приблизилась к нему. Она не касалась пола — парила над ним, дрожа, как марево над раскалённой землёй. Её очертания были расплывчатыми, но в них угадывалась женская фигура — тонкая, с длинными пальцами и пустыми глазницами, в которых клубился мрак.

Равтель не вздрогнул. Он привык к теням. Они жили в его замке дольше, чем он сам. Они были частью его власти, его силы. И его проклятия.

— Ты хочешь силу, — прошептала тень. Её голос был похож на скрежет камня, на трение костей друг о друга. — Больше силы. Ты вечно голоден, Равтель.

— Да, — ответил Равтель, не глядя на неё. — Я хочу столько силы, сколько смогу удержать. И больше.

— Девушка, — прошептала тень, и в её голосе послышалось странное удовлетворение. — Светлая кровь. Она — ключ. И кот. Древний дух. Он старше, чем ты думаешь. Он хранит тайну, которую забыли все.

— Я знаю, — Равтель сжал кубок так, что пальцы побелели, а по золоту пошли трещины. — Я найду их. Я заберу их силу. И тогда никто не встанет на моём пути.

Тень засмеялась. Тихо, скрипуче, как ржавый механизм, который давно не смазывали.

— Ты не справишься, — прошептала она, приближаясь. — Ты слаб. Твоя кровь угасает, как огонь в мокрой траве. Твоя магия искажена, как кривое зеркало. Ты — только тень того, кем был твой предок. Ты — пародия на величие.

Равтель резко встал. Кубок упал на стол, расплескивая тёмную жидкость, и покатился по дубовой столешнице, оставляя кровавый след.

— Я не слаб, — сказал он, и голос его дрожал от ярости. — Я сильнее, чем был. И стану сильнее. Я найду девку. Я найду кота. И если мой сын встанет у меня на пути — я убью его. Собственными руками. И заберу его силу, как забрал силу его матери.

Тень замерла. Её очертания дрогнули, и она начала таять, возвращаясь в стены, в пол, в туман Изнанки.

— Убей, — прошептала она на прощание, и голос её был как предсмертный вздох. — Убей всех. И тогда ты станешь владыкой. Но помни: цена будет высокой. Как всегда.

Она исчезла. Равтель остался один. Он стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел на гобелен.

— Я стану владыкой дракона, — повторил он, и голос его был клятвой. — Я верну наш род к величию. Клянусь кровью Симар.

За окном фиолетовая луна светила на замок, на тени, на камеру, где висел на цепях его сын. И на степь за тысячи километров отсюда, где в маленьком доме спала девушка с голубыми глазами, которая даже не подозревала, что уже стала мишенью.

Ночь в Заозёрье

А в Заозёрье всё было тихо. Стеша уже спала, укрытая тяжёлым одеялом, и её дыхание было ровным и спокойным. Рядом, свернувшись клубком, лежал Бонифаций, и его мурлыканье звучало как тихая колыбельная, проникающая в самые глубины сна.

За окном степь дышала. Где-то в стойле фыркал Буц, охраняя границу между мирами. В хлеву переступали коровы, и их дыхание смешивалось с запахом сена и земли. Белянка лежала на свежем сене и, впервые за долгое время, не чувствовала боли — Стешина магия залечила её раны, оставив только лёгкое тепло в костях.

Лариса сидела на крыльце, накинув шаль, и смотрела на звёзды. Фиолетовые, как в Изнанке, они мерцали над степью, и казалось, что они знают все тайны мира. Она чувствовала приближение чего-то, что не могла назвать словами. Древняя тревога, которая жила в крови, передавалась от матери к дочери, проснулась в ней.

Она знала. Чувствовала. Что-то надвигалось. Но она не могла сказать дочерям. Не сейчас. Не этой ночью. Она только вздохнула, перекрестилась и прошептала:

— Господи, сохрани их. Сохрани всех нас.

И пошла в дом, закрывая за собой дверь. А фиолетовая луна светила над двумя мирами. Над теми, кто спал. И над теми, кто не мог уснуть.

Тёплая рука во тьме

Артель потерял счёт времени. Боль стала привычной, почти родной. Она пульсировала в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, превращая его тело в сплошной живой нерв. Цепи впились в запястья, кожа под ними была стёрта до мяса, но он уже почти не чувствовал этого. Он висел в темноте, опустив голову, и слушал, как капает кровь на каменный пол.

Кап.

Кап.

Кап.

И вдруг — что-то изменилось. Тёплая, влажная тряпка коснулась его спины. Осторожно, почти невесомо, она провела по израненной коже, смывая засохшую кровь, убирая грязь. Прикосновение было мягким, как материнская рука, и от него по телу разлилось странное тепло.

Артель вздрогнул. Он попытался поднять голову, но шея онемела, мышцы отказывались слушаться. Он слышал только тихое дыхание — мягкое, ровное, как ветер в траве.

— Тихо, — раздался голос. Женский. Тёплый, как летнее утро, как первая капля росы на лепестке. — Не двигайся. Я здесь. Я не сделаю тебе больно.

Артель приоткрыл глаза.

Лисим

Перед ним стояла девушка. Она была почти прозрачной — как сон, как воспоминание, которое вот-вот исчезнет, растворится в утреннем свете. Её волосы струились по плечам, светлые, цвета топлёного молока, с золотистым отливом в свете тусклой лампы. Глаза — мягкого фиалкового оттенка, глубокие и грустные — смотрели на него с такой любовью, что сердце сжалось.

На ней было простое светлое платье, до щиколоток, с вышивкой по подолу, и на плече, как живая брошь, лежала маленькая белая змейка. Совсем крошечная, толщиной в палец, с чешуёй, похожей на жемчуг. Она смотрела на Артеля чёрными бусинками глаз и тихо шипела, как будто говорила что-то утешительное.

— Кто… ты? — прошептал Артель, и голос его сорвался, превратившись в хрип.

Девушка не ответила. Она продолжала промывать его раны, и каждое её прикосновение было как благословение. Боль уходила, уступая место странному покою, как будто он проваливался в тёплую воду.

— Ты не помнишь меня, — сказала она наконец, и в голосе её послышалась лёгкая, вековая печаль. — Я — память. То, что осталось от твоей матери.

Артель замер. Его сердце пропустило удар.

— Мама? — его голос дрогнул, и он почувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Ты… ты знала её?

Она кивнула, и в её фиалковых глазах блеснула слеза, прозрачная, как роса.

— Я — Лисим, — тихо сказала она, касаясь его лица холодными, почти невесомыми пальцами. — Её фамильяр. Она отдала мне последнюю частицу своей силы, чтобы я могла найти тебя. Когда придёт время. Когда ты будешь готов.

— Зачем? — выдохнул Артель, и в голосе его послышалась мольба. — Зачем она это сделала?

— Чтобы сказать тебе правду, — Лисим коснулась его лица, и её пальцы, холодные и мягкие, провели по щеке, стирая слезу. — Ты не такой, как твой отец. Ты — продолжение светлой крови. Как и та девушка. Как и её сестра. Вы — одна семья. Вы — наследники Веданы.

Артель хотел спросить ещё, но в этот момент где-то за дверью звякнули ключи, и шаги эхом разнеслись по коридору.

Лисим вздрогнула. Её тело начало таять, растворяться в воздухе, превращаться в белые искры — мелкие, пульсирующие, похожие на светлячков, которые кружились в танце. Змейка на её плече зашипела громче, её чешуя вспыхнула жемчужным светом, и она тоже начала исчезать.

— Я вернусь, — прошептала Лисим, и её голос звучал уже издалека, как эхо в горах. — Когда ты будешь готов. Ищи меня в западных покоях. Там, где холод. Там, где правда. Я буду ждать.

Она растворилась. И в ту же секунду в камеру вошли двое.

Западные покои

— Молодой господин, — раздался глухой, безжизненный голос.

Двое мужчин в чёрных ливреях, с лицами без единой эмоции, без намёка на душу, подошли к Артелю. Они были не людьми — тени в человеческих телах, слуги, созданные магией Равтеля из тьмы и страха. Их движения были точными, механическими, без малейшего намёка на жалость. Они отстегнули цепи, и Артель упал, но его подхватили, поставили на ноги.

Ноги подкашивались, но он держался. Он не мог позволить себе упасть перед ними. Перед отцом.

— Молодого господина и его фамильяра велено перенести в западные покои, — сообщил один из слуг, и голос его был как скрежет металла. — Самые старые и ледяные покои. Глава рода приказал. Там он будет ждать своего часа.

Артель усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.

Западные покои. Место, где хранились старые вещи, где время остановилось, а холод проникал в самые кости. Там было холодно даже летом, там не было каминов, а стены покрывал иней даже в самые тёплые дни.

Отец хотел, чтобы он замёрз. Чтобы сломался. Чтобы тихо угас, как угасают все, кто перечит его воле.

Они повели его по коридору, и Артель чувствовал, как воздух становится холоднее. Как мрамор под ногами покрывается трещинами, а в углах собирается лёд, похожий на зубы древнего чудовища. Когда они вошли в покои, он понял, что отец перестарался.

Стены были покрыты толстым слоем инея, на полу хрустел лёд, а с потолка свисали длинные сосульки, как пальцы мертвецов. В центре комнаты стояла кровать — старая, железная, с тонким матрацем, который, казалось, не давал тепла.

Они посадили его на кровать и вышли. Дверь захлопнулась. И снова — тишина.

Странное исцеление

Артель лежал на холодной кровати и смотрел в потолок, где иней рисовал причудливые узоры, похожие на карты неизвестных миров. Боль ушла. Он не сразу понял это. Только когда попытался пошевелиться — и не услышал привычного хруста в суставах, не почувствовал, как разрывается кожа на спине.

— Как странно, — прошептал один из слуг за дверью, удаляясь. — Его так били, а ран почти нет. Он должен был умереть.

Артель услышал это. Он медленно поднял руку и посмотрел на запястье. Там, где должно было быть открытое мясо, осталась только бледная линия. Розовая, почти зажившая, как будто прошло не несколько часов, а несколько недель.

— Что за… — прошептал он.

Он сел, чувствуя, как одежда, пропитанная кровью, отходит от кожи. Спина тоже была почти целой. Раны затянулись, оставив лишь тонкие шрамы, похожие на паутину, на серебряные нити, вплетённые в кожу.

Артель смотрел на свои руки и не верил. Он провёл пальцами по шрамам, и они были тёплыми, живыми.

— Лисим, — прошептал он. — Это ты?

Он знал, что она не ответит. Но внутри, глубоко-глубоко, он чувствовал её присутствие. Тёплое, светлое, как далёкая звезда. Маленькая белая змейка. Фамильяр его матери. Она была здесь. Где-то в этих стенах. Она ждала его.

Артель закрыл глаза и прислушался. Холод пронизывал его до костей, но внутри, где-то в груди, горела маленькая искра. Тёплая. Светлая. Словно обещание, данное много лет назад.

— Я найду тебя, — прошептал он. — И найду их. Я не сдамся, мама. Я сделаю то, что ты не смогла.

Он лёг на кровать, накрылся тонким одеялом, которое почти не грело, и закрыл глаза. Где-то в стенах шептались тени. Где-то в степи спала его родственница. Где-то в этом замке пряталась память о матери. И он будет ждать.

И когда придёт время — он встанет.

Клетка из чёрного железа

В углу западных покоев, в самой глубокой тени, где даже лунный свет не мог проникнуть сквозь толщу векового мрака, стояла клетка. Она была сделана из чёрного железа — тяжёлого, холодного, с прутьями, которые, казалось, впитывали свет, превращая его в ничто. Каждый прут был покрыт тонкой вязью рун, которые тускло мерцали багровым светом, как запёкшаяся кровь. Эти руны были выкованы не для красоты — они питались страхом, черпали силу из отчаяния пленника.

Внутри, свернувшись клубком на голом каменном полу, лежал Ласет. Его чёрная чешуя, когда-то блестящая, как полированный обсидиан, теперь потускнела, покрылась мелкими царапинами и ссадинами. Он не поднял головы, когда Артель подошёл. Только тихо, едва слышно зашипел, и в этом звуке было столько тоски, что сердце Артеля сжалось.

— Ласет, — Артель опустился на колени перед клеткой, и холод камня проник сквозь тонкую ткань его одежды. — Я здесь. Я не забыл тебя.

Он провёл пальцами по замку — старому, кованому, с хитрым механизмом, который щёлкал и поворачивался, как живое существо. Но он знал, как открыть его. Он видел, как отец делает это много раз, с лёгкостью, которая граничила с презрением. Секрет был в последовательности: три поворота влево, два вправо, и нажать на голову дракона, выкованную на дужке.

Щелчок. Дверца открылась.

Ласет медленно поднял голову. Его глаза — зелёные, как у хозяина, как изумруды, в которых отражалась сама жизнь — блеснули в темноте. Чешуя была в царапинах, кое-где сбита, но в целом он был цел. Он выполз из клетки, оставляя за собой тонкий, блестящий след, и обвился вокруг руки Артеля, пряча голову в сгибе локтя.

— Бедный мой, — прошептал Артель, протягивая руку и касаясь прохладной головы змея. Его пальцы дрожали от слабости, но в прикосновении была вся его любовь. — Тебе опять досталось. Он не должен был трогать тебя. Это моя вина.

— Хозяин, — голос Ласета был слабым, как шёпот умирающего ветра, но в нём слышалась тревога, которая пробивалась сквозь усталость. — Надо бежать. Мы так умрём. Я чувствую его гнев — он как огонь, который сжигает всё на своём пути. Он не остановится.

Артель посмотрел на него. На этого змея, который был с ним с детства, с тех пор, как мать ушла, оставив ему единственного друга. Который защищал его, когда отец бил, бросаясь между ними, принимая удары на себя. Который лежал рядом и согревал в самые холодные ночи, когда в замке выли ветры и тени шептали о смерти.

Он знал, что Ласет прав.

— Я знаю, — сказал он тихо, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Я ищу способ. Дай мне время.

Ласет поднял голову, и его раздвоенный язык коснулся щеки Артеля, словно поцелуй.

— Там, — прошептал он, указывая кончиком хвоста в угол комнаты. — Что-то изменилось. Я чувствую. Как будто стена стала тоньше.

Зеркало

В углу комнаты, заваленное старыми вещами, стояло зеркало. Оно было высоким, почти в рост человека, в тяжёлой деревянной раме с потускневшей позолотой, которая когда-то сияла, но теперь покрылась тёмным налётом времени. Чёрный бархат закрывал его поверхность, плотно, как саван, и казалось, что он лежал там не один год, а целую вечность. Пыль толстым слоем покрывала ткань, и паутина, как седая борода старика, свисала с углов.

Артель никогда не обращал на него внимания. Оно казалось просто старым хламом, который отец приказал снести сюда и забыть, как забывают всё, что напоминает о прошлом. Но сейчас зеркало… дышало.

Тёплый воздух — мягкий, ласковый, как прикосновение матери — коснулся его лица. Он пах лесом. Сосновой смолой, влажной землёй, грибами и чем-то сладким, как мёд, как давно забытое детство. Этот запах проник в его лёгкие, и он почувствовал, как внутри разливается странное спокойствие.

— Ласет, — прошептал Артель, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Ты чувствуешь?

— Да, хозяин. Там что-то есть. Что-то… живое. И оно зовёт нас.

Артель подошёл к зеркалу. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл, чувствуя, как бархат манит его, как живое существо. Он протянул руку и коснулся ткани. Она была старой, выцветшей, с грубыми волокнами, но когда его пальцы скользнули по ней, она словно ожила. Под его пальцами она стала тёплой, как человеческая кожа.

Он отдёрнул руку. Сделал шаг назад. И вдруг бархат начал светиться.

Сначала слабо, едва заметно, как закат за горизонтом, когда небо окрашивается в розовый и золотой. Потом ярче, насыщеннее, как будто внутри зажгли свечу. И, наконец, он загорелся тёплым, золотистым светом, который разливался по комнате, отбрасывая тени на стены, заставляя лёд таять и превращаться в пар.

Артель замер. Под краем бархата было видно стекло. Чистое, прозрачное, без пыли, без царапин — как будто его только что вымыли. И в нём отражался не каменный пол и не ледяные стены западных покоев.

В нём был лес.

Настоящий лес, с высокими деревьями, зелёной травой и солнечным светом, который пробивался сквозь листву, рисуя на земле золотые круги. Где-то вдалеке блестела вода — река или озеро, спокойное и чистое, как зеркало. Птицы пели, и их голоса были такими живыми, что Артель почти слышал их.

— Это… портал, — выдохнул Артель, и в голосе его послышалось изумление. — Он был здесь всё это время. И я не знал.

Путь к свободе

Он не знал, откуда взялось это зеркало. Не знал, кто его создал и зачем. Но он чувствовал — оно звало его. Оно было ключом, который открывал дверь в другую жизнь.

— Ласет, — сказал он, не отводя глаз от стекла. — Это наш выход.

— Но, хозяин, — змей сжался на его руке, и его голос дрогнул. — А если это ловушка? Если отец знает о нём и ждёт нас там?

— Нет, — Артель покачал головой, и в голосе его послышалась уверенность, которой он сам не ожидал. — Отец не стал бы прятать портал в западных покоях. Он не знает о нём. Я чувствую. Это магия другого рода. Более старая. Более светлая.

Он снова протянул руку и коснулся стекла. Пальцы прошли сквозь него, как сквозь воду. Тёплую, густую, пахнущую лесом и свободой. Она обвила его руку, как шёлк, и он почувствовал, как его тянет внутрь.

Артель закрыл глаза. Он вспомнил, как мать пела ему колыбельные тихим, ласковым голосом, когда он был маленьким и не знал страха. Как пахло её волосами — мятой, мёдом и чем-то неуловимым, что было только у неё. Как она говорила, что он особенный. Что в нём есть свет, который не могут погасить даже самые тёмные тени.

— Мама, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Если ты слышишь меня — помоги. Я не знаю, куда идти.