- -
- 100%
- +
Следователь развернул передо мной карту. Наш город, окрестности — всё как на ладони, только очень мелко.
— Покажите точно маршрутку, на которой выехали, и остановку.
Я впилась глазами в карту, повела пальцем. Дальше, дальше за город... А вот! Та самая остановка. А за ней — лесной массив, пятно зелени, и прямо в нём — пометка у полуразрушенного здания: «охраняется». Ага, охраняется. Кем? Призраками?
Я уверенно ткнула в остановку:
— Вот отсюда. Я села на ПАЗик здесь.
Следователь сверился со своими записями и хмыкнул:
— Четырнадцатый «П», пригородный. Почти пять километров от города. Далековато вас зашвырнули.
Он полистал бумаги, что-то просматривая, потом поднял на меня свои тяжёлые глаза и произнёс буднично, словно речь шла о поездке за хлебом:
— Сейчас едем на место. Группа уже готова.
Вот тут меня проняло по-настоящему. Я ведь хотела, чтобы всё случилось быстрее, торопила события в голове. А теперь, когда это случилось — и мы едем прямо туда, — где-то внизу живота закололо, и руки стали ледяными. Возвращаться в тот ад, пусть и с полицией, оказалось страшнее, чем я думала.
Я хотела добавить про Аннет — про её увлечение мистикой, про странные книги, про то, что она с головой ушла в эту тему. Но слова застряли. Губы сомкнулись, язык будто прирос к нёбу. Я просто сидела и молчала.
Следователь взял фуражку, папку с документами и поднялся.
— Машина уже у входа. Пойдёмте.
Я вышла за ним. Всё произошло очень быстро. Костя стоял в коридоре, но родителей Аннет уже не было — наверное, уехали. И Костю с собой не взяли. Только я — как ценный свидетель и живой навигатор.
Машина оказалась стандартной — недорогой уазик с мигалками, из тех, на каких обычно и ездят оперативники. Я села на заднее сиденье. В салоне молчали. Никто не задавал вопросов, никто не шутил. Просто ехали.
Дорога тянулась нудно и бесконечно. За окном мелькали дома, потом промзона, снова деревья, поля. Тот самый маршрут, только в обратную сторону. Я возвращалась туда, откуда утром бежала сломя голову через репейник.
И мысль свербила, не отпускала: может, всё-таки рассказать? Выложить всё, что знаю об Аннет — её странности, интересы, намёки. Но язык по-прежнему не слушался, а внутри копилось нехорошее предчувствие.
Голос следователя разрезал тишину, как ножом:
— Пока, Кольцова, вы свидетель.
Я замерла. «Пока»? Это что значит — «пока»? А потом кем я могу стать? Подозреваемой? В голове тут же закрутились обрывки детективных сериалов, где самая тихая девушка в итоге оказывается главной злодейкой. Совсем стало нехорошо.
Мы почти подъехали. Впереди уже показалась та самая остановка — моё утреннее убежище, островок надежды посреди ботанического ада. Я с тоской на неё посмотрела. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, но, увы, фокус не проходил. Было страшно. Где-то на спине даже выступил холодный пот, хотя в машине стояла духота . Спертый воздух давил на плечи.
Поздний вечер. Я мысленно удивилась: обычно полиция не славится скоростью, а тут — такая спешка. Может, у них уже есть зацепки? Или, наоборот, пусто, и они хватаются за единственного свидетеля — то есть меня.
Мы вышли из машины. Я подошла к лавке, заглянула под неё — мои колготки сиротливо валялись на том же месте, где я их и оставила утром.
— Вот, — сказала я, указывая пальцем. — Колготки. Те самые. Я их сняла и бросила сюда.
Я уже почти потянулась их поднять — какой-то глупый порыв, но вдруг захотелось вернуть себе хоть что-то из этого дурацкого утра. Не успела. Высокий худощавый мужчина в очках, в гражданской одежде, ловко подхватил колготки рукой в белой перчатке — мне показалось, хирургической — и быстро засунул в прозрачный пакет.
— Теперь это вещественное доказательство, Кольцова. Свои колготки вы не получите.
Чёрт! Мои драные, позорные колготки станут вещдоком. Это было даже смешно, если бы не было так стрёмно. Неловкость, стыд и страх смешались в один липкий коктейль.
— Ну что, показывайте, где вы бежали, — скомандовал следователь.
Я неуверенно шагнула в сторону бурелома, туда, где стеной стояли заросли крапивы и репейника. Чёрт, я ведь не запоминала дорогу — просто неслась сломя голову, спасаясь. А сейчас уже сумерки, солнце висит краешком над горизонтом, света всё меньше. Я глянула на него, машинально потянулась к сумке за телефоном — время посмотреть, что ли, — но передумала. Не до телефона сейчас.
И тут я заметила: мои следы. Вон там, у края зарослей, сломанные стебли репейника, примятая крапива — целая просека моего утреннего побега.
— Вот! — я показала рукой. — Здесь я шла. Вот след, видите? Петлял, правда, но в целом туда.
Следователь кивнул и коротко бросил:
— Идём.
Он шагнул прямо в заросли, туда, где крапива ещё хранила отпечаток моих голых ног. Я пошла следом, сердце колотилось где-то в горле.
Впереди, сквозь путаницу веток и сумеречный свет, проступило оно — тёмное, старое, чёрное здание. Ну да, это оно. Тот самый дом.
Мы подошли почти вплотную. Дом высился над нами огромной чёрной глыбой — старый, мрачный, будто вросший в землю. Я шла прямо за следователем, стараясь не отставать. За домом темнели сосны — высокие, сейчас совсем чёрные, потому что солнце садилось аккурат за ними. Косые лучи цеплялись за крышу, и по ней разливалось что-то багровое, красноватое, как будто дом кровоточил. Выглядело это до жути нереально — ожившая картинка из ночного кошмара.
Я на мгновение замерла, засмотревшись, но сзади тут же подтолкнули:
— Иди, — голос того самого, в гражданке и очках. Без лишних церемоний.
Я пошла. Тропинка, по которой я утром неслась сломя голову, теперь была протоптана — всё-таки нас шло несколько человек. Следователь впереди тщательно мял траву и крапиву тяжёлыми ботинками, и сейчас это почти не жалило. Да и джинсы спасали — не то что утром, когда я продиралась здесь с голыми ногами в дурацком платье.
Вот и то место. Задний выход. Та самая дверь, из которой я вывалилась утром в этот колючий ад. Сейчас она была приоткрыта — я, когда убегала, даже внимания не обратила.
Следователь заглянул внутрь осторожно, как в нору дикого зверя, и достал пистолет. Я в их марках не разбираюсь, но жест был понятнее любых слов: «дальше — всерьёз». Он отодвинул дверь посильнее, та отозвалась протяжным, больным скрипом. Старый дом, старая дверь.
Мы медленно вошли. Здесь было темно — не сумрачно, а именно темно, как в подвале без окон. Заходящие лучи солнца сюда почти не добивали. С потолка свисало что-то невнятное — то ли остатки обоев, то ли ещё какая-то труха. В темноте было не разобрать, да и не хотелось.
Шаги глушились. Под ногами, мне казалось, были комья земли, а не пол. Да и пол тут — громко сказано. Скорее он давно провалился, и мы шли прямо по земле, как по чернозёму. От всего дома, по ощущениям, остались только стены — оболочка без начинки.
И это было странно. Я ведь чётко помнила тот зал — круглую комнату, подсветку со стен, толпу в одинаковых платьях. Где всё это? Не могло же оно испариться.
Вокруг стояла тишина. Абсолютная, давящая. Ни шороха, ни скрипа — только приглушённые шаги и дыхание. Моё дыхание, мне казалось, было самым громким звуком на километр вокруг. Я прямо слышала, как воздух с шумом входит и выходит из меня, как будто дышу через усилитель. Почему я думаю о такой ерунде в такой момент? Наверное, нервы.
Вот и та комната. Большая, круглая. Сейчас тут царила полная тьма. Следователь включил фонарик — резкий белый луч заметался по стенам, полу, потолку. Пятно света выхватило центр комнаты — то самое место, где мы стояли. И на секунду мне показалось, что я его узнаю.
Резкий телефонный звонок разорвал тишину, как сирена. Следователь дёрнул трубку, отвечал односложно: «Да... Нет...» — и тут же отключился.
Я, пользуясь паузой, вглядывалась в темноту. Луч его фонарика упёрся в стену, и я заметила — она была чем-то обклеена. Возможно, это и светилось тогда, во время ритуала. Какая-то плёнка, полосы, не разобрать.
Я набрала воздуха и, пересилив страх, почти пискнула:
— Посветите, пожалуйста, в центр.
Следователь оглянулся на меня — тяжёлый взгляд из-под бровей, — но луч перевёл. Пятно света скользнуло в середину комнаты и выхватило из мрака то, от чего у меня внутри всё сжалось.
Да, блин... Это оно.
В белом полукруге фонаря чётко проступил старый круглый стол. Тот самый. На нём до сих пор валялись бокалы — некоторые целые, некоторые разбитые. На донышках темнели пятна, кроваво-красные, густые. Красное вино. Дурацкое, чёртово красное вино, которым нас поили. Я вдруг чётко это увидела и вспомнила — цвет, запах, как оно липло к губам.
Кроме бокалов на столе не было ничего. Вообще ничего.
Следователь медленно повёл фонарём в сторону — пусто. Только пыль, грязь и остатки этих дурацких бокалов.
— Вот, — выдохнула я. — Вот я же говорила. Бокалы, вино... То самое, которое мы пили.
Человек в гражданке, тот самый худощавый в очках, уже деловито, в своих белых перчатках, укладывал бокалы в прозрачные пакеты. Один за другим. Вещественные доказательства. Как мои колготки.
И тут до меня дошло окончательно: нет, мне всё это не показалось. Не привиделось. Всё было на самом деле — и зал, и ритуал, и это пойло в бокалах.
Но самое ужасное — Аннет здесь не было. Вообще никого. Пусто.
На душе заскребли кошки — противно, тоскливо, липко. Я стояла посреди этой чёртовой круглой комнаты, смотрела на пакеты с бокалами в руках криминалиста и чувствовала себя абсолютно разбитой.
Где Аннет? Куда они её дели? И почему здесь нет вообще никаких следов вчерашней толпы?
Глава 3
Меня подвезли к полицейскому участку и высадили. Можно было, конечно, вызвать такси и поехать домой, но после всего, что произошло, домой мне почему-то не хотелось. Совершенно. Не хотелось оставаться одной в четырёх стенах, где тишина давит на уши, и каждая тень кажется подозрительной. Хотелось побыть среди людей. Пусть даже чужих, незнакомых, просто в толпе.
Хотя какая толпа вечером возле полицейского участка? Смешно. Никакой толпы там, конечно, не было. Но я вышла на соседнюю улицу, подальше от казённых стен, и там уже текла обычная жизнь: люди возвращались с работы, попадались шумные молодёжные компании. Я смотрела на них и думала: вот она, та жизнь, которая и у меня была. Ещё вчера. А сейчас что-то резко сдвинулось, и я наблюдаю за ней как будто через стекло.
Кстати, выяснилось, что тот дом — заброшенный особняк какого-то купца, охраняемый как культурное наследие. Охраняемый — громко сказано. Денег на охрану не выделяли, поэтому он и пришёл в такое запустение. Но метка «охраняется» на карте красовалась — видимо, для галочки. В этом особняке мы Аннет не нашли. Да и никого не нашли. Следов было много, та грунтовая дорога, по которой меня когда-то везли в чёрном седане с молчаливым водителем, ещё хранила отпечатки шин, но выходила она на проезжую часть, и дальше следы терялись. Фонари, как оказалось, питались от старого дизельного генератора в пристройке. Следователи будут разбираться. А мне сказали идти домой и ждать звонка. Если понадоблюсь — позвонят.
И дальше я пошла в этой толпе. Просто брела, куда глаза глядят. Витрины уже загорались призывными огнями, в них красовались красивые модные вещи, манекены застыли в неестественных позах, но мне на всё это было решительно всё равно. Одежда, манекены — такая ерунда сейчас.
Бродя между людьми, я не заметила, как ноги сами принесли меня к тому месту, где стояла кафешка-бар, в которой работала Аннет. Может, это не случайно. Может, меня что-то вело. А может, просто захотелось к знакомому месту, где мы столько раз сидели, болтали о всякой ерунде, пили кофе днём, когда в баре пусто.
Мне вдруг захотелось зайти. Просто зайти, взять тех самых булочек с корицей и яблоками, выпить кофе. Посидеть, прийти в себя. Или сделать вид, что всё нормально, хотя бы на полчаса.
Я толкнула дверь и зашла. Здесь было больше народу, чем днём, — вечер, посетители собирались компаниями, кто-то смеялся, играла ненавязчивая музыка. Я заняла столик недалеко от барной стойки и заказала кофе с булочкой. Сидела, глядя вокруг и одновременно не видя ничего. Смех, разговоры, звон посуды — всё это доносилось до меня как сквозь вату. Я была здесь и не здесь, погружённая в свои мысли.
Мой рассеянный взгляд скользил по залу, по лицам, по барной стойке. И вдруг зацепился за девушку, которая обслуживала посетителей за стойкой. Что-то в ней показалось знакомым. Я точно где-то её видела. Но где? Как ни напрягала память — не могла вспомнить.
Я продолжала на неё смотреть, стараясь не пялиться слишком откровенно. Лицо, движение, поворот головы — точно знакомые. Но откуда? Из универа? Нет. С вечеринок? Тоже нет. Может, она здесь просто работает, а я раньше заходила — и не обращала внимания?
Но нет. Что-то внутри подсказывало: я видела её не здесь. Совсем в другом месте. И от этой мысли почему-то стало не по себе.
Я старалась не смотреть на неё, но взгляд будто сам собой возвращался к барной стойке. Не хотелось откровенно пялиться, всё-таки я не сыщик из дешёвого детектива. Я потягивала горячий кофе, и булочка, надо признать, была на удивление вкусная. Корица, яблоки, мягкое тесто — всё как обычно. Только Аннет нет, и её телефон молчит.
Я гнала от себя эти мысли, но они возвращались, как и мой взгляд к барменше. А она, надо сказать, была довольно яркая особа — непривычная даже для современного глаза. Чёрные волосы, тёмные глаза, веки подведены густо и выразительно. И стрижка — я небольшой знаток истории моды, но, по-моему, такие носили в двадцатых годах прошлого века. Короткая, геометричная, с чёткими линиями. Ей бы ещё на плечи боа и длинный мундштук в пальцы — и она точно сошла бы с чёрно-белой, пожелтевшей от времени фотографии. Только вместо боа на ней была обычная униформа, какая полагалась в этом баре.
Я допила кофе, доела булочку и подошла ближе к стойке — якобы разглядывая меню, написанное мелом на доске за её спиной. Потом как бы невзначай оглянулась, скользнула взглядом по её груди — бейджик. «Татьяна». Я запомнила. Даже, кажется, сфотографировала в памяти: странная Таня, похожая на гостью из прошлого века по своему макияжу и причёске.
На улице уже было совсем темно. Я вышла из бара, вызвала такси. Машина пришла быстро, таксист попался молчаливый, да мне и ни к чему были разговоры. Я точно не хотела сейчас ни с кем болтать. Сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на огни.
В голову лезла мысль: может, рассказать всё родителям? Я тут же её прогнала. Мой папа привык держать всё под контролем — его контроль, забота, вечное «я сам разберусь». Если он узнает, во что я вляпалась, то снова начнёт опекать меня как маленькую девочку, решать за меня, звонить, дёргать, контролировать каждый шаг. Должна же я когда-то взрослеть. Мне, чёрт возьми, уже двадцать три, а я для него до сих пор ребёнок, не способный ни на что.
Такси привезло меня прямо к подъезду. Всё было спокойно. Я зашла, поднялась, открыла дверь, включила свет. В квартире — тишина. Не знаю, куда себя деть. Включила компьютер и стала просматривать соцсети. Почти невольно потянулась к странице Аннет. Нет, не заходила. Последний вход — вчера, перед нашим отъездом.
Было бы странно ожидать, что она появится онлайн. Но я всё равно проверяла. Страшную мысль — что Аннет, возможно, уже нет — я гнала всеми силами. Но где-то внутри, глубоко под рёбрами, от этой мысли было очень, очень страшно.
Я машинально постелила кровать. Когда я нормально спала последний раз? Кажется, ещё до той самой вечеринки. До того, как Аннет позвонила и всё это началось. Чувствовала я себя разбитой, усталой — не столько телом, сколько головой, которая безостановочно перемалывала одни и те же мысли. Выключила компьютер и легла.
Ночь прошла спокойно, и я была этому рада. Хотя сон был тревожный, рваный. Мне снилась та самая вечеринка: размалёванные лица девушек в одинаковых чёрных платьях, они смеялись, хохотали, и этот смех повторялся снова и снова, как заезженная пластинка. Но утром я всё-таки проснулась отдохнувшей. Умылась, привела себя в порядок и снова села за компьютер. Как будто в голове постоянно бродили какие-то мысли, но я никак не могла собрать их во что-то единое.
Раздался звонок. Папа. Мы обменялись обычными фразами: «Как дела?», «Всё хорошо», «Ты как?». Я ничего не рассказала. Сказала, что всё в порядке и в гости пока не приеду. Он немного расстроился, но ответил коротко: «Как хочешь». Хорошо, что позвонил папа, а не мама. Та бы стала уговаривать, допрашивать, и я бы точно не выдержала. Родители жили в другом городе, и это было моим спасением. Я с облегчением положила трубку и снова вернулась к своим мыслям.
Я не могла выбросить из головы Татьяну. Почему она такая яркая? Почему я её не помню? Я была уверена, что раньше не видела её в этом баре. Или видела, но не замечала? Может, она просто работала в другую смену. Но такую девушку невозможно не запомнить. Такое лицо, такая причёска — они врезаются в память сразу.
Почти автоматически я снова проверила страницу Аннет. Глупо, но надежда умирает последней. Нет, не заходила.
Я вышла на улицу. Утро было тихое, солнце ещё не палило, воздух дышал прохладой. Я зашла в парк недалеко от дома и села на лавочку. Голуби напротив деловито клевали кем-то брошенные крошки. Мимо прошла женщина с ребёнком, в руках у малыша трепыхались воздушные шары. Солнце поднималось выше, и тени деревьев шевелились под ногами, как будто танцевали.
Внешне всё было так спокойно. А внутри — внутри я думала, думала и думала. Что я помню из той ночи? Что я точно помню?
Я помню, как мы подходили к дому. Помню, как зашли в зал. И помню, как нам — фактически на пороге — сунули в руки эти бокалы. Даже не в руки, а прямо к губам поднесли. Но видела ли я тех, кто это делал? Видела ли я хоть кого-то до того, как выпила эту странную гадость?
И вот этот момент был расплывчатым. Сколько бы я ни старалась его восстановить — не получалось. Совершенно. Дальше в воспоминаниях был только бардак: смех, пение, чьи-то лица, клятвы на дурацком языке. А то, что было до, — как будто кто-то аккуратно вырезал ножницами.
Снова зазвенел телефон. Я глянула на экран — Костя. Быстро приняла вызов.
— Привет!
— Привет. Ну что там было?
— Мы нашли этот дом. Там не было ничего, Кость. И никого. Только разбитые бокалы с тем самым дурацким вином.
— И больше ничего? — переспросил он с нажимом.
— Ничего.
Костя вздохнул — тяжело, с присвистом.
— Полиция же её должна искать. Значит, найдут.
— Ха! Держи карман шире, — грубо, зло ответил Костя. — Нет тела — нет дела. Они вообще сказали родителям: может, сама придёт. У них там свои правила. Никто её сейчас не ищет.
У меня внутри что-то оборвалось и одновременно вспыхнуло.
— Вспоминай. Может, ты что-нибудь вспомнишь?
— Костя, я всё, что знала, рассказала. Я сама сейчас сижу в парке и мучительно стараюсь вспомнить хоть что-то. Но я не помню ничего. Последнее — как мы зашли в этот дом и как нам сунули эти бокалы. А дальше всё как... разбитые картинки. Я даже не знаю точно, сколько там нас было.
— Может, вас вообще было двое?
— Нет, Костя, не двое. Когда я вошла, там точно были люди. Девушки в этих дурацких чёрных платьях. Я их видела. Хоть и недолго.
— Слушай... может, съездим туда вместе?
Я растерялась.
— Хм... ну... Чего там искать, Костя? Я там вчера была. Там нет никого и ничего.
— Блин...
Он бросил трубку, не прощаясь. Опять. Кажется, это у него привычка такая.
Я осталась на скамейке одна — и одновременно наедине со всеми мыслями сразу. То, что сказал Костя — «её не ищут», — резануло меня прямо где-то внутри, глубоко и больно. Мне хотелось действий. Немедленных, срочных, каких угодно. А они даже не ищут. Говорят: «Подождите, придёт сама». Нет тела — нет дела. А когда будет тело, будет поздно. Какой в этом смысл?
Где-то внутри начала закипать злость. Сперва на полицию, на их тупые правила. Потом на себя — за то, что ничего не помню. За то, что сижу тут, на лавочке, как дура, и не могу ничего сделать.
Я резко встала и пошла — не разбирая, в какую сторону. Просто хотелось двигаться, действовать, хоть что-то предпринимать. Но я совершенно не знала, с какого края взяться. Моя голова не помнила ничего. Дурацкая, безвыходная ситуация.
Я вышла из парка и смешалась с толпой. Вокруг шли люди, торопились по своим делам, смеялись, говорили по телефону. Всё как обычно. И последнее время мне постоянно казалось именно это: вокруг люди, обычная жизнь, а я где-то одна — внутри невидимого купола, отдельно от всех.
Я шла довольно быстро и почти не смотрела по сторонам. Злость всё ещё бурлила, мысли скакали, и улица пролетала мимо размытым пятном. И вдруг — резкий толчок. Кто-то буквально поставил мне подножку. Я споткнулась, чудом не упала, выпрямилась — и в этот самый момент прямо перед моим носом сверкнула вспышка телефона. Щёлк!
Мужчина. Он стоял в паре шагов и снимал меня.
— Что вы себе позволяете?! — закричала я во всю глотку.
Он тут же развернулся и побежал. Я выхватила телефон, потому что он сворачивал к остановке, и как раз подошёл автобус. Я успела щёлкнуть — раз, и всё. Профиль. Он заходил в автобус. Двери закрылись, и машина уехала.
Чёрт!
Эта ситуация выбила меня из колеи окончательно. Я посмотрела на сделанную фотографию. Мужской профиль. Лет тридцать — сорок, сложно сказать. На голове кепка, из-под неё чуть торчат волосы. Видно куртку, у горла — футболку. И всё. Дальше — дверь автобуса, и больше ничего не разглядеть. Но профиль был чёткий: чуть заросшая щетиной щека, глаза спрятаны под козырьком кепки.
Вот это ни фига себе!
Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на другой стороне улицы. Я ещё долго стояла и провожала взглядом автобус, хотя он уже давно скрылся за поворотом. Что это было? Кто он? Зачем?
Не знаю, что делать. Я чувствовала себя растерянной, разбитой, взбешённой одновременно. Всё, что происходит в последние дни, — это какой-то дикий абсурд. Сплошной театр абсурда, в котором мне выделили главную роль без моего согласия.
Я направилась к дому — благо он был недалеко. Хватит с меня шатаний по городу. Ещё немного, и мне на голову упадёт кирпич — с моим-то везением. Со мной же постоянно происходит что-то из ряда вон.
Дома я первым делом позвонила в полицию. Дежурный ответил скучающим голосом. Я пыталась добиться, чтобы меня связали с тем следователем, которому я всё рассказывала, но не вышло. Он записал всё, что я рассказала, — про подножку, про вспышку, про снимок. А потом выдал, явно давясь смешком:
— Ну, вы же симпатичная барышня. Может, кто-то решил оставить вашу фотографию на память.
Симпатичная барышня?!
— Я, конечно, может, и симпатичная, — почти кричала я в трубку, — но я далеко не фотомодель с обложки, которую подкарауливают и фотографируют случайные поклонники!
На той стороне раздался смешок, а потом вежливое: «Мы учтём это». И трубку положили.
Чёрт! Мне хотелось бить кулаками по стене. Это было какое-то безумие. Полиция реагирует так, будто всё это — шутка. Но мне эта шутка совершенно не казалась шуткой. Кто-то только что поставил мне подножку и сфотографировал в упор. И это после вчерашних угроз по телефону. Совпадение? Да ни за что.
Я стояла посреди квартиры, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри закипает ярость — горячая, почти ослепляющая. Если полиция ничего не делает, значит, придётся делать самой. Вот только с чего начать?
Я достала телефон, открыла только что сделанное фото — мужской профиль, кепка, щетина, больше ничего не разглядеть. Включила компьютер, положила телефон рядом, как улику. Теперь я пошла на страницы Аннет — но не просто проверить, заходила она или нет. Я решила проверить всё досконально: на какие группы она подписана, кто у неё в друзьях. Каждую страницу.
Первая соцсеть... Почти пусто. Здесь не было ничего, кроме переписки со мной и ещё несколькими девушками. Я сохранила их профили. Тут же был и Костя. Больше — никого. Лица девушек мне ни о чём не говорили. Я их никогда не видела — может, случайные знакомые по интернету или по интересам.
Из любопытства перешла в профиль одной из них. Ну да, так и есть: подписки на группы о сверхъестественном, о призраках, о духах и прочей такой ерунде. Я уже хотела закрыть, но... Может, это и не ерунда. Может, за этим что-то стоит?
Прочитала пост в одной из групп. Если бы я увидела это раньше, просто посмеялась бы. Но сейчас... «Нужно быть очень серьёзными и дословно выполнять рекомендации, которые требует это...» — и дальше многоточие. Никаких пояснений. Комментарии были закрыты. Дата — месяц назад. Больше в группе никаких записей не было. Странно.
Ладно. Я вернулась и открыла другую соцсеть Аннет. Здесь было больше подписок, больше друзей. Я принялась методично проверять их одного за другим. У меня уже рябило в глазах, лица мелькали, как в калейдоскопе. Я периодически косилась на фотографию в телефоне — может, встречу его, этого странного мужчину, который поставил мне подножку и сфотографировал в упор.