Остроумов

1. Возвращение

Купец первой гильдии Владимир Ростиславович Остроумов в очередной раз хлопнул узорчатой крышкой часов, опустил их в карман жилетки и подошел к зеркалу. «Да вроде хорош!» – сказал он вслух, поправляя запонки на концах воротничка. Фигура статная, уверенная. Сорочка оттенка лунного серебра, непременная серая жилетка. Каштановые волосы зачесаны назад, усы ракетопланом, аккуратная борода. В уголках глаз по паре морщин, но ведь с ними даже лучше – грустинку убирают, веселее делают. «Для шестого десятка хорош!»

Остроумов решительно повернулся к зеркалу спиной, вновь вытащил часы и, на сей раз не раскрывая их, щелкнул спрятанной в углублении кнопкой. За дверью кабинета послышались тихие, чуть торопливые шаги, и в комнату вошел Ятим, домовой автомат.

– Яшка! Вели молоть кофей. Тот, который Киселецкий привез, в синей жестянке.

Домовой на каждое слово моргал большими глазами, показывая свое внимание. Был он удивительно похож на человека – юноша юношей, ловкий, мягкий, невозможно было даже подумать о металлических деталях, двигателях и проводах, спрятанных в его теле.

Купец поднял голову, задумавшись о чем-то далеком. Снаружи донесся сигнал извозчика, и Остроумов, словно разбуженный этим звуком, снова повернулся к автомату.

– Ты вот что, гляди, чтобы ничего марсианского сегодня не было. Важное дело. И чтобы другие, значит, тоже глядели.

– Хорошо, Владимир Ростиславович, исполним, – тихим, ясным голосом ответил автомат. – Прикажете идти?

– Да, ступай. Должны уже скоро быть. Все готовы, и все готово.

Дверь тихо затворилась. Купец, словно журя себя за лишние слова, покачал головой: «Суетишься… Ну, в такой день дозволено и посуетиться».

Человеком Остроумов считался ярким и щедрым на эмоции, хотя умел, когда надо, обернуться холодным и расчетливым дельцом. Происходило это порой так быстро, что могло на людей, его не знающих, произвести впечатление весьма пугающее.

Сегодня он ждал встречи с Ермаковым, капитаном Императорского корпуса дальних изысканий, который вернулся три дня назад из большой экспедиции, отбыл с командой положенный карантин, прошел все обследования и сейчас летел на красном автожире из Домодедовского космопорта сюда, на Новую Якиманку, в усадьбу Остроумовых.

Шумное Домодедово осталось позади. Автоматы в синих комбинезонах с вышитыми серебром эмблемами – орлами и стрелами – уже завели катер в ангар и будут проверять теперь каждый винтик, каждый проводок и каждую пядь обшивки корпуса. «Такая же забота сейчас и на орбите. Добрый «Витязь», отдыхай, дорогой мой, любимый!» – так думал Ермаков, и губы его чуть шевелились.

Закончилось! Можно наконец расслабиться, сбросить с себя напряжение, не пропадавшее ни на минуту долгие семь месяцев. Ответственность за команду и корабль, ясное осознание того, что нет рядом помощи и в твоих руках только то, что есть на корабле, и сам корабль, – с такой мыслью просыпался и засыпал он всю экспедицию.

Иван Ермаков, капитан корвета «Витязь», командир трех и участник восьми межгалактических экспедиций, герой Русско-марсейской войны, не отрываясь смотрел на пролетающие под ним предместья старой столицы, большой Москвы. Его лицо, выглядящее старше своих пятидесяти девяти, несло на себе и приличное количество морщин, и загар, какой не получить на Земле, и ожог на щеке – след встречи со смертельно опасным обитателем далекого мира. Было в нем все, что ожидаем мы, начитавшись известных книг, увидеть в капитане звездного корабля: аура мудрости, воли и доброты, русые волосы, борода-якорь, ямочки по краям прямого рта, острый взгляд, блестящие серые глаза, не теряющие даже сейчас, в часы покоя, известного капитанского прищура.

Если для Остроумова время текло медленно и было похоже на густой мед, наполненный сложными ароматами воспоминаний, то для Ермакова неслось оно сейчас стремительно, и нужно было прилагать усилия, чтобы звуки, предметы – все, что его окружало, – воспринимались частью реальности, а не частью сна.

Неделю в таком состоянии пребывал каждый человек, вернувшийся из долгого космического путешествия. Это состояние называли «космической болезнью», и хотя ученые давно искали медицинское объяснение этому феномену, до сих пор никто не смог выдвинуть убедительную гипотезу его происхождения, а уж тем более предложить эффективную терапию.

Все мешалось в голове Ермакова. Личная история со всеми ее трагическими моментами сплелась с историей империи. Капитану казалось, что он прожил уже две-три сотни лет, а знание о своей настоящей жизни – выдумка разума, мираж. И вместе с тем Ермаков понимал, что это не мираж, а всего лишь космическая болезнь, к которой невозможно привыкнуть.

Строительство оземельных станций на Венере и Марсе, первые звездные корабли, искривители, первые колонии у других звезд, в других галактиках… Время неслось стремительно, мир рос, расширялся с такой скоростью, что сложно было за ним уследить. Каждый раз, возвращаясь домой, Ермаков будто пытался нагнать убежавшее вперед время: покупал ежемесячные журналы, читал новости на экране карманной машинки.

Человечество одновременно любило прогресс и страшилось его. Люди старались всеми силами сдерживать лавину изменений, новым изобретениям придавались старые, привычные формы, прогресс шагал рука об руку с традициями… и все же менялся сам человек. «Человеку до́лжно приспосабливаться к тому, чего не в силах он поменять, но до́лжно менять то, что в его силах, и силы эти следует увеличивать каждый прожитый день», – так сказал однажды академик Вышеградский. Но как же приспособиться к тем изменениям, которые производим мы сами над собой?

Рядом с Ермаковым сидел Дмитрий Волховский, человек, которому капитан был обязан жизнью. Тогда, на Андреевских Топях, его первый помощник (в свои двадцать семь имевший за спиной приличный послужной список, но все же впервые оказавшийся за Светлым поясом), не колеблясь ни секунды, бросился с голыми руками на инопланетное чудовище. Лишь благодаря его внимательности, ловкости и храбрости остались они живы. Высокий, широкоплечий, с темными, почти черными волосами, красивым прямым лицом, обыкновенно выбритым до совершенной гладкости, привыкший не показывать лишних эмоций и не говорить лишних слов, но всегда готовый действовать, будто боевая пружина взведенного оружия, – настоящий офицер флота… Но все же был он романтиком, служил не ради службы, что иногда случается, а ради космоса.

Весенние поля, уже покрытые бархатом всходов, раскинулись вдоль рукотворной реки. Домики с рыжими, зелеными или блестящими голым металлом крышами вытянулись двумя рядами вдоль дороги. Дорога бежала через поля, и легкая небесная машина несла своих пассажиров вдоль нее к Старой заставе. Начался большой лес – еще не темный, а приветливый весенний лес, полный пробудившейся жизни: родной земной жизни, птичьих голосов, журчащих ручьев, запахов. Шершавая кора, покрытая бородой мха, гибкие ветви с молодыми листочками, сухая прошлогодняя трава под ногами…

Чем сильнее отдаляется человек от Земли, тем чаще образы родной природы (разные для каждого и вместе с тем понятные каждому) посещают его, человека, во снах. Ермаков мальчишкой бегал по апрельскому лесу с рогаткой, искал в ручье чертовы пальцы – панцири доисторических моллюсков, – вечером готовил с приятелями картошку в углях… Неужели это он, тот самый Ванька из Белозерки, теперь капитан большого звездного корабля?

– Прилетели, ваше высокоблагородие!

Голос пилота, воздушного извозчика.

Ермаков пригладил чуть вьющиеся и оттого непослушные волосы и взглянул на своего помощника.

– Вот дела – уже усадьба! Быстро мы, Дмитрий Алексеевич, быстро… Кажется, минуту летели, самое большее две.

Лейтенант кивнул:

– Непривычно.

– Такая штука – это время, боимся мы его и зависим от него… Идемте, нас уже встречают!

По широкой, мощенной шершавой желтоватой плиткой дорожке к ним спешили два автомата.

Усадьба Остроумовых выстроена была в новом баженовском стиле, бывшем не в широкой моде в империи, но любимом московским купечеством. Стены из темно-красного кирпича украшали светлые каменные орнаменты, напоминающие теремные кружева. Из того же камня выполнена была массивная окантовка окон. Окна второго этажа накрывали резные арки с гирьками. Поверх арок двух центральных окон располагался барельеф, изображавший смотрящих друг на друга змеек в обрамлении из дубовых листьев – отражение купцовского дела, которое в первую очередь составляла торговля духами, а во вторую – мылом и разными снадобьями для красоты и здоровья.

– Ваня! Живой! Дай же обнять тебя!

Остроумов, дождавшись, когда его друг переступит через порог, сгреб его в крепких объятиях. Оба хлопали друг друга по плечам, словно проверяя, действительно ли они увиделись после всех перипетий, тревожных посланий через миллионы световых лет, а временами и леденящего молчания. Ермаков почувствовал себя наконец живущим здесь и сейчас, землянином на Земле.

Спохватившись, он отступил в сторону, приглашая своего спутника пройти вперед.

– Прошу прощения, я не представил мою компанию. Дмитрий Алексеевич Волховский, помощник капитана.

Остроумов бросился к космоплавателю и принялся трясти его руку, повторяя тихо, почти шепотом: «Спасибо тебе, сынок, спасибо!» Затем повернулся, представляя стоящих чуть поодаль домашних:

– Моя супруга, Анна Константиновна. Старшая дочь наша, Ярослава. Большая, между прочим, поклонница космических романов!

Кланяясь, девушка произнесла: «Ну что вы…» – но так тихо, что никто не смог это услышать.

Гости обсуждали что-то с хозяйкой дома, а Ярослава все никак не находила сил подойти к ним.

С детства сложно давалось ей общение, а каждый выход в свет, будь то театр или приемы, становился испытанием. Отец говорил: «Пускай тебе в обществе невесело – такое может быть и бывает со многими. Но это необходимо, ибо характер и навык живого общения совершенно образуются только в обществе, уединение с книгами никак не может их дать». Родившись в семье купца, девушка имела достаточно свободы, во всяком случае, домашнее воспитание не ставило целью насильно привить ей те или другие интересы. Ярослава не злоупотребляла этой свободой, не отвергала общество, окружавшее семью Остроумовых, но на чужих смотрела как на персонажей романов, то есть издалека.

Ей шел двадцать второй год. Высокая, с правильным, простым лицом, прямыми, в отца, волосами пшеничного оттенка, заплетенными в косу, – она казалась самой себе непривлекательной и даже грубой. Ее сравнивали с отцом, сестру – с матерью, и Ярослава была и рада, и не рада такому сравнению. Она любила отца и во многих вопросах принимала его сторону, но при этом завидовала внешности сестры, обладавшей более тонкими, даже хрупкими и несколько болезненными, но оттого как раз имеющими очаровывающую силу чертами.

Гости поднялись на второй этаж. Девушка все стояла и смотрела им вслед, когда мать тронула ее за руку.

– Все ли в порядке? Тебя как будто напугало что-то…

– Нет, мама, не напугало. Все хорошо.

– Вот и славно. Отец так ждал возвращения Ивана Игоревича, а после известия о том, что нет от них сигналов, совсем стал не свой, спать и работать не мог трое суток.

Всегда серьезные, как бы укоряющие глаза – черта, которую сама Анна Константиновна объясняла тем, что выросла в семье офицера, урожденного петербуржца, и многие привычки незаметно для себя она переняла от него. Ольга, младшая дочь, не любила этот взгляд, а Ярослава его не замечала, как будто понимала, что за ним нет никакого особого послания и мать не сердится.

– Тебе я старалась не открывать это… – продолжила Анна Константиновна. – А впрочем, ты наверняка видела новости про «Витязя». Как хорошо, что все закончилось… Я не люблю эти экспедиции. Знаю, ты этого пока не разделяешь, но ведь ни одна не обходится без того, чтобы кто-нибудь не погиб. И если среди смельчаков – а они, конечно, все смельчаки! – случится быть твоему знакомому, ты тоже перестанешь их любить.

Ярослава кивнула, хотя насчет космических путешествий давно имела собственное мнение, противоположное мнению матери.

Она осталась одна. Мимо неслышно прошел Антип, автомат-лакей. Со стороны кухни послышалось восклицание матери, чем-то недовольной. Ярослава отчего-то улыбнулась, тут же устыдилась этой улыбки и направилась в свою комнату.

Девушка все никак не могла выкинуть из головы образ Волховского – офицера в белоснежном парадном кителе, с волевым лицом и грустными глазами. Ей теперь хотелось поскорее уединиться, чтобы пересмотреть на машинке старые новости и узнать о нем что-нибудь.

Волнение старшей дочери не смогло укрыться от Анны Константиновны. Причина его была как будто понятна, и можно было бы предаться размышлениям о том, что такое офицер дальнего флота и какой риск есть для ее дочери в такой партии. Но в этот день другое занимало сердце хозяйки.

Отдавая приказания кухонным и горничным, она то и дело доставала из футляра машинку и, включив движением безымянного пальца экран, быстро листала сообщения. Подавив вздох беспокойства, снова возвращалась она к праздничной суете, стараясь забыться в делах и тем самым отогнать свои тревоги.

Остроумов пропустил гостей вперед и повернул голову филина, небольшой статуэтки, прятавшейся в стеновой нише и открывавшей дверь кабинета, – милого маленького чуда, которое он устроил у себя как раз на случай таких приемов.

– Милости просим! Устраивайтесь без стеснения! Мои автоматы варят чудесный кофей, а мы, пожалуй, проговорим не меньше часа. Я прикажу подать сюда?

Путешественники уселись в мягкие кресла из светлого резного дуба, обитые кожей оттенка жженой умбры с карминовым отливом. Все решили пить кофе (или, как на старый манер говорил Остроумов, «кофей»).

Трудно себе представить, чтобы в былые времена употребляли кофе перед обедом или ужином. Однако с появлением так называемого снегиревского кофе напиток этот стал обыкновенным и перед трапезой, тем более что врачами действо это всячески приветствовалось.

Автоматы устроили столик, принесли поднос с дымящимися чашками, пузатой сахарницей и тремя сиропницами с мятным, карамельным, ванильным сиропами. Чашки были из тонкого фарфора, черного, украшенного изящными золотыми кудринами, с ручкой-змейкой, склонившей головку набок и смотрящей на пьющего.

– Какой чудесный прибор! И кабинет – одно изумленье! – произнес Волховский весьма искренне.

– Право, пустяки! – ответил купец, про себя отметив манеры молодого офицера: и комплимент, и верно взятую с блюдцем чашку, и меру паузы во всех этих действиях.

«А по рассказам Ивана, горяч душой. И вовсе не горяч, а более похож на человека долга, чести и манер», – подумал Остроумов.

Сам он позволял себе погорячиться или увлечься, но сознавал это вполне и видел всегда тому пределы, знал, что называется, место и время. И по законам, которые ведомы лишь докторам, изучающим человеческие души, его привлекали люди холодные и строгие.

Ермаков отхлебнул горячего напитка и довольно зажмурился.

– Неужто венерианский?

– Он самый! Пока вы летали, прибыла партия. И знаешь, кто там всем заправляет?

– Кто же?

– Киселецкий!

– Кисе… Васька Киселецкий?

– Он!

– Я помню его у нас на углу, простым торговцем… Как же их звали, эти сладости…

– «Ю-Питерские»!

– Точно, «Ю-Питерские», с большой литерой «П»! С адмиралтейством на фоне Юпитера. Нет, ты гляди каков!

– А то! Целым куполом, считай, заправляет! Разбогател!

– Ну, Васька всегда денежки любил. Но, кстати, не жадничал, помогал, если кто в нужде оказывался.

Ермаков отпил еще и, поставив чашку обратно, наклонился чуть в сторону Остроумова и спросил, понизив голос:

– Володя, ты прости мою бесцеремонность, но что же с младшенькой, Ольгой? Не видать ее. Уж не приболела ли?

– Здорова она, все с ней хорошо… Вот только… – Остроумов всплеснул руками, хлопнул себя по коленям. – Ах, это в двух словах не скажешь! Все хорошо!

Он налил в кофе мятного сиропа, перемешал, подул на темную гладь, отгоняя пузырьки, отпил сразу большой глоток, выдохнул и улыбнулся, чуть делано, как бы не допуская никаких сомнений в том, что все в его доме ладно и сложности – суть обычные житейские дела.

– Ваня, рассказывай скорее! Как же все случилось?

Ермаков взглянул на своего помощника, поправил манжеты и начал свой рассказ.

2. Десятая экспедиция «Витязя»

Прежде чем перейти к повествованию об экспедиции, уместно будет рассказать славную историю «Витязя», дабы читатель мог в полной мере оценить те усилия и масштабы человеческой деятельности, значимой частью и яркими представителями которой выпало стать Ивану Игоревичу Ермакову и его команде.

После того как в окрестностях Светлого пояса – сферы радиусом три мегапарсека – стали одну за другой открывать подобные Земле планеты, был образован Императорский корпус дальних изысканий. Штаб его обосновался на Земле, в Москве, а основу флотилии составили военные корветы. Главная причина такого выбора заключалась в том, что корвет был самым малым кораблем, на котором возможен монтаж лодыгинского искривителя. К тому же большая серия корветов, построенная в самом начале нового космического века, почти не отличалась своим устройством, имела одинаковые корпуса, была надежна, проверена временем, но для военной службы к тому времени порядком устарела.

«Витязь» был особенным кораблем, в своем роде памятником уходящей эпохе. Под командованием адмирала Камарова «Витязь» нанес на звездные карты Семилунск и Екатериномир, при его участии отвоевали поселенцы у ползариев Дальнекузнецк. Межгалактические странствия и опасные приключения оставляли порой на корпусе страшные отметины, и на стене центрального поста множились таблички с именами героев, сложивших жизни ради команды, корабля, свободы, знания, ради процветания империи и каждого ее жителя.

В тридцатые годы Корпус дальних изысканий начал пополняться кораблями, специально сконструированными для экспедиций. Несмотря на это, несколько корветов продолжали нести службу. Были у них свои преимущества, о которых любопытный читатель всегда может узнать из книг, этому вопросу посвященных.

Но помимо различных материальных соображений имело место кое-что особенное: некоторые корабли считались счастливыми, будто находившимися под охраной высших сил. В те моменты, когда неминуемо должны были они погибнуть, обстоятельства вдруг становились на их сторону. И раз за разом случались эти истории именно со старыми корветами. Можно возразить, что дело здесь вовсе не в удаче, а в том, что ею сумел воспользоваться капитан, или же посмотреть на эти чудеса под таким углом: будь на этом месте корабль более современный, не потребовалось бы и чудес. Все это отчасти справедливо. Но человеческая природа в любые времена одинакова. Людям требуется верить в удачу, в то, что есть для них надежда и там, где кончаются их возможности и отступают наука и техника.

Из пятерых остававшихся в строю корветов огонь войны пережил только «Витязь». В 70-х годах Корпус страдал от недостатка кораблей. «Витязь» прошел модернизацию и вернулся на службу.

25 октября 2890 года «Витязь» с командой из ста семи человек на борту вошел в искривитель, расположенный подле станции Порт-Арктур. Путь космоплавателей лежал к безымянной галактике в созвездии Центавра, на окраинах которой астрономы открыли две планеты, предположительно похожие на нашу Землю. Впервые человек направлялся к только что обозначенным звездным системам, не был еще установлен приемник-искривитель, не существовало точного маршрута через пространство Лодыгина. Пусты были карты новых, неоткрытых областей, и лишь несколько пометок на них обозначали те явные опасности вроде черных провалов и массивных звезд, которые были уже известны ученым.

Пространство Лодыгина – темная изнанка нашего мира, свернутого непостижимым для человеческого разума образом, обратная сторона космоса (или, как любят теперь писать в журналах, «сверхкосмос») – даровало людям возможность скорых путешествий по Вселенной. Оставим пока в стороне (что сделал и Ермаков) рассказ о том, как боролась отважная команда с красным туманом, как отказали генераторы в поле холода и только в последний момент на замерзающем корвете удалось механикам запустить их. «Витязь» уклонялся от вовремя обнаруженных наблюдателями вулкаров и притяжалей, штурманы денно и нощно анализировали карты, правя курс и порой одной лишь интуицией уводя корабль от столкновения с теми грозными силами, которые царствуют в чуждом человеку мире.

За сорок дней пронесся «Витязь» через одиннадцать миллионов световых лет и вынырнул в обычный космос неподалеку от первой своей цели – небольшой планеты, названной сначала Райским Садом. Вся она, как и предсказывали ученые, утопала в растительности. «Климат для жизни самый благоприятный. Следов цивилизации не наблюдаю. Атмосфера для дыхания человека не подходит, но данное препятствие легко может быть устранено за год работы оземельной станции. Отправляю на поверхность катер-челнок», – так радировал Ермаков на Землю.

Однако связь с катером сразу была потеряна. За густыми облаками не было никакой возможности разобрать, что же случилось на планете, что стало с двадцатью учеными, офицерами и матросами: катер попросту пропал с экранов радиоскопа. Ермаков принял решение тотчас лететь на поверхность. С собой он взял только троих имевших боевой опыт офицеров и пятерых матросов.

Место посадки в центре единственного материка, по всем измерениям видевшееся с орбиты твердью, оказалось глубоким болотом. Быстро найдено было место, где затонул первый катер, и спущен зонд, обеспечивший связь. Капитан и его команда начали готовить операцию по подъему. Работа шла в сложнейших условиях: второй катер вынужден был висеть в воздухе, а люди – прыгать по корням деревьев в герметичных костюмах, ежесекундно рискуя свалиться в клейкую субстанцию, из которой без посторонней помощи не выбраться. Имевшиеся на катере надувной спасательный плот и часть емкостей с кислородом и водой были превращены в понтоны, установлены были лебедки, дополнительной силы которых должно было хватить для вызволения скованного трясиной челнока.

Но в тот момент, когда команда спасателей готова была начать подъем, на них со всех сторон набросились ужасные существа, поначалу принятые за растения и до этого времени ждавшие удобной для атаки минуты.

– И вот эти адовы порождения окружили нас дюжиной! – взмахнул Ермаков рукой. – Нет, больше, больше их было! Сами по топи ходят как по лугу, быстрые, клювы у них, рук-ног по шесть пар, когти – что твой серп!

Он отпил кофе из заново принесенной автоматами чашки и промокнул губы платком.

– Ты, Володя, меня знаешь. Я всякого повидал и редко так расхожусь. Но здесь мои люди стояли беспомощные, шевелились уже под нами эти корни, и бог его знает что еще бы высунулось. Выхватили мы пистолеты, да на такой близости что от них толку? Уже рукопашная пошла. Они, эти штуки, как из палок сделаны. Матроса моего прихватил один, костюм ему разорвал. Я туда. Кортиком колю – как в дерево бью. Но оттащил. Упали мы на понтон, из плота надутый. «Только не здесь, приятель! – думаю. – Не дам я тебе, инопланетной твари, понтон повредить! Лучше утону с тобой, поганцем, вместе!» Держу его за руки-палки, а два когтя уже у самого горла моего. И тут Димка!

Ермаков взглянул на помощника, который готовился стойко перенести самое, быть может, сложное испытание для человека его склада.

– Бросился к нам, ударил чудище в центральную его ветвь… или пускай будет ствол. В этот ствол ударил. Сразу оно сжалось, как паук над огнем! «Бейте, – кричит, – в красный узел! Там у них слабина!» Тут уж мы показали, что такое флот! Всех за три минуты отправили куда положено! И Димка был просто тигр – нет, барс – в белом костюме!

Остроумов слушал рассказ затаив дыхание, не смея вставить слово и лишь кивая или хватаясь в самые острые моменты за бороду. Зная уже в общих чертах произошедшее из газет и междусети, он не мог не пережить все заново, так, как если бы сам находился в то время на чужой планете.

– А что же тот матрос? С порванным костюмом, – подавшись вперед, спросил он, нахмурившись.

– Быстро в катер донесли, спасли. Он молодцом держался, хитро так лег, чтобы не тонуть и кислород не терять. Мои ребята паники не ведают! А вот с первого катера один матрос, Андрейка, погиб.

Ермаков сжал губы и посмотрел в окно.

– Младший. По возрасту младший, понимаешь?.. Такие дела. В первый челнок его брать было против правил – опыта недоставало. Но он так упрашивал… Сели они на болото, а оно странное, очень странное. Сначала вроде плывешь, даже стоишь на нем, а потом вдруг тонешь. Резко пошло все вниз, он не успел заскочить и закрыл люк снаружи. Знаешь же, там есть ручка. Думал, конечно, выплыть, да вот… потонул. А команду спас, поскольку ежели сразу не закрыть, то после уже не выйдет.