- -
- 100%
- +
В воздухе повисла тишина, густая, как смола, тяжёлая, как свинец. Аталар медленно, словно наслаждаясь каждым движением, сложила пальцы. Раздался щелчок — негромкий, но отчётливый, как звук ломающейся кости. Одновременно с этим её рука, превратившаяся в лапу с когтями длиной в кинжал, метнулась вперёд. Удар был стремительным и жестоким, без предупреждения, без тени колебаний. Иид отлетела через всю комнату, врезавшись в мраморную колонну с глухим, влажным стуком, и замерла в позе полной покорности, кровь сочилась из глубокой раны на боку, оставляя на белом мраморе багровые потеки.
— Прескорбно, — томно произнесла Аталар, вновь обретая изящную женскую форму, её лапа снова стала рукой с идеальным маникюром. — Какое прескорбное утро. Прервана сладость покоя столь... ничтожной неудачей. Как муха, жужжащая в спальне, не даёт уснуть.
Её янтарный взгляд упал на дальнюю стену покоев, где за алмазным стеклом, которое не брало ни одно известное заклинание, пульсировала гигантская стела с рубином. Камень, размером с человеческую голову, дышал медленным, глубоким светом, как живое сердце. Вибрации, исходившие от него, были ритмом самой Империи. Ритмом спящего Дарада. Он был не просто артефактом — он был тюрьмой для души и ключом к ней одновременно.
— Вели слугам нести одеяния для прогулки. И разбудите моего сына. Надо навестить наше солнышко, — её голос снова зазвенел сладостью, как патока, но в глубине глаз бушевала буря. Она поднялась, и гоблины бросились к ней с одеждой — платьем из золотой парчи, расшитым рубинами, каждый из которых был зачарован на защиту.
Аталар — сильная мира сего в прямом смысле. Она была рождена в мире Золотых Драконов, за Вратами Вечности, в месте, где законы физики были лишь предложением. Первая дочь своего клана, избалованная и всесильная, она с детства привыкла, что мир вращается вокруг неё. Её благословила сама богиня любви и плодородия Сатил, что подтверждала сияющая печать между её лопатками — три переплетённых колоса, пылающих неземным светом. Это благословение давало ей не только красоту, но и власть над сердцами смертных — никто не мог устоять перед её очарованием, если она того желала.
Переступив порог этого мира тысячу лет назад в качестве невесты-заложницы для скрепления хрупкого мира, она не собиралась довольствоваться ролью одной из жён. Она хотела всего. И столкнулась с конкурентками: холодной, мудрой вампиршей Вльтерой, чья красота была красотой смерти; наивной, но глубокой русалкой Иглир, которая видела мир не так, как другие; прекрасной и чистой эльфийкой Салатарией, чей свет был для Аталар как пощёчина; и — о, боги! — с дикой варваркой Хиритой, которая умерла, оставив после себя лишь щемящую боль в сердце Дарада и бронзового отпрыска, чья кровь была для Аталар оскорблением.
Всех их она ненавидела. Но ненависть к Салатарии и её полукровному сыну была особой, ледяной и выверенной. Руциус, «Свет Мира», как его прозвали льстецы, был живым укором её чистокровному сыну Далару. Он был символом будущего, в котором у её золотой династии могло не оказаться места. Он был напоминанием о том, что любовь может быть сильнее расчёта.
Она вышла на террасу, огибающую Дворец. Отсюда открывался вид на весь Драгарию — город, раскинувшийся в чаше гор, где белые башни эльфов соседствовали с гранитными твердынями гномов, а воздушные мосты, сотканные из чистой маны, пересекали небо между островами, парящими на антигравитационных кристаллах. Но её взгляд искал другое.
На площадке Рыцарей, вырубленной в скале ниже её террасы, грелся в утренних лучах её сын. Далар. Её гордость. Её отражение. Её величайшее произведение искусства, над которым она трудилась тысячу лет.
Он фехтовал с тремя спарринг-партнёрами одновременно — големами из закалённой глины, оживлёнными боевой магией, которые не чувствовали боли, не знали усталости и были запрограммированы убивать. Его движения были стремительны, жестоки и невероятно эффективны. Каждый взмах его тренировочного меча, даже затупленного до безопасного уровня, оставлял в големах глубокие трещины, из которых сочилась магическая энергия. В нём не было изящества Руциуса — только мощь, прямолинейная и сокрушительная, как удар молота. Он был создан для войны, для завоеваний, для того, чтобы сокрушать, а не танцевать.
— Далар, мальчик мой, — позвала Аталар, и её голос мгновенно смягчился, стал воркующим, полным обожания, как у наседки, оберегающей единственного птенца. — Как твоё утро?
Далар, лёгким движением отправляя последнего голема в нокдаун ударом эфеса в «голову», обернулся. Его лицо было копией матери — те же золотые черты, тот же высокий лоб, те же хищные скулы. Но в его глазах не было её тысячелетней мудрости, только пламенная уверенность в своей правоте и жажда её одобрения, горящая в глубине зрачков, как вечный огонь.
— Матушка, доброе утро! Всё чудесно. Немного размялся перед советом, — он подошёл, и Аталар с гордостью отметила его рост — он был выше Руциуса на полголовы, массивнее, плечистее, настоящий дракон в человечьем обличье, воплощение мощи. — Эти големы становятся слишком лёгкой добычей. Нужны живые спарринг-партнёры.
— Дорогой мой, — начала она, ласково поправляя прядь его золотых волос, пахнущих огнём и победой. — Случилась маленькая... неприятность. Руциуса упустили у Вильта. Наши ящеры потеряли его след, как будто он растворился в воздухе.
Лицо Далара на мгновение исказила гримаса гнева — чистой, незамутнённой ярости, но он быстро взял себя в руки, вздохнув, как бык перед атакой. — Значит, эльфийская колдунья вмешалась. Я говорил, матушка, надо было послать не ящеров, а кого-то посерьёзнее. Кого-то из Чёрных клинков. Разреши мне, я сам пойду по его следу...
— Нет, сынок, — мягко, но непреклонно остановила его Аталар. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Ты — будущий император. Твои руки должны оставаться чистыми для церемоний, для подписания указов, для того, чтобы держать скипетр. Не волнуйся. Золотой род не упустит своего. Мы найдем эту бледную моль и погасим её свет навсегда. У меня есть и другие охотники, те, кто не оставляет следов.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько холодной жестокости, что даже Далар, привыкший к её настроениям, слегка вздрогнул. Затем она засмеялась — низкий, бархатный, ужасающий смех, от которого по коже бежали мурашки, а в воздухе, казалось, запахло грозой. Далар подхватил его смех, и их дуэт, полный торжества и злобы, прокатился эхом по террасам дворца. Внизу, в садах и на лестницах, слуги и стражники прижались к земле, стараясь стать невидимыми, раствориться в камне. Они знали: когда смеётся золотая госпожа, скоро прольётся кровь. И никто не знал, чья.
Глава 3: Тихий Бастион Салатарии
Где-то в восточном крыле Дворца, в покоях, наполненных тихим шелестом листьев и журчанием воды, царила иная атмосфера. Здесь воздух был прохладным и влажным, пахло морской солью, влажной землёй и цветущими лианами. Это были апартаменты Салатарии и Иглир, объединившихся против общей угрозы. Две женщины, такие разные, как луна и океан, нашли друг в друге опору.
В центре комнаты находился большой бассейн с чистейшей водой, в которой мягко покачивались, как актинии, волосы Иглир. Вода была не простой — она была живой, принесённая из подземных источников, где обитали древние духи, и обладала целебными свойствами. Русалка, вторая жена Дарада, была существом хрупкой, подводной красоты. Её кожа отливала нежным зелёным перламутром, словно её тело было покрыто тончайшим слоем рыбьей чешуи, которая переливалась при каждом движении. Волосы были такого же цвета — как водоросли в солнечный день, длинные, густые, они струились по воде, словно живые.
Её лицо сохраняло детскую округлость и наивность, но в глубине глаз, цвета морской волны, таилась древняя печаль всего океана — память о кораблекрушениях, о потерянных душах, о тайнах, которые море никогда не раскрывает. Она была младшей из жён, но её мудрость была мудростью стихии — неспешной, глубокой, всепрощающей.
На краю бассейна, подобная изваянию из лунного света, сидела Салатария. Если Аталар была золотым пожаром, сжигающим всё на своём пути, то Салатария — тихим, ясным сиянием полной луны, которое не сжигает, а освещает путь. Её жемчужная кожа, казалось, светилась изнутри мягким, ровным светом, серебряные волосы струились по плечам живым водопадом, храня в себе аромат лесных трав и ночных цветов. Глаза, фиалкового, почти нереального цвета, были полны боли, но и несгибаемой воли. В их глубине можно было увидеть тени лесов, которые она любила, и отражение звёзд, которые были её путеводителями.
Она была даром эльфов драконам в знак окончания тысячелетней войны — живой символ мира, скреплённый кровью и магией. Но мир, как оказалось, был хрупче, чем казалось, и старые раны вновь начали кровоточить.
Дверь распахнулась, и в комнату вбежала юная Ильдара, дочь Иглир. Её зелёные волосы были растрёпаны, лицо сияло от возбуждения и счастья, на щеках горел румянец.
— Матушка! Тётя! Получилось! Всё получилось! — её звонкий голос, чистый, как горный ручей, наполнил комнату радостью, разогнав тени. — Связь с Миларой установлена! Принц Руциус в безопасности, в Вильте! Да будут благосклонны боги к Свету Мира! Он жив, он добрался до города!
Салатария расцвела улыбкой — первой искренней улыбкой за многие дни, с тех пор как отец закрыл глаза. Эта улыбка была подобна лучу солнца, пробившемуся сквозь тучи. Она обняла Ильдару, прижав к себе, и в этом жесте было столько тепла, что даже Иглир, видевшая многое, почувствовала, как к горлу подступает комок. Затем она протянула руку к бассейну, коснувшись плеча Иглир. Три женщины, такие разные, в этот миг были объединены одной надеждой — надеждой на спасение.
— Да пребудет с тобой свет, сын мой, — прошептала Салатария, глядя вдаль, словно сквозь стены могла видеть своего ребёнка, его лицо, его усталые глаза. — Иди к нам. Мир нуждается в своём Свете. Иди, не останавливайся.
Иглир вышла из воды, её тело мгновенно обсохло, чешуйки на бёдрах и предплечьях сверкнули, как изумруды. Её движения были плавными, как танец волн. — Мы должны держать оборону у Врат, Салатария. Аталар не отступит. Она чувствует свою победу, она уже пробует на вкус власть. Её агенты повсюду, даже среди слуг.
— Она чувствует только свою жадность, — холодно ответила эльфийка, и в её голосе зазвенел металл. — Но мы продержимся. Пока бьётся сердце Дарада, пока дышит его тело, Врата не откроются для её сына. Мы защитим сон мужа. И дождёмся нашего. Я вложила в эту защиту всю свою любовь, а любовь — это сильнейшая магия.
Но в её фиалковых глазах, когда она смотрела на спящее в глубине покоев гигантское тело дракона, лежащее на платформе из живого мрамора, читалась неуверенность. Защита, наложенная ею и её отцом, Тиларием, была мощной, сотканной из древней магии леса и эльфийских рун. Но Аталар не просто дракониха. Она была жрицей чужих богов, и её магия была иной, чуждой, разъедающей, как ржавчина, которую не остановить обычными заклинаниями. И с каждым днём Салатария чувствовала, как её силы тают, как вода уходит в песок.
Глава 4: Мудрость и Терпение Вальтеры
В отличие от золотой лихорадки Аталар и тихой обречённости покоев Салатарии, в демонических кварталах Дворца, где воздух был густым от аромата ладана и старой крови, царили расчёт и холодная наблюдательность. Здесь время текло иначе, подчиняясь ритмам, непонятным смертным.
Вальтера, третья жена, вампирша древнейшего рода, почти ровесница Дарада, сидела в кресле из чёрного дерева, инкрустированного костью. Кресло это было старше, чем некоторые королевства, и помнило хозяев, чьи имена стёрлись из истории. Её покои напоминали склеп готического собора — высокие стрельчатые окна с витражами, изображавшими сцены вечной ночи, где демоны пировали на руинах миров, тяжёлые гобелены, на которых были вытканы сцены охоты на единорогов, тёмное дерево, впитывающее свет.
Сама она была воплощением ночи: кожа бела, как альбатрос, волосы чернее самой глухой беззвёздной тьмы, а глаза — два сверкающих рубина, в которых плескалась кровь тысячелетий. Её благословили демонические боги Тени, и она была их самым верным и хитрым инструментом в мире света. Это благословение давало ей власть над тенями — она могла становиться невидимой, проходить сквозь стены, видеть сны и убивать одним прикосновением.
У её ног, на подушке из чёрного бархата, сидела её дочь Ктора. Юная вампирша была копией матери, но с добавлением драконьей крови: мелкая стальная чешуя украшала её виски и тыльные стороны ладоней, придавая её холодной красоте оттенок опасной экзотики. Она была выкована, как клинок, — острая, смертоносная и прекрасная.
— Ктора, дочь моя, — голос Вльтеры был тихим, шелестящим, как падающие осенние листья, которые ветер несёт к могилам. — Наблюдай и жди. Игра только начинается. Сейчас самый опасный момент — когда все торопятся сделать первый ход.
— Но, мама, — возразила Ктора, её красные глаза сверкнули нетерпением, в них горел огонь молодости. — Если мы не подсуетимся, высшее дворянство, медиаторы из миров людей и эльфов перейдут на сторону Аталар. Её золото и обещания ослепляют их. Они видят только блеск, но не видят цены.
Вльтера позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку, которая не коснулась её глаз. — Не всё, что блестит, — золото, дитя моё. Аталар горит ярко, но быстро. Она делает ставку на грубую силу и открытую конфронтацию. Это её слабость. Она — факел, который сжигает сам себя. Мы же будем действовать из тени. Пусть дерутся золотая и серебряная фракции. Пусть они истощают друг друга, пусть проливают кровь. Мы подождём, пока они выдохнутся. И тогда... — она не договорила, но её взгляд стал таким острым, что Ктора невольно опустила глаза.
Вльтера была мудра. Она пережила смену эпох, падение империй, рождение и смерть богов. Она знала, что настоящая власть — не в том, чтобы сидеть на троне, а в том, чтобы держать нити, ведущие к тому, кто на нём сидит. И она пока не видела в этой игре фигуры, достойной её поддержки. Руциус был слаб своим милосердием, которое она считала пороком. Далар — глуп своей надменностью, которая ослепляла его. Нужно было ждать. Ждать, когда появится третий.
— Займись своими уроками, дочь. Изучи новые свитки из библиотеки демонов. Особенно те, что о древних ритуалах слияния. Нам ещё предстоит долгая ночь, — сказала Вльтера, закрывая глаза и погружаясь в медитацию, в течение которой её сознание сливалось с тенями дворца, подслушивая, подглядывая, собирая информацию, как паук плетёт паутину.
Ктора поклонилась и вышла, её чёрное платье бесшумно скользнуло по каменному полу. Она не любила ждать. Но мать редко ошибалась.
Глава 5: Слёзы Маленького Дракона
В самом скромном, почти заброшенном крыле дворца, в комнатке, заваленной игрушками ручной работы и пахнущей тёплым молоком и шерстью, плакал самый младший принц. Шарит, десятилетний сын Дарада и погибшей варварки Хириты, был комочком горя и одиночества в этом холодном, роскошном дворце.
Его кожа имела тёплый медный оттенок, унаследованный от матери, а на щеках и вдоль позвоночника проступала мелкая, бронзовая чешуя, которая ещё не затвердела, как у взрослых драконов, и была мягкой на ощупь. Сейчас эта чешуя была влажной от слёз, которые он не мог сдержать. Он сжимал в кулачке потрёпанного плюшевого медведя, единственного друга, который никогда не уходил.
— Няня, няня, — всхлипывал он, уткнувшись в мягкий бок своей няни — волчицы-оборотня по имени Лана. — Я больше не увижу папу? Он ведь никогда не просыпается? Он... он умрёт?
Лана, существо суровое, с лицом, изборождённым шрамами былых битв, но бесконечно преданное мальчику и памяти его дикой матери, прижала его к себе. Её серая шерсть была мягкой и тёплой, пахла лесом и осенними листьями. Она облизнула его макушку шершавым языком.
— Не плачьте, лорд, — прошептала она, её голос был хрипловатым, с лёгким рычащим подтекстом, но в нём звучала нежность. — Придёт ваш брат. Принц Руциус. Он сильный и умный. Он всё наладит. Вы же помните, он всегда привозил вам сладости из своих путешествий? Пряники в форме драконов, которые светились в темноте?
Шарит кивнул, вытирая лицо рукавом. Он помнил Руциуса. Из всех сводных братьев и сестёр только Руциус и Ильдара никогда не смотрели на него свысока, не называли «полукровкой» или «варварским отродьем». Руциус учил его читать звёзды, показывал простые фокусы с маной, брал с собой в полёты, когда мать не видела. Он был добрым. Но сейчас его не было. А папа спал таким долгим, страшным сном, и никто не мог его разбудить.
— Он придёт, — снова сказал Шарит, больше для самоуверенности, чем из убеждённости. — Он придёт и разбудит папу. И всё будет как раньше. Правда, няня?
Лана грустно улыбнулась, обнажив клыки, и скрыла волнение. Она, как и все слуги, чувствовала, как дворец превращается в пороховую бочку. Интриги витали в воздухе, сплетались в паутину в коридорах и на кухнях, отравляли вино и пищу. И в самом центре этого урагана был этот маленький мальчик, чья единственная вина заключалась в том, что он родился от любви, а не от расчёта.
А в Тронном Зале, под сводами, расписанными фресками сотворения мира, на платформе из чёрного обсидиана лежало гигантское тело Дарада ал'де Граде. Его драконий облик был величественен и ужасен: чешуя цвета закатного огня, переливающаяся от алого до багрового, рога, подобные корням древнего дерева, уходящим в небо, крылья, сложенные как плащ из тёмного бархата, которые когда-то закрывали солнце. Его грудь едва заметно поднималась и опускалась. Он дышал. Но его разум, его огненная душа, была заточена где-то далеко, в лабиринте магического сна, где время текло вспять.
И сквозь этот сон, сквозь пелену забытья, пробивался слабый, настойчивый зов — зов, который не могли заглушить ни чары, ни яды.
«Дарад... Проснись... Наш сын... в опасности...»
Но был ли это голос любви? Или голос ловушки, подстроенной Аталар? Или, может быть, голос его собственной совести, которая наконец прорвалась сквозь тьму?
Глава 6: Пробуждение в Вильте
Руциус проснулся от толчка. Не физического, а магического — такого, какой бывает, когда кто-то проводит пальцем по самой границе твоего сознания. Его защитные печати на двери дрогнули, передав ему сигнал тревоги, и этот сигнал был подобен холодной воде, вылитой на лицо. Кто-то пытался заглянуть внутрь. Не взломать — это было бы слишком грубо, слишком заметно, — а именно заглянуть, сканирующим заклинанием, скользким и тихим, как змея в траве.
Он мгновенно пришёл в себя, рука уже лежала на эфесе кинжала под подушкой. В комнате было темно, лишь слабый сизый свет зари пробивался сквозь щели ставней, рисуя на полу полосы, похожие на тюремную решётку. Печати выдержали, зонд отскочил, растворившись в воздухе, как дым. Но это означало, что его ищут. Уже здесь, в эльфийском трактире, который считался безопасным.
Он подошёл к окну, крадучись, как кошка, и слегка раздвинул ставни. Улица внизу была пустынна, лишь старый дворник-гном подметал мостовую, его борода, седая и длинная, волочилась по булыжникам. Но на крыше дома напротив он уловил движение — тень, слишком плавную, чтобы быть кошкой или птицей, слишком стремительную, чтобы быть случайностью. Синий ящер. Они нашли его убежище.
«Слишком быстро», — подумал он с досадой, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Маскировка была безупречной, продуманной до мелочей. Значит, был другой способ. Донос? Магический след, который он не заметил? Или... Милара? Нет, в её поведении не было лжи, её аура была чиста, как горный ручей. Но её могли вычислить через неё, могли проследить за ней от самого леса.
Нужно было менять планы. Телепорт становился ловушкой — там наверняка уже ждали. Гильдия купцов — вероятной засадой, где каждый проходящий торговец мог оказаться шпионом.
Он быстро собрал вещи, проверил серьги-маскировку — они держали заряд, но не бесконечно. Гируру нужно было оставить здесь, под защитой эльфов. Виверна была слишком заметна, слишком привязана к нему магически. Пешком через город к другому выходу, может, к северным воротам, где стража менее бдительна... Нужен отвлекающий манёвр.
Спустившись вниз, он не увидел в общем зале ни души. Тишина была подозрительной, неестественной. Даже кухня, где обычно уже гремели кастрюлями, молчала. Он подошёл к входной двери, обратился к духам защиты, вплетённым в дерево самой хозяйкой-эльфийкой. Древние, сонные сущности, питавшиеся маной этого места, проснулись и по его мысленной просьбе щёлкнули засовом, словно нехотя отпуская добычу. Руциус вышел, и дверь тихо закрылась за ним, снова охраняемая.
Стойло находилось в заднем дворике, заваленном прошлогодними листьями и мусором. Гирура, почуяв его, тихо заурчала, и это урчание было похоже на ворчание большого, добродушного кота. Он погладил её между надбровных дуг, где чешуя была особенно мягкой и тёплой, чувствуя, как под пальцами пульсирует её кровь.
— Всё хорошо, друг. Всё хорошо. Но нам с тобой придётся расстаться ненадолго. Не бойся, я вернусь.
Он достал из сумки «яйцо дрессировки» — гладкий обсидиановый шар с золотыми прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу. Артефакт, созданный им самим в Академии, был уникален — внутри него было крошечное измерение, карманная реальность, где время текло медленнее. Направив в него струю маны, он заставил шар раскрыться, излучая мягкий, тёплый свет, похожий на свет очага. Гирура, обученная, нехотя ткнулась мордой в свет и словно растворилась в нём, уменьшившись до размеров ящерицы и оказавшись внутри сферы, в пространственном кармане, имитирующем её любимое стойло с сеном и водой.
Теперь он был один. Купец Тилиан с сумкой через плечо и кинжалом за голенищем. Он вышел на заднюю улочку, ведущую к базару, где уже начиналось движение. Город начинал просыпаться. Открывались ставни с глухим стуком, на улицы выходили торговцы, запахло жареными лепёшками и варёной кукурузой, смешиваясь с запахом навоза и дешёвых духов.
И тут его взгляд упал на афишу, прибитую к стене соседнего дома ржавыми гвоздями. Бумага пожелтела от времени, но буквы были чёткими: «Гильдия наёмников «Стальной Клык». Ищет смелых для охраны каравана на Тивар. Выезд сегодня. Высокая оплата. Требуются: мечники, лучники, маги. Своим ходом. Риск: песчаники, бандиты, джинны».
Тивар. Город песков, перекрёсток миров, где стираются границы между живыми и мёртвыми. Оттуда было рукой подать до столицы по подземным речным путям русалок, если знать нужные проходы. Это был рискованный, окольный путь, долгий и изнурительный. И поэтому, возможно, самый безопасный. Аталар, наверное, ждёт, что он побежит к самому быстрому телепорту, как загнанная лань. Он же пойдёт самым долгим путём — путём, который никто не выберет добровольно.
Купив на базаре лепёшку с мясом, жирную и горячую, он на ходу прожевал её, запивая водой из фляги, которая пахла медью. Затем направился к зданию гильдии «Стальной Клык» — уродливой каменной коробке с вывеской в виде окровавленного клыка, которая нависала над улицей, как хищник над добычей. У входа уже толпился народ: люди в потрёпанной коже, чьи лица были изрезаны шрамами, пара орков с дубинами, размером с небольшие деревья, несколько гномов с топорами, которые точили их прямо на ходу. Все они смотрели на него с откровенным недоверием. Худой эльф-торгаш среди брутальных наёмников выглядел как овца среди волков. Но овцы не носят кинжалы, и волки это чуяли.
Руциус глубоко вздохнул, поправил сумку, ощутив её тяжесть, и вошёл внутрь. Там пахло пивом, потом и металлом — запах мужчин, которые живут войной. За грубым деревянным столом, исцарапанным ножами, сидел седой ветеран с лицом, изборождённым шрамами, и одним глазом, прикрытым повязкой из чёрной кожи. Это был глава гильдии, бывший легионер по прозвищу Горлан. Его единственный глаз, серый, как зимнее небо, оценивающе оглядел Руциуса с ног до головы.
— Нужна работа? — хрипло спросил Горлан, сплюнув на пол. — Караван идёт в Тивар через пески. Охрана. Два золотых авансом, ещё три по прибытии. Риск высокий — песчаники, бандиты, может, даже джинны, если боги будут не на нашей стороне. Ты на что годен, тощий?
— Я согласен, — сказал Руциус, стараясь, чтобы его голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Я — травник и немного маг. Могу помогать с лечением и ставить защитные барьеры. И умею обращаться с ножом.
Горлан хмыкнул, его единственный глаз сузился. — Маг? Ну что ж, посмотрим. Лишний маг в песках — это лишний шанс выжить. Подпиши контракт кровью. И помни — если сбежишь или предашь, мы найдём. Даже в аду найдём. У нас есть свои способы.
Руциус кивнул, уколол палец о торчащий из стола гвоздь (символический жест, который здесь, видимо, заменял ритуальный кинжал) и приложил его к магическому контракту, который вспыхнул холодным синим огнём и оставил на его коже едва заметную метку-следопыта — крошечную руну, пульсирующую в такт его сердцу. Теперь он был частью каравана, связанный магией, которую не так-то просто разорвать.