Ложь, бомж и правосудие

Глава 1. Дело, которого нет.

Вера ненавидела этот запах.

Запах казённых чернил, дешёвого освежителя воздуха и застарелой пыли, въевшейся в деревянные скамьи ещё при прошлой власти. Зал судебного участка № 47 был мал и убог, как и дела, которые здесь рассматривали. Кража трёх шоколадок. Кража двух банок тушёнки. Кража буханки хлеба. Сегодня — кража банки чёрной икры. Осетровой. Стоимостью четыре тысячи восемьсот рублей. Дело, которое не укладывалось в привычный убогий шаблон.

— Уважаемый суд, — Вера поднялась, поправила пиджак, который давно требовал химчистки, — мой подзащитный Павел Сотников совершил правонарушение, предусмотренное частью первой статьи 158 Уголовного кодекса. Формально. Фактически же прошу учесть мотив. Он взял банку чёрной икры не для перепродажи. Не из корысти. А ради своей матери.

Судья Мельникова, грузная женщина с усталым лицом и причёской, не менявшейся со времён её комсомольской юности, посмотрела на Веру поверх очков. Потом перевела взгляд на Павла Сотникова — двадцатилетнего парня с красными от недосыпа глазами, в мятом свитере, с руками, которые он то сжимал в кулаки, то разжимал, не зная, куда их деть.

— Подсудимый, — голос судьи звучал сухо, — уточните для протокола. Вы украли банку чёрной икры стоимостью четыре тысячи восемьсот рублей. Это так?

Паша кивнул.

— Для протокола — словами, пожалуйста.

— Да, уважаемый суд. Украл.

— Зачем? — Мельникова сняла очки. — Я понимаю — хлеб. Я понимаю — тушёнка. Но чёрная икра? Вы сами-то её раньше пробовали?

— Нет, — Паша мотнул головой. — Никогда.

— И я не пробовала, — неожиданно добавила судья и, кажется, сама удивилась собственным словам. — Продолжайте, защита.

Вера набрала воздуха. Она готовила эту речь. Репетировала ночью перед зеркалом, хотя сама себе казалась смешной. Но сейчас — почему-то — ей было не всё равно.

— Уважаемый суд. Матери Павла Сотникова, Ирине Сотниковой, шестьдесят четыре года. Она всю жизнь проработала санитаркой в районной больнице. Сорок лет стажа. Мыла полы, выносила утки, ухаживала за лежачими. Зарплата — пятнадцать тысяч. Пенсия — двенадцать. Всю жизнь она слышала про чёрную икру — символ красивой жизни, деликатес, о котором говорили по телевизору, который показывали в кино. Но никогда — ни разу в жизни — не пробовала. Полгода назад у неё обнаружили онкологию. Четвёртая стадия.

В зале стало тихо. Даже конвоир у двери перестал переминаться с ноги на ногу.

— В прошлую пятницу Ирине Сотниковой исполнилось шестьдесят пять, — продолжала Вера. — Врачи сказали: этот день рождения, скорее всего, последний. Павел хотел сделать матери подарок. Не просто подарок — мечту. Он хотел, чтобы она хоть раз в жизни попробовала то, о чём ей всю жизнь рассказывали, но что было недоступно. Как если бы человеку, который никогда не видел моря, подарили море. Он пошёл в супермаркет «Азбука вкуса». Денег у него не было. Он взял банку икры. Самую маленькую. И пошёл к выходу, не заплатив.

— Его поймала охрана, — сухо вставила судья.

Да. Его поймала охрана. Он не сопротивлялся. Он сразу во всём признался. И знаете, что он сказал, когда его спросили, зачем ему икра? — Вера на секунду замолчала. — Он сказал: «Мама никогда не пробовала. Я хотел, чтобы она попробовала. Хотя бы раз».

Паша опустил голову. Плечи его дрожали. Он не плакал — он просто не мог поднять глаз.

Судья Мельникова долго молчала. Потом перевела взгляд на прокурора — молодого человека с прыщавым лицом и старательно-суровым выражением, которого, кажется, самого тошнило от этого дела.

— Обвинение настаивает на реальном сроке? — спросила она.

Прокурор кашлянул.

— Уважаемый суд, закон един для всех. Кража есть кража. Сумма ущерба...

— Сумма ущерба — четыре тысячи восемьсот рублей. При отсутствии отягчающих. При наличии смягчающих, — перебила судья. — Садитесь, обвинитель. Я услышала достаточно.

— Моя мама... — вдруг заговорил Паша. Голос у него был глухой, надтреснутый, словно он разучился говорить нормально. — Она заплакала. Когда узнала, что меня забрали. Она не из-за болезни заплакала. Она сказала: «Дурак ты, Пашка. Я бы и без икры прожила. Мне бы только тебя увидеть». Она сейчас дома лежит. И я не знаю, увижу ли я её ещё раз.

В зале повисла такая тишина, что слышно было, как на улице ветер гонит по асфальту сухие листья.

Судья Мельникова сняла очки и медленно, очень медленно помассировала переносицу. Потом надела их снова.

— Суд, руководствуясь статьёй 61 Уголовного кодекса, признаёт в качестве смягчающих обстоятельств: совершение преступления в силу стечения тяжёлых жизненных обстоятельств, явку с повинной, раскаяние, а также мотив, который хотя и не оправдывает деяние, но заслуживает снисхождения.

Паша поднял голову.

— Приговор: шесть месяцев исправительных работ условно. Обязать возместить ущерб супермаркету «Азбука вкуса» в размере четырёх тысяч восьмисот рублей. Подсудимый освобождается из-под стражи в зале суда. Заседание окончено.

Удар молотка. На этот раз он прозвучал не как выстрел — а как запоздалое эхо чего-то важного, что только что произошло.

— Спасибо, — прошептал Паша. По лицу его текли слёзы. — Спасибо, Вера Сергеевна. Я... я правда хотел, чтобы она попробовала. Она ведь ничего в жизни не видела, кроме больничных коридоров. Я не знал, что ещё сделать. Я не знал.

— Теперь идите, — тихо сказала Вера. — Мама ждёт.

Он кивнул, подхватил куртку и почти бегом бросился к выходу.

Вера смотрела ему вслед. В горле стоял ком. Она сглотнула его — привычным усилием воли, которым давно научилась подавлять всё лишнее, — и начала собирать бумаги в потрёпанную папку.

В коридоре она прислонилась к стене и прикрыла глаза. Из кабинета выходили люди — истцы, ответчики, адвокаты с дорогими портфелями и уставшие юристы по назначению вроде неё. Кто-то толкнул её плечом — она даже не обернулась.

— Аверина, кофе будешь?

Перед ней стоял Игорь Князев, адвокат из «золотой лиги» — тех, кто защищает застройщиков, чиновников и жён олигархов. Они учились вместе когда-то, сто лет назад, в другой жизни. Он был в безупречном костюме цвета мокрого асфальта, от него пахло дорогим парфюмом — чем-то древесным, с нотками сандала и уверенности в завтрашнем дне. Вера автоматически одёрнула свой видавший виды жакет, на котором сегодня утром обнаружилось пятно неясного происхождения.

— Не пью с врагами народа, — сказала она без улыбки.

— Ну брось. — Князев примирительно поднял ладони. — Я вообще-то слышал, как ты Сотникова защищала. Про чёрную икру и мечту — сильно. Прямо театр одного актёра. Тебе бы в присяжные поверенные, век девятнадцатый, Чайковский, Достоевский...

— Иди к чёрту, Игорь.

— Уже. И вернулся. — Он прислонился к стене рядом с ней. — Слушай, есть разговор. Ты в курсе про дело Воронова?

Вера повернула голову.

— Воронова?

— Георгия Воронова. Бизнесмен, меценат, больницы строил, детишкам помогал. Его пару недель назад убили в собственном доме. Громкое дело было. Ты что, новости не смотришь?

— Не смотрю.

— Ну конечно. Ты же у нас выше мирской суеты. — Князев понизил голос: — Короче, Воронова зарезали. Ограбление. Полиция сработала быстро — нашли бомжа, который в том районе ошивался. Тот при задержании оказал сопротивление и был убит. Всё, дело закрыто, преступник наказан, система торжествует. Но есть нюанс.

— Какой?

— По закону, если подозреваемый умер, а дело закрыто, нужна формальная процедура посмертной реабилитации. Чтобы всё по бумагам чисто было. А для этого нужен адвокат. Ну, знаешь, для галочки. — Князев покрутил пальцем в воздухе. — В палате тебя вспоминали. Говорят, ты как раз по таким делам специалист.

— По каким — «таким»? — Вера медленно открыла глаза. — По делам, где подзащитный уже мёртв и оправдывать некого?

— По делам, где всё уже решено, гонорар копеечный, но стаж идёт и начальство довольно. — Князев ухмыльнулся, но улыбка вышла какой-то кривой, почти сочувствующей. — Тебе же надо как-то жить, Вера. Аренда, еда, вон, жакет новый купить...

— Жакет нормальный.

— Конечно. Просто винтажный. — Он оттолкнулся от стены. — Ладно, бывай. Подумай над Вороновым. Дело плёвое. Идеальный труп для идеального адвоката.

Он ушёл, стуча каблуками по казённому линолеуму. Вера проводила его взглядом. «Идеальный труп для идеального адвоката». Красивая фраза. Циничная. Сам Князев, наверное, придумал только что и теперь будет повторять в курилке, собирая смешки коллег.

Она осталась стоять, переваривая услышанное. Воронов. Георгий Воронов. Что-то знакомое. Да, точно — в новостях мелькало. Убийство в элитном посёлке. Бомж, ограбление, поножовщина. Общество жаждало крови — и кровь получило. Быстрое расследование, показательная смерть. Никто не спрашивал, виновен ли бездомный на самом деле. Зачем? Бомж — идеальный преступник. У него нет голоса. Нет адвоката, который будет биться за правду. Есть только формальность — посмертная реабилитация, которую поручат такой же формальности в юбке, то есть ей, Вере Авериной.

И тут Вера подумала о Паше Сотникове. О его матери, которая никогда не пробовала чёрной икры. О подарке, который стал преступлением. О мечте, которая не сбылась — по крайней мере, пока.

И о том, что у мёртвого бомжа по кличке Крот, возможно, тоже была мечта. И тоже не сбылась.

Телефон завибрировал в кармане. Номер координатора адвокатской палаты.

— Вера Сергеевна? Это Ершова. Тут к вам дело поступило. Посмертная реабилитация. Подзащитный — Семён Ильич Горелов, без определённого места жительства. Дело Воронова. Завтра в одиннадцать в палате получите материалы. Вы же не откажетесь?

— Я...

— Вот и отлично. Всего доброго.

Гудки.

Вера убрала телефон в карман и вдруг усмехнулась — невесело, криво, словно сама над собой. Семён Ильич Горелов. Без определённого места жительства. Человек, которого никто не искал. Человек, чья смерть всех устроила.

И теперь у него есть адвокат.

Вера Аверина, тридцать пять лет. Бывший следователь по особо важным. Ныне — юрист по назначению, специалист по мёртвым подзащитным и кражам деликатесов для умирающих матерей.

Домой она добиралась долго — сначала метро, потом автобус, потом пятнадцать минут пешком через дворы, где пахло шаурмой и осенней листвой. В «Пятёрочке» у дома купила хлеба, молока и — сама не зная зачем — задержалась у витрины с рыбными деликатесами. Банка чёрной икры стоила четыре тысячи шестьсот. Почти как та, украденная. Она стояла и смотрела на неё минуту, другую. Потом пошла на кассу.

Квартира встретила её тишиной и холодом — батареи ещё не включили, а октябрь выдался промозглым. Вера сбросила туфли, прошла на кухню, не включая свет. Открыла холодильник. Полбутылки белого сухого, засохший сыр, банка оливок. Она налила вина в чашку — единственная чистая, остальные стояли в раковине уже третий день, — и села у окна. Рядом положила банку икры. Просто смотреть.

За окном горели окна соседней многоэтажки. Там жили люди. Там кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то ругался, кто-то смеялся. У них была жизнь. У Веры — чашка кислого вина, дело мёртвого бомжа и банка чёрной икры, которую она не знала, зачем купила. Может, для себя. Может, для матери Паши. Может, просто чтобы доказать самой себе, что она ещё способна на бессмысленные поступки.

Она сделала глоток и вдруг вспомнила. Пять лет назад. Нет, шесть. Она — следователь по особо важным, гордость следственного комитета. Кабинет с видом на Москву-реку, погоны, уважение. Дело замминистра. Дело, которое ей не дали довести до конца. Дело, после которого её мягко, но настойчиво попросили уйти. «По собственному», — сказали тогда. «По собственному», — повторила она, подписывая заявление дрожащей рукой.

С тех пор — условные сроки за украденные мечты. С тех пор — насмешки Князева. С тех пор — чашка вина на пустой кухне.

Она допила, поставила чашку на подоконник и уже собиралась идти спать, когда телефон снова зазвонил. Незнакомый номер.

— Алло.

Молчание. Дыхание.

— Кто это?

— Вера Сергеевна? — голос женский, тихий, надтреснутый, словно женщина долго плакала, прежде чем набрать номер. — Меня зовут Елена. Я сестра Семёна. Горелова. Того самого... которого убили. Я знаю, вас назначили. Выслушайте меня, пожалуйста. Семён не убивал. Он вообще мухи не обидел. Он не мог. Понимаете?

Вера молчала, глядя на банку икры в лунном свете.

— Вас назначили для галочки, я знаю, — голос Елены задрожал, но не сорвался. — Вы посмотрите бумаги, подпишете и забудете. Так все делают. Но я вас прошу — просто посмотрите его телефон. Пожалуйста. Там есть... там есть такое, что всё перевернёт.

— Откуда у вас его телефон? — спросила Вера.

— Мне отдали. Вещи. Те, что не сожгли. Там почти ничего не было — зажигалка, обрывок верёвки, телефон. Старый, разбитый, но работает.

Пауза. Слышно было, как женщина на том конце сдерживает слёзы.

— Я приеду завтра, — сказала Вера. — В палату. Привезите телефон.

— Правда? — в голосе Елены мелькнула робкая надежда, и от этого он стал почти детским.

— Правда.

Вера сбросила звонок и долго сидела в темноте. Потом налила ещё вина — на донышке. Посмотрела на чашку, на банку икры, на своё отражение в тёмном окне — усталую женщину с потухшими глазами. Усмехнулась чему-то своему и вылила вино в раковину.

Икру она убрала в холодильник. Завтра надо будет узнать адрес матери Паши Сотникова.

Что-то внутри неё — то, что она считала давно умершим, — вдруг шевельнулось.

Любопытство.

Или, может быть, совесть.

Ночью ей снился накрытый стол. Белая скатерть, свечи, хрусталь. И банка чёрной икры — в центре, как главное блюдо. За столом сидели люди. Мать Паши — измождённая женщина с больничным браслетом на запястье. Сестра Крота — Елена, которую Вера никогда не видела, но во сне узнала сразу. И кто-то ещё — силуэт, лица не разобрать. «Угощайтесь», — сказала Вера во сне. Но никто не притронулся. Все ждали чего-то. Или кого-то.

Она проснулась в четыре утра. На тумбочке горел экран телефона. Сообщение от Елены: «Я буду в палате в 10:30. Я привезу телефон. Спасибо, что согласились».

Вера откинулась на подушку и долго смотрела в потолок, на котором дрожали тени от веток за окном. Дело, которого нет. Мёртвый подзащитный. Сестра с дрожащим голосом. Телефон с «таким, что всё перевернёт». И банка чёрной икры в холодильнике — тоже символ. Только чего — она пока не поняла.

Она знала этот зуд. Она помнила его с тех времён, когда ещё была следователем. Так начинаются дела, которые не дают спать. Так начинаются дела, которые ломают карьеры.

Так начинаются дела, которые нельзя выиграть — но нельзя и бросить.

Глава 2. Чужой среди своих.

Панихида была обставлена с тем безупречным вкусом, который стоит больших денег, но призван казаться сдержанным и почти аскетичным.

Белые лилии. Никаких венков с аляповатыми лентами — только живые цветы, которые доставили утром из Голландии и расставили вдоль стен ритуального зала в простых стеклянных вазах. Приглушённый свет. Струнный квартет, играющий что-то из Рахманинова — Вера не разбиралась, но звучало пронзительно и чисто, как и полагается на похоронах человека, который при жизни строил больницы и помогал детишкам.

Георгий Воронов лежал в закрытом гробу. Это Вера отметила сразу, едва переступив порог. Закрытый гроб — значит, тело сильно пострадало. Значит, били много. Значит — убивали не просто так, а с особой жестокостью. Либо не хотели, чтобы гости видели результаты работы судмедэкспертов, которые, возможно, были не так аккуратны, как следовало бы.

Она пришла без приглашения. Строго говоря, её никто не звал. Но в адвокатской палате ей выдали удостоверение и сухо пояснили: «Поскольку вы представляете интересы обвиняемого, вы имеете право присутствовать на всех мероприятиях, связанных с делом». Формально панихида по убитому таковым мероприятием являлась. Фактически — Вера просто хотела увидеть этих людей своими глазами.

Скорбящая вдова, которую показывали по всем каналам. Деловые партнёры, которые, по слухам, не поделили с Вороновым какой-то актив за месяц до его смерти. Прокурор Красовский, который, если верить слухам, лично курировал расследование и поставил рекорд скорости раскрытия. И конечно — сам воздух этого мира, мира больших денег и большой лжи, в который Вера когда-то почти вошла, но споткнулась о собственные принципы и вылетела кубарем.

Теперь она стояла в углу, у колонны, и смотрела. Смотрела и запоминала.

Вдова была хороша.

Алина Воронова, сорок лет, но выглядит на тридцать пять — стараниями косметологов, диетологов и личного тренера по пилатесу, которого, по слухам, выписывали из Швейцарии. Чёрное платье. Жемчужная нитка — настоящий жемчуг, крупный, розоватый, явно фамильная ценность. Лицо спокойное, почти безмятежное, лишь в уголках глаз застыла та особая, тщательно дозированная скорбь, которую транслируют вдовы олигархов на публичных мероприятиях.

Она стояла у гроба, принимая соболезнования. Рукопожатия, поцелуи в щёку, траурные объятия. Ритуал, отточенный до автоматизма. Когда к ней подходил очередной гость, она чуть приподнимала брови, обозначая печаль, и тихо произносила: «Спасибо, что пришли. Георгий вас очень ценил».

Георгий вас очень ценил. Одну и ту же фразу — десять, двадцать, тридцать раз. Словно пластинку заело.

Вера поймала себя на мысли, что не верит ей. Не верит этому жемчугу, этому спокойному лицу, этим отрепетированным словам. Она слишком долго работала с жертвами и слишком хорошо знала, как выглядит настоящее горе. Настоящее горе — оно некрасивое. У него опухшие глаза и красный нос. У него дрожащие руки и сбивчивая речь. У него нет места для жемчуга и пилатеса.

— Кто это? — услышала она шёпот за спиной.

— Адвокатша. От того бомжа. Ну, который убил.

— И что она здесь делает? Совесть потеряли совсем...

Вера не обернулась. Она привыкла. За годы работы с «неудобными» подзащитными она научилась не слышать такие реплики — точнее, слышать, но пропускать мимо, как шум дождя за окном. Вода и вода.

Зато она заметила другое.

В дальнем углу зала, у выхода, стоял человек. Лет пятидесяти, седоватый, в дорогом, но мешковато сидящем костюме — такие носят люди, которые могут себе позволить всё, но не хотят тратить время на портных. Он не подходил к вдове. Не общался ни с кем из гостей. Он просто стоял и смотрел — на гроб, на цветы, на Алину. И выражение его лица было... странным. Не скорбным. Не деловым. Скорее — оценивающим. Как смотрят на шахматную доску, просчитывая следующий ход.

Вера достала телефон и сделала вид, что проверяет сообщения. На самом деле она сфотографировала незнакомца — быстро, незаметно, одним движением пальца.

— Разрешите?

Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял прокурор Красовский собственной персоной.

Она узнала его сразу — по фотографиям из прессы, по репортажам с громких процессов, по этому особенному, холёному лицу человека, который привык выигрывать. Красовский был высок, широкоплеч, с седыми висками и тяжёлым подбородком, который придавал его лицу выражение властной уверенности. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — может быть, сознанием собственной значимости.

— Прокурор Красовский, — представился он, хотя в этом не было нужды. — А вы, полагаю, Вера Аверина? Адвокат Горелова?

— Адвокат по назначению, — поправила она. — Формальный представитель.

— О, не скромничайте. — Красовский улыбнулся. Улыбка была открытая, почти дружелюбная. — Я слышал о вас. Говорят, вы беретесь за самые безнадёжные дела. И выигрываете. Ну, или почти выигрываете.

— Кто же вам такое говорит?

— Слухами земля полнится. — Он взял с подноса проходящего официанта бокал с минеральной водой — никакого шампанского, панихида всё-таки. — Как вам дело? Уже ознакомились с материалами?

— Пока поверхностно, — осторожно ответила Вера. — Завтра получу полный доступ.

— Ну-ну. — Красовский сделал глоток, глядя на неё поверх бокала. — Дело, прямо скажем, простое. Улики, свидетели, всё на поверхности. Ваш подзащитный, уж простите за прямоту, был пойман с поличным. Соседи видели, как он выбегал из дома Воронова. На одежде — кровь жертвы. В вещах — драгоценности из сейфа. Сопротивление при задержании. Трагическая, но предсказуемая развязка.

— Да, я читала, — сказала Вера. — Всё очень гладко.

— Что значит «гладко»?

— Слишком гладко, — она позволила себе лёгкую улыбку. — В моей практике, уважаемый господин прокурор, идеальные дела встречаются только в учебниках. В жизни всегда есть шероховатости. А здесь их нет. Будто кто-то специально постарался.

Красовский перестал улыбаться. Всего на секунду — но Вера заметила. Заметила, как дрогнул уголок рта, как чуть сузились зрачки. Опытный игрок, он тут же вернул лицу прежнее выражение, но было поздно.

— Что ж, — сказал он, ставя бокал на поднос, — желаю вам удачи в поиске шероховатостей. Только, боюсь, вы их не найдёте.

— Почему же?

— Потому что их нет, — он наклонился чуть ближе. — Ваш подзащитный убил хорошего человека. Хорошего, понимаете? Воронов строил больницы. Помогал детям. Он был меценатом, филантропом, совестью этого города. А ваш Горелов... простите, но кто он такой? Бомж. Алкоголик. Человек без определённого места жительства и без определённой цели в жизни. И вот он убивает — жестоко, хладнокровно — того, кто приносил пользу. И вы хотите найти в этом деле «шероховатости»?

— Я хочу, — медленно сказала Вера, — чтобы правосудие было правосудием. А не местью. И не пиаром.

Красовский посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде читалось многое: и раздражение, и любопытство, и что-то похожее на уважение. А может, и угроза — завуалированная, но вполне ощутимая.

— Знаете, Аверина, — сказал он наконец, — мне рассказывали про вас. Про то, как вы шесть лет назад пытались посадить замминистра. Про то, как вас уволили. Про то, как вы с тех пор перебиваетесь мелкими делами. И знаете, что я думаю?

— Что же?

— Что вы до сих пор не поняли главного. Правосудие — это не абстрактная идея. Это система. А у системы есть свои правила. И если вы пытаетесь играть против системы — вы проигрываете. Всегда. Шесть лет назад вы проиграли. Проиграете и сейчас.

Он улыбнулся — на этот раз холодно, почти высокомерно — и отошёл, оставив Веру одну у колонны.

Она стояла и смотрела ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому — не показывать страх. Даже когда страшно.

— Извините.

Вера обернулась. Перед ней стояла та самая вдова — Алина Воронова. Вблизи она казалась старше: у глаз — сеточка морщин, которую не мог скрыть даже самый искусный макияж, на шее — едва заметная пульсирующая жилка. Она нервничала. Очень нервничала, хотя и пыталась это скрыть.

— Вы адвокат? — спросила Алина. — Того человека? Который...

— Да, — сказала Вера.

— Я хочу, чтобы вы знали. — Алина говорила тихо, почти шёпотом, но очень быстро. — Я не держу зла. На вашего подзащитного. Бог ему судья. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Понимаете? Закончилось — и всё.

— Понимаю.

— Мне не нужна месть. Мне нужен покой. — Она сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев. — Георгий был сложным человеком. Очень сложным. Но он не заслужил такой смерти. А я не заслужила всего этого... внимания. Журналисты, полиция, вопросы, вопросы, вопросы. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Вы ведь не будете... затягивать процесс?

— Процесс о посмертной реабилитации — это формальность, — сказала Вера. — Он не должен занять много времени.

— Вот и хорошо. — Алина кивнула. — Вот и отлично.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но Вера неожиданно для самой себя спросила:

— Скажите, а ваш муж — он в последнее время не казался встревоженным? Не говорил о каких-то проблемах? О людях, которые ему угрожали?

Алина замерла. На секунду — буквально на секунду — её лицо стало беспомощным, почти детским. Но она тут же взяла себя в руки.

— Нет, — сказала она сухо. — Ничего такого. Георгий был совершенно спокоен. Абсолютно. Извините, меня ждут.

И ушла — быстрым шагом, чуть покачиваясь на высоких каблуках. Вера проводила её взглядом. «Абсолютно спокоен». Вдова убитого бизнесмена, чей муж был жестоко зарезан в собственном доме, утверждает, что он был «абсолютно спокоен» в последние дни перед смертью. Либо она ничего не знала о его делах — либо знала, но не хочет говорить.

Что-то здесь было не так. Что-то не складывалось.

Остаток панихиды прошёл как в тумане. Вера стояла у колонны и запоминала лица. Вот деловой партнёр Воронова — толстый, лысеющий, с потными ладонями, которые он то и дело вытирал о пиджак. Вот его личный водитель — молодой парень с бегающими глазами, который не плакал, но и не улыбался. Вот женщина в чёрном — кажется, сестра Воронова, которую Вера видела на фотографиях в прессе. У неё были заплаканные глаза, и она единственная во всём зале выглядела так, словно действительно скорбит.