Земля не принимает Чучело

Маргарита разговаривала с голосами. Делала она это всё чаще — болезнь прогрессировала, и периоды «тишины» становились короче, а приступы — длиннее. Старшие дети привыкли и старались не замечать. Геннадий уходил в другую комнату. Анна тихо садилась в угол и делала вид, что читает.

Но Василине нравилось. Она садилась напротив матери — и слушала. Слушала, как мать спорит с кем-то, кто стоял в углу и кого никто, кроме неё, не видел. Как она смеётся без причины. Как она замолкает на полуслове, прислушиваясь к ответу, который не слышен никому, кроме неё. Василина смотрела и впитывала. Она не понимала, что это болезнь. Она понимала другое: есть мир, который видят все. А есть другой мир — невидимый, тайный, — и мать умеет в него входить. И она, Василина, тоже хочет.

Однажды, когда Маргарита особенно громко разговаривала с пустотой, Василина вдруг спросила:

— Мам, а они тебе отвечают?

Маргарита впервые за долгое время посмотрела на дочь осмысленно. И ответила:

— Да. Они говорят, что ты — моя. Самая моя.

Василинаулыбнулась — не детской улыбкой, а какой-то взрослой, понимающей, — и сказала:

— Я знаю.

К лету 1978 года Василине исполнилось два с половиной года. Она уже говорила — мало, отрывисто, но достаточно, чтобы требовать. «Дай», «хочу», «моё», «бей» — последнее слово она выучила раньше, чем «мама». Оно выходило у неё особенно сочно, с присвистом, и звучало так, будто она пробовала его на вкус и находила сладким.

Лёха Косой к тому времени остепенился. Не то чтобы он бросил пить или стал примерным семьянином — просто возраст брал своё, да и баба попалась настырная, из соседнего села, которая быстро взяла его в оборот. У них родился сын Максим — на пять лет младше Геннадия, но внешне — как будто из одной глины лепили. Та же ямочка на подбородке, те же светлые вихры, та же манера стоять, расставив ноги и сунув руки в карманы. Когда они оказывались вместе — Геннадий и Максим, — соседки невольно оглядывались: «Братья, что ли?». Мальчишки и правда походили друг на друга больше, чем иные родные. И, несмотря на разницу в пять лет, они хорошо ладили. Геннадий, сам того не замечая, опекал Максима — учил его забивать гвозди, вырезать свистульки из веток, взбираться на старую яблоню. Максим тянулся к нему с молчаливым обожанием.

В тот день они играли во дворе. Геннадий строгал что-то перочинным ножом, Максим сидел рядом на корточках и смотрел. Анна, как всегда, крутилась поблизости — с тряпичной куклой, но кукла её не интересовала, она просто наблюдала за братом. Василина топталась у забора — ей было скучно. Ей всегда было скучно, когда внимание принадлежало не ей.

— Бей, — сказала она вдруг, тыча пальцем в Максима. — Гена, бей его.

Геннадий поднял голову. Ему было двенадцать, он уже многое понимал и ещё больше чувствовал. Он посмотрел на сестру — маленькую, с огромной челюстью, с глазами-буравчиками, — и покачал головой:

— Не буду. Он мой друг.

— Бей! — Василина топнула ногой. Голос её сорвался на визг. — Бей, бей, бей! Я хочу! Пусть бей! Пусть плачет!

Она ещё плохо говорила — предложения получались рваными, жесты опережали слова. Она показывала на Максима, потом на землю, потом сжимала кулачки и трясла ими в воздухе, требуя, чтобы Геннадий ударил мальчика. Максим испуганно смотрел на неё. Анна инстинктивно шагнула ближе к брату.

— Не буду я его бить, — твёрдо сказал Геннадий. — Иди в дом.

И тогда Василина завыла. Это был не плач — плачут от боли, от обиды, от страха. Это был именно вой — долгий, монотонный, пронзительный, механический, как сирена скорой помощи. Она стояла посреди двора, запрокинув голову, и выла на одной ноте, и звук этот был настолько неестественным, что у Анны заложило уши, а Максим вскочил и побежал к калитке.

На вой из дома вышел Егор. Он был зол — только что проснулся после вчерашнего, голова гудела, во рту стоял кислый привкус перегара. Он хотел рявкнуть, чтобы заткнулись, но осёкся. Потому что увидел Максима.

Мальчик стоял у калитки, вцепившись в щеколду, и смотрел на него испуганными глазами. Солнце падало на его лицо — и Егор увидел ямочку. На подбородке. Точно такую же, как у Геннадия. Точно такую же, как у Лёхи Косого.

Внутри у него что-то оборвалось.

Он не стал кричать на детей. Не стал выяснять, кто прав, кто виноват, почему Максим здесь и где его мать. Он просто развернулся и пошёл в дом. Медленно. Тяжело. Так, как ходят люди, которые приняли решение и теперь только ждут момента, чтобы его исполнить.

Маргарита была в спальне. Она лежала на кровати, отвернувшись к стене, и что-то шептала — голоса сегодня звучали громко. Она не услышала шагов мужа. Она услышала только, как скрипнула дверь, а потом — как щёлкнул ремень.

— Опять ты, — сказал Егор хрипло, и в голосе его не было ни страсти, ни желания — только глухая, тёмная ярость. — Опять ты мне наставила. Лехино отродье во дворе бегает, а ты тут валяешься.

Он не стал раздеваться. Он просто спустил штаны, перевернул жену на живот и вошёл в неё. Привычно. Грубо. В ту самую дверь, которую использовал, когда хотел наказать, а не получить удовольствие. Анальный секс был для него инструментом. Унижением. Местью.

Но в этот раз он был слишком пьян вчерашним. Слишком зол. Слишком ослеплён яростью. Вместо привычного отверстия он промахнулся и вошёл в другое. Маргарита дёрнулась, но не закричала — она никогда не кричала. Егор этого даже не заметил. Он сделал своё дело быстро, без слов, думая всё это время о ямочке на подбородке. О том, что Генка — не его. Что Лёха, друг, которого он сам приводил в дом, трахал его жену и сделал ей ребёнка. Что весь мир над ним смеётся.

Через минуту всё закончилось. Он отстранился, застегнул штаны и вышел, не сказав ни слова. Маргарита осталась лежать на кровати, глядя в стену. Голоса внутри неё сказали «Еще один». Они знали то, чего ещё не знала она: семя попало туда, куда не должно было попасть. И теперь из этого семени вырастет ещё один ребёнок. Четвёртый. Последний.Павел был зачат не в любви, не в страсти, не в равнодушном супружеском долге. Он был зачат в ярости. В промахе. В путанице отверстий, которая стала последней каплей в череде унижений, выпавших на долю Маргариты.

Василина, сидевшая во дворе, к тому времени уже перестала выть. Она сидела на земле, ковыряла палкой муравейник и улыбалась. Она не знала, что её вой запустил цепочку событий. Но она чувствовала — смутно, по-звериному, — что сделала что-то важное. Что её послушались. Пусть не Геннадий — но отец. Отец услышал её вой и пошёл наказывать. И это было хорошо. Это было правильно. Это было по ее.

Через девять месяцев, в 1979 году, родился Павел. Тихий, мелкий, словно испуганный ещё в утробе. Он не кричал, как Василина. Он почти не плакал. Он просто лежал в своей люльке и смотрел в потолок. И Маргарита, взяв его на руки в первый раз, почувствовала что-то, чего не чувствовала с остальными. Не любовь — этого она уже не умела. Но жалость. Глухую, тягучую, как зубная боль. «Ты тоже не виноват, — прошептала она, и голоса внутри согласно закивали. — Ты тоже не виноват. Ты просто ошибка».

В автобусе они оказались втроём: Маргарита, Геннадий и Василина. Ехали в райцентр — то ли за таблетками, то ли в поликлинику, то ли ещё за какой-то надобностью, которую теперь уже никто не вспомнит. Геннадию было тринадцать, он сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо берёзы. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Не быть здесь.

Маргарита сидела рядом с ним, на откидном сиденье. Василина — на коленях у матери, хотя в три года она была уже тяжеловата для этого. Но она всегда требовала, чтобы её держали, чтобы её касались, чтобы на неё смотрели. И сейчас она ёрзала, хватала мать за лицо, за волосы, за серёжку — просто чтобы привлечь внимание.

Где-то на середине пути Маргарита начала заговариваться. Сначала — тихо, почти неслышно, обращаясь к кому-то, кто сидел в проходе. Потом громче. Василина замерла на её коленях и уставилась на пустое место, куда смотрела мать. Глаза её расширились. Она не боялась — она была заворожена.

— Кто это? — спросила она громко, дёргая мать за рукав. — Кто там? Я тоже хочу видеть! Покажи мне!

Люди в автобусе начали оборачиваться. Геннадий сжался. Он положил руку на плечо матери и тихо сказал:

— Мам, перестань. На нас смотрят.

Маргарита не ответила. Она продолжала бормотать, и Василина, не сводя с неё глаз, вдруг тоже начала что-то шептать — неразборчиво, но в том же ритме, в той же интонации. Это было похоже на жуткий дуэт: мать и дочь разговаривали с невидимками вместе, и лицо Василины светилось почти религиозным восторгом.

Геннадий выдержал, сколько мог. Когда автобус остановился на их остановке, он буквально вытащил обеих — мать за руку, сестру под мышку, — и всю дорогу до дома молчал, стиснув зубы.

— Почему они смотрели? — спросила Василина, когда они уже подходили к дому. — Почему они испугались?

— Потому что так нельзя, — сказал Геннадий.

— Нет, можно, — ответила она, и в голосе её прозвенел металл. — Мама разговаривает с теми, кого никто не видит. И я буду. Вот увидишь.

Геннадий промолчал. Но вечером, когда Василина уснула, он сказал Анне — тихо, чтобы никто не слышал:

— Она страшная. Ты её бойся. Я уеду — ты бойся её.

Анне было семь. Она и так боялась.

Она боялась Василину с самого её рождения. Боялась её криков, от которых закладывало уши. Боялась её приступов — когда Василина падала на пол и билась головой, требуя своего. Боялась её глаз — недетских, цепких, оценивающих. Василина подходила к Анне, гладила её по волосам — слишком сильно, почти выдирая, — и говорила: «Ты моя. Ты должна меня любить». Анна молчала, но внутри у неё всё сжималось в тугой, холодный ком.

— Она меня обижает, — сказала однажды Василина отцу, когда Егор вернулся из рейса. — Аня меня обижает. Она меня толкнула.

Егор посмотрел на Анну — та стояла в дверях, прижимая к груди тряпичную куклу, и молчала. Глаза у неё были сухими. Она не плакала, не оправдывалась — просто стояла и ждала.

— Толкнула? — переспросил Егор.

— Толкнула, — подтвердила Василина, и для убедительности всхлипнула. — Сильно. Вот сюда. — Она показала на плечо. — У меня синяк будет.

Егор перевёл взгляд на Анну. Та по-прежнему молчала. Потом тихо сказала:

— Я её не толкала. Она сама ударилась об косяк, когда бегала. И сказала, что скажет тебе, что это я. Чтобы ты меня наказал.

Егор снова посмотрел на Василину. Та уже не плакала — она смотрела на него тем самым голодным взглядом, ожидая продолжения. Ждала, что сейчас отец врежет Анне, как врезал Геннадию месяц назад. Ждала, что боль случится. Ждала, чтобы насладиться.

— А ну иди сюда, — сказал Егор.

Василина шагнула к нему, почти облизываясь. Он схватил её за плечо — не сильно, но крепко, — развернул и подтолкнул к двери.

— Ещё раз соврёшь — получишь ремня. Поняла?

Она посмотрела на него с ненавистью — чистой, незамутнённой, — и вышла. А Егор сел на табуретку и закурил. Он понимал: эта девка будет врать. Всегда. И он ничего не сможет с этим сделать. Потому что она — не его. И никогда не была его.

В соседней комнате Маргарита раскачивалась и шептала что-то невидимому собеседнику. Василина сидела рядом с ней на полу и повторяла за матерью слова — бессмысленные, но звучавшие почти как молитва. Анна тихо плакала в подушку. Геннадий писал в тетрадке план побега — уже не в мечтах, а всерьёз, с датами, с суммами, с маршрутами.

Бесовка росла. И никто в этом доме ещё не знал, что через много лет она получит ту власть, о которой просила. И тогда утятами станут люди. И головы будут сворачивать не из любопытства, а из принципа. Потому что власть — это когда ты можешь всё, и тебе за это ничего не будет. Совсем ничего.

Василина пошла в первый класс в 1982 году. Ей было шесть, и она ждала этого дня с таким нетерпением, с каким другие дети ждут дня рождения. Она была уверена: школа станет тем местом, где её наконец оценят по достоинству. Где она будет лучшей. Где учительница скажет ей те самые слова, которых она не слышала от матери и никогда не слышала от отца: «Ты молодец».

Первые две недели всё шло хорошо. Она сидела за первой партой, тянула руку на каждом уроке, выкрикивала ответы, не дожидаясь, пока спросят. Учительница, немолодая женщина с усталым лицом, поначалу хвалила её за старание. Но очень быстро заметила то, что замечали все, кто имел дело с Василиной: старание было не про знания. Оно было про внимание. Про то, чтобы смотреть на неё. Чтобы называть по имени. Чтобы ставить в пример. Знания при этом плавали где-то на поверхности — она могла вызубрить правило, но не понимала его; могла прочитать текст, но не пересказать своими словами. Память у неё была короткая, цепкая только на чужую вину. А еще она много фантазировала, или по просту врала.

К октябрю шестого класса она уже знала про каждого одноклассника что-то такое, чего знать не должна была. Кто списывал. Кто курил за школой. Кто обзывался на учительницу шёпотом. И всё это она аккуратно, методично, с наслаждением доносила до классной руководительницы. На переменах она не играла с детьми — она стояла у стены и смотрела. Запоминала. А потом шла в учительскую и говорила — тихо, доверительно, с выражением искренней озабоченности на лице: «Вы знаете, а Света Петрова сегодня списывала у Коли. И ещё они смеялись над вами, когда вы отвернулись».

Одноклассники раскусили ее еще в первом классе. С ней перестали делиться, перестали звать в игры, перестали разговаривать. На неё смотрели с опаской — как на скользкую, неприятную тварь, которая может укусить в любой момент. Василина замечала это, но не понимала причин. Точнее — понимала неправильно. Ей казалось, что её сторонятся, потому что она лучше всех. Потому что она — отличница (хоть и с натяжкой), потому что учителя её хвалят, потому что она — любимица. Она не догадывалась, что её не любят. Ей это просто не приходило в голову.

К седьмому классу у неё не осталось ни одного друга. Но появилась тетрадка. Маленькая, в клеточку, которую она прятала под матрасом. В неё она записывала всех, кто её обидел — или кто, как ей казалось, мог обидеть в будущем. Список рос с каждым месяцем. Против каждого имени стояла дата и краткое описание проступка: «Обозвал Челюстью», «Не дал свой сок», «Сказал, что у меня платье старое». Василина не забывала ничего. Она ждала.

В восьмом классе случилась та самая поездка на морковное поле.

Это была школьная традиция: каждую осень учеников вывозили в колхоз помогать с уборкой урожая. Для детей это был скорее праздник — вырваться из душных классов, сидеть в кузове грузовика, жевать украдкой сладкую морковь, выдернутую прямо из земли. Василина тоже хотела ехать — не ради работы, а чтобы быть со всеми, чтобы доказать, что она такая же, как они, только лучше.