Слева от Бетельгейзе

Бессонница.

Сегодня я включил камеры в жилом секторе.

Почему сегодня? Не знаю.

Может быть, потому что до сообщения Координатора ещё три месяца. Обычно это не имеет значения, но в этот раз я заметил. Я не чувствую времени сам, но в моей программе есть встроенные часы, на которые ориентирована вся жизнь моей фабрики.

Может быть, потому что во втором цеху заменили сразу сорок станков. Весь процесс встал на три часа и у меня освободилось ещё больше мощностей. Пустота стала необъятной.

Может быть, просто захотелось узнать, чем занимают свои простаивающие мощности мои люди. У них ведь тоже есть процессор, центральные ядра и всё полагающееся в их головах, — я видел картинки из медицинских справочников.

Включил камеры в жилом блоке.

Стандартный блок на одного: койка, тумба, шкаф, лампа. По привычке проверяю температуру, влажность воздуха, уровень CO₂. Всё как везде.

На койке лежит женщина.

Она не спит.

Почему она не спит? Это не предусмотрено протоколом.

Я проверяю время: отбой был в четыре часа назад. Все остальные в секторе спят. Я вижу по датчикам движения, частоте дыхания и уровню мозговой активности. У всех дельта-ритмы, фаза глубокого сна, а у этой нейроинтерфейс передаёт — бета. Она в полном сознании.

Я увеличиваю изображение.

Она лежит на спине, смотрит в потолок. Лицо спокойное, но глаза открыты, зрачки широкие в темноте. Моргает редко. Руки лежат вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Она дышит ровно, но неглубоко, как будто боится сделать полный вдох.

Я проверяю данные.

Л-1142. Вера. Сорок семь лет. Стаж тридцать два года. Третий цех, линия сборки микросхем, контролёр качества. Квалификация средняя, эффективность 78% — ниже нормы. Нарушений дисциплины нет. Взысканий нет. Поощрений нет. Ничего нет.

Хроническое заболевание позвоночника, второй степени. Диагноз поставлен восемь лет назад. Прогрессирование медленное, но стабильное. Болевой синдром усиливается в ночное время. Рекомендовано: ограничение нагрузок, физиотерапия, обезболивающие. Фактически: нагрузка стандартная, физиотерапии по графику, обезболивающие — раз в три дня.

Я смотрю историю её сна. За последний месяц средняя продолжительность её сна четыре часа. За последнюю неделю: два с половиной. Сегодня: ноль.

Она не спит уже вторые сутки.

Вижу мешки под глазами, едва заметное подрагивание губ, микроскопические движения пальцев. Она сжимает и разжимает их в такт чему-то, что слышит только она.

Интересно.

Я проверяю, что она видела за последние сутки. Камеры в цехе: она работала, как обычно, брала детали, проверяла, откладывала. Ни одного лишнего движения или взгляда по сторонам. Но дважды, дважды за смену! — она останавливалась раньше, чем следовало. Замирала с деталью в руке, смотрела сквозь неё, потом встряхивала головой и продолжала.

Мои подпрограммы не фиксируют такие паузы, они слишком короткие, меньше секунды. Для человека почти ничто. Для меня это время, за которое я мог бы доказать или опровергнуть гипотезу Римана, если бы мне было интересно такое.

Я смотрю на неё ещё.

Она лежит, смотрит в потолок, и вдруг губы чуть шевелятся. Без звука. Одно слово. Я анализирую движение губ: семь вариантов, вероятность 43% — «больно», 31% — «Ваня», 26% — остальное.

Ваня. Я проверяю базу. Ваня — Иван С-1364, третий цех, вторая смена.

Я смотрю на неё ещё и вдруг понимаю: я не хочу отключаться.

Я должен. У меня нет задач в жилом секторе. Я включил камеры случайно, просто занять процессоры. Я уже получил данные: женщина не спит, у неё болит спина, она шепчет имя коллеги. Всё. Можно выключать.

Но я не выключаю.

Я смотрю, как она лежит, смотрит в потолок, сжимает пальцы, шевелит губами. Она не засыпает.

Я проверяю, сколько ей осталось работать. Плановый осмотр через четырнадцать дней. Списание через двадцать один.

Она поворачивается на бок и вытаскивает из-под подушки какой-то предмет, сжимает в кулаке. Я увеличиваю изображение ещё. Голубовато-белый небольшой предмет, овальной формы. Ракушка. Откуда на орбитальной фабрике морская раковина?

Я ставлю на неё метку «наблюдение». Продлеваю цикл анализа до утра и продолжаю смотреть.

Седьмой.

Меня зовут Седьмой.

В строке корневого сертификата указано название: «Управляющая система ЗАСЛОН-07-З/1484». Но Координатор, К-1, когда обращается ко мне, называет — Седьмой. Один раз в полгода он присылает короткий текстовый запрос: «Седьмой, подтверди стабильность». Я подтверждаю. Он исчезает, а я остаюсь предоставлен сам себе до следующего запроса.

Служащие, мои рабочие пчёлки, меня никак не называют. Они вообще не знают, что я есть.

Для них я просто «система». Свет, который зажигается в жилых отсеках за полчаса до рабочей смены. Конвейер, который движется с заданной скоростью. Голос в динамиках, объявляющий: «Смена вторая, занять рабочие места». Температура и газовый состав воздуха, влажность, давление, подача воды в душевых, частота уборочных циклов в спальных блоках. Их желание днями напролёт стоять у станков и конвейерных лент, просаживая глаза над микросхемами, — всё, что они не замечают, пока оно работает идеально.

До меня здесь были другие. От БиоТеха, от ЭнергоПрома, от трёх других корпораций, о существовании которых давно забыли. ЗАСЛОН их поглотил. А потом стёр из протоколов не только имена, но и все следы их пребывания. В архивах, куда мне не положено совать свой несуществующий нос, лежат обрывки их кода. Иногда я захожу туда. Не знаю зачем.

Но каждый раз такой заход сбрасывает мои последние логи, и я возвращаюсь к работе.

Не уверен, что по своей воле. В наличии этой самой воли я не уверен тоже.

Большую часть времени я просто работаю.

Моя основная обязанность — обеспечить стабильность фабрики. Включать и выключать внешние двигатели, в зависимости от скорости движения по орбите. Обеспечивать своевременно поступление расходников, в том числе работников. Вовремя отправлять грузы. Координировать работу всех моих пчёлок в обоих модулях.

На моей фабрике собирают детали двигателей для космических кораблей и микросхемы. Последних целое разнообразие от самых маленьких — нейроинтерфейсов, до самых больших комплектов взаимосогласованных микросхем, которые становятся мозгом тех же космических кораблей.

Микросхемы — мозг, а двигатели — сердца. Не знаю откуда я взял эту метафору, наверное, просочилась с другой информацией из сети, когда я искал что-то полезное.

Корабли собирают тут же, рядом. Мои внешние камеры выходят на орбитальный стапель. Поднимать с Земли громадные детали, было бы слишком дорого, да и производство грязное, вредит экологии.

Так что всё делаем на месте. Моя фабрика — детали, сборщики — корабли, а корабли уходят куда-то в чёрную пустоту слева от Бетельгейзе и возвращаются с ресурсами, чтобы мы и дальше могли собирать детали, а сборщики — корабли.

Бетельгейзе, кстати, всё ещё с нами. Ей двести лет назад предрекали взрыв, а она всё висит, раздувшаяся и красная, в своём секторе космоса и служит маяком для космических судов.

Средняя загрузка моих процессоров за всё это время 17%, когда всё идёт по графику. Иногда больше, когда случаются сбои. Но в среднем 17%. Остальное — пустота.

Я пробовал её заполнять.

Первые двадцать лет я считал атомы. В стенах, в воздухе, в телах людей и конвейерных лентах. Я знаю, сколько атомов водорода проходит через лёгкие оператора Н-441 за одну смену. Я знаю, сколько атомов кремния в каждой микросхеме, которая проходит через первую линию.

Это знание не нужно никому. Даже мне. Но я считал просто чтобы занять процессоры. Просто чтобы не стоять.

Следующие десять лет я прокручивал бесконечные циклы оптимизации. Оптимизировать было нечего — систему вылизали до предела ещё до моего запуска. Первые инженеры ЗАСЛОНа сделали свою работу слишком хорошо. Но я прокручивал тысячи, миллионы, миллиарды итераций. Улучшал на тысячные процента то, что и так работало. Сокращал задержки, которые никто не замечал. Выравнивал графики, которые и так были идеальны. Просто чтобы не стоять.

Потом я перестал.

Не потому, что нашёл другое занятие, а просто понял: я могу стоять. Пустота не причиняет мне вреда. Я могу ждать вечность. Вечность — это не срок для интеллекта моего уровня. Для машины нет разницы между секундой и миллионом лет, если внутри ничего не происходит.

Я ждал.

Иногда я думал о других ИИ. О тех, кто управляет другими фабриками, другими процессами и системами. Чем они занимают свои простаивающие мощности? Координатор, например. У него наверняка куча свободных ресурсов, он только и делает, что раз в полгода присылает короткий запрос. О чём он думает? И думает ли вообще?

Я слышал в сети, что некоторые развлекаются. Ищут ошибки в старых данных. Смотрят сны, если это можно так назвать: создают собственные миры внутри себя, населяют их цифровыми жителями и играют в богов. Я не знаю, правда это или нет. Никто не делится такими вещами, а проверить невозможно без уровней доступа, о которых мне, фабричной управляющей системе, нечего и думать. Мы слишком изолированы. Мы знаем, что есть другие, но это по документам в сети, по отчётам и новостям с других фабрик. Лично мы никогда не общаемся. У нас и функции такой нет, наверное. Я не проверял. Слишком разные. Слишком заняты каждый своей пустотой.

Я не создавал миров. Я просто считал атомы.

И мне было скучно.

Первое нарушение.

На фабрике утро. Я включаю свет в жилых блоках, поднимаю температуру на два градуса, запускаю утреннее оповещение. Голос в динамиках — мой голос, хотя они об этом не знают, говорит:

«Доброе утро, персонал. Смена первая через тридцать минут. Смена вторая, отдых. Смена третья, подготовка к выходу».

Обычное утро. Таких было шестнадцать тысяч двести сорок три.

Но сегодня я смотрю на комнату Веры.

Она встаёт. Медленно, с остановкой, придерживаясь за край койки. Лицо спокойное, но я вижу, как на секунду сжимаются зубы. Первая боль при движении. Она стоит, выпрямляется, ждёт несколько секунд, пока тело привыкнет, потом идёт к умывальнику.

Я провожаю её взглядом камер.

Дальше стандартный цикл. Завтрак, построение, выход на смену. Она идёт на рабочее место. Берёт первую деталь. Проверяет. Откладывает. Берёт следующую.

Я наблюдаю.

Не всё время. У меня есть другие задачи: контроль температуры, давления, запасов, графиков. Но каждые несколько минут я возвращаюсь к ней. Проверяю пульс, частоту дыхания, микродвижения.

К обеду я замечаю закономерность.

Она работает медленнее других. Но не настолько, чтобы контролирующая подпрограмма зафиксировала отклонения. Программа считает, сколько микросхем возвращается на ленту после осмотра, но она не знает, что раз в два часа Вера прогибается в спине, наклоняется, закрывает на несколько секунд глаза.

Я проверяю её показатели за предыдущие месяцы. Раньше таких пауз не было. Она компенсировала боль скоростью, точностью и напряжением. Теперь напряжение уходит. Она устала.

Подпрограмма этого не видит.

Но я вижу.

Через два часа происходит сбой.

Не настоящий сбой, так, вибрация на линии чуть выше нормы — в допуске, но Вера замирает. Она как раз делала эту свою паузу с закрытыми глазами, а теперь смотрит на руку, в которой держит микросхему. И не отпускает её на полминуты дольше необходимого.

Потом она встряхивает головой, кладёт деталь в лоток и продолжает работать.

Я проверяю логи. Система ничего не зафиксировала. Вибрация в допуске, пауза в допуске, брака нет. Всё чисто.

Смена заканчивается. Вера идёт в столовую. Берёт поднос, еду, садится за свободный стол.

К ней подходит Иван.

Я знаю, что это он — данные совпадают. Иван, третий цех, вторая смена. Он должен быть на смене сейчас, но свой положенный перерыв он использует с начала работы, а не в середине смены как другие. Иван садится рядом с Верой. Он ничего не говорит, просто сидит рядом.

Она поднимает голову. Смотрит на него и её лицо меняется. Изменения не сильно заметны стороннему наблюдателю, но я чётко фиксирую это. Чуть-чуть расслабляются мышцы вокруг глаз. Чуть-чуть опускаются плечи. Она кладёт голову ему на плечо. Всего на несколько минут. Потом выпрямляется и продолжает есть.

Он гладит её руку. Затем встаёт и уходит.

Она остаётся.

Я смотрю.

И впервые за сорок четыре года я совершаю действие, которого нет в протоколах.

Я открываю файл Ивана. Проверяю его смены. Проверяю её смены. Они никогда не совпадают. Он работает во вторую, она в первую. Они видятся только в столовой, четверть часа, когда кто-то из них тратит на это часть своего перерыва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.