Солнечные дни

Власов навалился на поверженного гиганта всем телом. Он тоже от дистрофии не страдал, но со своими ста пятью кило удерживать ворочающегося под ним громилу становилось всё сложнее. Тимур давил на нож, но Сергей каким-то чудом всё же умудрился его вытащить. И тут он совершил ошибку. Борясь с Власовым, он, вместо того чтобы вырвать у него нож и использовать его для самообороны, выбил его из пальцев. Нож отлетел в сторону. Сергей повернулся на правый бок и начал вставать. Власов себя чувствовал моськой, повисшей на слоне. Кровь продолжала течь, и после того, как стальную затычку удалили из тела, она хлынула из раны.

Они продолжали бороться-плескаться в растущей кровавой луже, размазывая её по полиэтиленовой плёнке в розовую пену. Удары, которыми осыпал Власов голову Буянова, не оказывали на последнего никакого воздействия. Буянов испугался. Желание жить, подпитываемое страхом, придало ему дополнительных неимоверных сил. Он не обращал внимания на побои, сосредоточив всё своё внимание на том, чтобы подняться на ноги и обрести опору. Власов перекочевал ему за спину: вот он-то не терял хладнокровия и всё время с того момента, как не смог с одного удара порешить Буянова, помнил об удавке. Представился случай и он, вытащив её из кармана, накинул её на бревно шеи Сергея. Отточенными до совершенства движениями он затянул удавку на горле жертвы и стал интенсивно скручивать петлю.

Буянов, как только на кадык ему легло режущее ощущение шнурка, заревел, но, поперхнувшись криком, вонзил себе в горло собственные ногти с единственным желанием – выскрести из-под кожи взявшее его в плен удушье. И ему удалось встать! Он раскачивался, а Власов делал попытки забросить ноги ему на талию. Воздуха не хватало, в выпученных, налившихся беспросветным красным туманом глазах темнело.

Наконец, Власову удалось вскарабкаться на жертву и надёжно обхватить ногами. Гигант присел, распрямился и, раскинув руки, упал на спину. Падая, он хорошо припечатал висевшего позади маньяка, но тот накрутил ещё один оборот удавки, и Сергей отключился. Тимур продолжал душить потерявшего сознание качка минуты две, до тех пор, пока лицо Буянова не стало лиловым, а его собственное – малиновым, и кровь перестала сокращениями сердца выталкиваться из разреза на горле и раны в груди наружу пульсирующим родничком.

Проверив пульс, надавив на сонную артерию двумя пальцами, Власов убедился, что дело сделано. Курд обеспечен едой по крайней мере на месяц вперёд. Оглядевшись вокруг, всё ещё тяжело дышавший Тимур недовольно покачал головой.

"Надо же, как он мне всё изгваздал. Гандон жирный".

Его снова стиснула в колючих объятьях горилла-злость. На лицо вскочила свирепая гримаса, и он от всей широты маньячной души принялся пинать ногами труп. Смерть жертвы никогда не успокаивала его, напротив, он всегда находил повод оставаться недовольным. Сегодня ночью этот повод был размазан по всей комнате, и Власов принялся беситься. Избиение мёртвого качка продолжалось больше получаса. Немного подустав, но так и не остыв, по-прежнему испытывая к мертвецу самую что ни на есть настоящую ненависть, Власов обернул убитого, как куколку гусеницы, в восемь слоёв стрейч плёнки и, обхватив его за пятки, потащил в подвал. Он бы так не старался запаковать труп, если бы не опасался, что тот даст течь и перепачкает ему весь дом. Лишняя грязюка в доме совершенно ни к чему – и так предстоит много тяжёлой работы.

Стащив кокон в подвал, Тимур вернулся наверх и занялся уборкой. Для начала он протёр плёнку гигроскопичными хозяйственными тряпками, после чего свернул плёнку, поместив в середину грязные тряпки и, отнеся на улицу, запихнул в бочку. Облил бензином и поджог. Огонь скаканул в небо, будто пытаясь покинуть своё тесное временное жилище. Приятно запахло плавящимся полиэтиленом. Тимур с детства любил этот ни с чем несравнимый объёмный, обволакивающий и наполняющий торжеством лёгкие искусственный аромат победы человека над природой. Он ему нравился с тех давних пор, когда он, в одиночку пробравшись на районную свалку, жёг там пластмассовые игрушки, наслаждаясь неосознанной свободой и предаваясь своим больным мечтам.

Закончив наводить порядок – хорошо, что не все слои плёнки в процессе борьбы оказались порваны, а то бы пришлось очищать, а потом и менять паркетные доски пола, – Власов вновь посетил подвал. Ту часть, которую он про себя называл мастерской-операционной. Там уже всё было готово. Он переоделся. Снял с себя всю одежду, натянул резиновые рыбацкие штаны, надел салатовый дождевик, перчатки. Развешанные по стенам инструменты жуткого вида ждали своего часа. Тело качка лежало на столе, рядом стояли три оцинкованных ведра для отходов и эмалированный таз, видавший лучшие виды.

Освободив от обёртки – плёнки и одежды – мускулистую конфету покойника при помощи обычного ножа для бумаги, Тимур взял в руки большой садовый секатор. Раскрыв его, он нижнее лезвие с отвратительным чавканьем вогнал в район лобка, и, с усилием нажимая на резиновые ручки секатора – поочерёдно сводя и разводя их, вспорол брюхо. На обитый железными листами верстак выползли сизые черви кишок. Тело ещё не успело остыть и из развороченного нутра поднимался пар; по внешним поверхностям органов самотёком струилась беспокойная тёплая кровь.

У маньяка в арсенале были совсем нетипичные инструменты для проведения вскрытия. Обычно характерные хирургические или патологоанатомические прибамбасы он никогда не использовал, обходился подручными средствами. Экспериментировал, тренировался. В его распоряжении, на случай работы с неподатливыми крупными костями и жёсткими хрящами, имелись пневматические кусачки – подобные им использовались службой спасения при вскрытие железных дверей в квартирах и для перекусывания стоек у попавших в аварию автомобилей с заблокированными в них пассажирами. Взяв тяжёлые двадцатикилограммовые кусачки, он поднёс их к груди трупа, вложил в их пасть кость и нажал. Хрустнуло – хорошо так, словно связка сухого хвороста. И дальше. Разрез рос, пока не достиг середины горла. Туша билдера обнажила своё сокровенное естество.

Кишки, мочевой пузырь, почки – он удалил сразу. Плохая плоть: возни с ней много, а толку никакого. Все остальные внутренние органы – печень, сердце, лёгкие, селезёнку, поджелудочную железу – он поместил в таз, заполнив его до краёв. Кровь, собравшуюся в брюшине, он вычерпал половником и полил ей органы, скучающие тазу, используя её как соус к главному блюду.

Тимур приступил к расчленению и последующей обвалке мяса. Резал большим мясницким ножом, кости перекусывал пневматическими кусачками. Развитые мышечные волокна при соприкосновении с остро отточенной сталью лезвия лопались с обращающим на себя внимание хлопками. Жир присутствовал в минимальном количестве: особенно много его скопилось на животе, а в остальном мясо можно было назвать вполне себе диетическим. Через несколько часов потной работы Тимур закончил. Куски мяса, лишённые костей (костями он наполнял помойные вёдра), маньяк расфасовал по пакетам, и на каждый, наклеив соответствующую этикетку – вырезка, огузок, филей, бицепс, бедро, голяшка, – запихнул в морозильник. Кисти и ступни он отрубил и отправил вслед за кишками в ведро. Оставалась голова. Соскоблив с неё лицо, вырезав язык, выковыряв двузубой вилкой глазные яблоки, Власов срезал скальп, бросил его к отходам и разбил череп кувалдой. Выбрав из мозга крупные осколки костей, вынул его и отложил в таз к остальному тёплому ливеру. Прошёлся кувалдой по лишённой мозгов голове качка, превратил её кровавые ошмётки и выкинул в отходы.

Власова немного подташнивало: всё-таки кровь он не так любил, как чистую смерть. Работу мясника он выполнял по необходимости, а не из тяги к кровавым забавам. В подвал Тимур протянул водопроводную трубу, поставил кран. Сейчас он к крану подсоединил шланг, обмыл верстак, пол очистил от крови, волос, кусочков мяса и сала, загнал полученный бурый раствор шваброй в желоб, а оттуда он по проложенной под землёй трубе, проникнув в почву, впитается. Почистив защитный костюм от случайных брызг крови, вытерев об мокрую тряпку сапоги, Тимур, прихватив с собой два ведра отходов, поднялся наверх. От них, из них, из вёдер несло падалью. Вонь фекалий, рвоты, не переварившейся еды, аммиачный запах мочи и липких свежих потрохов. Ужасно, любого замутит.

С правой стороны от дома Власов вырыл глубокую, три метра глубиной, компостную яму, туда-то и попадали все отходы его надомного производства. Заполняли они яму слоями. Слой человеческих останков, обработанных негашёной известью, перемежался со слоем торфа и закрывался листами гудрона, затем следовал очередной слой останков и снова известь, торф, гудрон. Получался пирог с начинкой из трупного яда и химии – питательный гумус для дядюшки дьявола.

Наступала пора кормёжки собаки. А как же, Курда надо кормить. Не забыли – "Утром взбучка – вечером жрачка". Побил-покормил, покормил-побил. Власов поднял с пола таз и поспешил к Курду.

Пёс его уже ждал. Выйдя из будки в самый разгар драки, он, подняв тяжёлую морду, уставился на дверь. В темноте светились жёлтым и зелёным его немигающие глаза. Он ждал (всегда ждал), он знал (всегда знал), что хозяин готовит ему еду. Дверь скрипнула и на крыльцо выплеснулся, казавшейся в темноте розовым, свет. На крыльцо вышел он – его единственный повелитель и мучитель. Он принёс ему мясо. Ноздри Курда раздулись в алчном предвкушении, но он не двигался с места. Хозяин спустился на одну ступеньку, призывно свистнул, встал на следующую, посвистел ещё, поставил таз на землю и отошёл в сторону. Вот теперь можно; Курд подбежал к тазу, засунул в самый центр одуряюще пахнущих тёплых внутренностей морду, втянул в себя аромат свежей убоинки и принялся жрать.

Власов увидел собаку сразу же, как вышел. Курд не изменял своим привычкам и ожидал его на том же самом месте, что и всегда. Ещё не привыкнув к темноте, Тимур разглядел горящие жёлтым голодом глаза людоеда. Он подозвал его свистом, дал сигнал, потом поставил таз и, отойдя в сторону, стал с интересом наблюдать за трапезой. Ему нравилось смотреть, как его личная собака Баскервилей насыщается, рывками жадно отхватывает смачные ломти кровавой плоти и, почти не жуя, заглатывает. Словно дикий серый безжалостный волк, ненасытный хищник, е*анутый оборотень.

Еды в тазу хватило бы для целой стаи санитаров леса, но Курд справился с лакомством в одиночку. На дне оставалось с два пальца крови, он и её вылакал, запил сытный ужин, а затем насухо вылизал таз-миску.

Удовлетворённый зрелищем Власов забрал таз и вернулся в дом. Собаку он потчевал исключительно бодибилдерским мясом сидящих на курсе качков. Буянов стал тринадцатой его мясной жертвой. На роль еды он подходил идеально. Культурист, здоровый, употребляющей мышечные акселераторы постоянно. В тканях его тела скопилось столько активной химии, что впору лететь на нём, как на тестостероновой ракете, на луну. Курд питался мясом с гормональными добавками и поэтому всего за год вырос до размеров мифического чудовища. Ему впору было менять имя на кличку Цербер, как более соответствующее его статусу. Всё бы хорошо, но его хозяин был не богом громовержцем Зевсом: ненормальная психика Власова черпала вдохновение из источника близкого к царству мёртвых, где всем заправлял двоюродный братец некрофилии – Аид. Так что Курду ничего хорошего от такой сытой жизни ждать не приходилось. Затуманенное фармой восприятие реальности суживалось до ожидания очередной порции щедро приправленного химией мяса и неизбежного, следующего за кормёжкой, наказания. Личность пса съедала ярость, и такие характерные желания для его породы, как охранять, защищать, служить, растворялись в наступающем на примитивный собачий разум стероидно-кровавом людоедском закате.

Каждая история имеет продолжение. Следующим утром Власов, придерживаясь распорядка, от силы поспав всего пару часов, вышел из дома, держа в руках ту самую палку. Последовательность действий важна в любом деле, а тем паче, когда имеешь дело с животным. Он позвал пса и тот, как всегда, вышел на его зов. Правда, глаза у него сегодня были налиты кровью. В поглощённых им ночью органах качка (а в них фарма имеет свойство, со временем, накапливаться) содержалась лошадиная доза яда мужских половых гормонов. Пса распирала сила и ярость, совсем как его хозяина.

Невыспавшийся Власов, до сих пор не сменивший халат своего вчерашнего раздражения на полушубок обычного для него напускного равнодушия, пошёл на поводу у желаний и решил выместить злобу на покорной его воле псине. Это был тот самый незапланированный им случай, когда он потерял над собой контроль. Обхватив дубину двумя руками, а не как обычно действуя одной лишь левой, он накинулся на пса, осыпая градом чудовищных по силе ударов. Так он Курда не бил ещё никогда. Пёс внешне безропотно переносил все удары, но вскоре он потерял способность их смягчать, слишком много их было, и скорость, с которой врезалась в него палка, не давала возможности для манёвра. Избиение длилось долго – в два раза дольше по времени, чем обычно. И когда Власов закончил, а он перестал наносить удары, когда устал до такой степени, что руки перестали ему подчиняться, что уже само по себе говорило об его состоянии (да, так он не уставал никогда, даже после вчерашнего убийства), дубина выпала из его рук, и Тимур увидел, что натворил.

Курд лежал на боку, высунув сизый язык: он тяжело и быстро дышал, булькал, изо рта шла кровь, из глаз шла кровь, из ушей шла кровь, но всё равно, помня о том, что ему всегда после взбучки приказывал хозяин, пёс пытался ползти в направлении будки. Власов, смотря на покалеченное им животное, не испытывал жалости – лишь сожаление, что столько трудов пошло насмарку. Он поддел кроссовкой ставший вялым живот собаки, сплюнул и зашагал к дому. Сегодня ему надо было обязательно быть в городе, у него намечалась важная встреча с поставщиком. Человек был проездом, и Тимур хотел договориться о новых условиях поставок – дополнительных скидках, бонусах. Он покинул дачу с лёгким сердцем, оставив пса умирать в одиночестве. Размышлял он так: "Если подохнет, туда ему и дорога, куплю другого. Выживет, значит, моя наука не прошла даром. Может из него и выйдет толк". Он уехал, а Курд остался, и он выжил. Невероятно, но к вечеру он оклемался до такой степени, что смог встать на четыре лапы.

Власов пропадал в городе три дня. Наутро четвёртого он вернулся на дачу. Заранее предчувствуя запах разлагающейся собачьей плоти, он сразу прошёл через весь дом и, выйдя из задней двери на улицу, очутился в вольере. Ничем таким, кроме обыкновенного запаха псины, здесь не пахло. Странно, неужели Курд выжил.

– Курд, ко мне!

Тишина. Из будки никто не выглянул. Неповиновение его сразу взбесило, он подобрал брошенную у крыльца в прошлый раз дубину и заорал:

– Иди сюда!.. Ну! Ко мне, падаль!

Ничего. Власов подошёл к будке, заглянул внутрь. Может, всё-таки, сдох, а запах ещё не успел появиться… Нет, в будке его не было. Вольер не был маленьким, но спрятаться в нём, за исключением будки, было негде. Он обошёл собачий дворик кругом и за будкой обнаружил дыру в сетке забора. Стальная проволока плохо поддавалась и острым кромкам кусачек, а тут -целая дыра. При ближайшем рассмотрении Власов заметил, что дыру в заборе прогрызли, последовательно перекусив десятки ячеек. Курд перегрыз железную проволоку ограждения и сбежал. Он, конечно, мог сделать подкоп, но рыть бы ему пришлось на метр вглубь. Власов на такой случай подстраховался и вертикально вкопал под забор жестяные листы. Но пёс даже не пробовал рыть. Любо он был слишком туп для этого, либо слишком умён. В любом случае он чудовище – людоед, оказавшийся на свободе. Теперь жди неприятностей.

Как ни странно, но неприятностей в виде нападений на детей или грибников за исчезновением Курда не последовало. Он исчез, растворился и ничего о нём, кроме пустого вольера и такого самого запаха, больше не напоминало. Прошла весна, пролетело лето, наступила осень. Власову пришлось на время затаиться и отказаться от активной торговли. Несколько его знакомых распространителей тестостероновой дряни приняли органы правопорядка – задержали прямо на почте при получении посылок. Тимур скучал, пережидал опасность и подумывал завести новую собаку, решил поиском необходимого щенка заняться сразу после нового года.

Тимур продолжал бывать на даче, хотя, по понятным причинам, стал делать это реже. И потом, находясь на даче, он постоянно чувствовал взгляд, направленный ему в спину, упирающийся между лопаток, давящий на затылок. Даже сидя дома, даже качаясь в подвале, он чувствовал, что за ним неотступно наблюдают. Идиотское чувство.

Ночуя на даче, Тимур стал видеть сны, в которых он слышал неумолимо приближающейся вой, рычание за дверью, скрежет когтей, будто кто-то или что-то пыталось проникнуть снаружи в дом. Всё это было настолько реально, что он, просыпаясь в холодном поту, чутко прислушивался к темноте окружающей его дом со всех сторон ночи. Но ничего, кроме завывания ветра и скрипа сосен, он не слышал. В Москве все подобные симптомы пропадали, и спал он в квартире по-прежнему крепко, совсем без снов, как это и было прежде. По этим понятным любому здравомыслящему человеку причинам (пускай он и был ненормальным убийцей) Тимур к концу октября практически перестал бывать на даче.

В последнюю субботу октября Власов всё же решил последний раз в этом году посетить свой загородный дом. Там у него в тайнике до сих пор хранились значительные запасы разных видов модифицированного тестостерона, не разумно их было оставлять там на зиму. Он приехал за ними, чтобы забрать и сразу же, не оставаясь на ночь, вернуться в Москву.

День испускал дух, солнце клонилось к закату. Температура понизилась до нуля. Землю и не успевшую пожелтеть траву покрыл белый налёт погребального инея. При ходьбе под подошвами поскрипывало, изо рта вылетал пар. Небо приняло цвет странгуляционной борозды на горле повешенного предателя. Власов посмотрел вверх. Он ожидал, что вот-вот и пойдёт снег. Пока он ехал, наблюдал по обочинам дороги, в отдалении от неё, на изгибах местности затухающей пожар осени. Безумие красок ежегодного планового умирания. Ему нравилась осень по той же причине, что и убийства – в момент смерти всё живое открывалось с самой неожиданной, яркой и главной стороны. Но здесь вокруг дома, окружая его, тесня со всех сторон, стояли сосны, такие же мрачные, неприступные и зелёные, как и летом. Раньше и они ему тоже нравились – они представлялись заговорщиками, сообщниками, хранившими его тайны, бывшими с ним заодно. Но с недавних пор Власов усматривал в них лишь молчаливый упрёк и скрытую угрозу. Всё в мире менялось. А они? Чего они ждут? Впрочем, мимолётные сантименты не могли поколебать уверенности Власова в собственной безнаказанности. Он злился и злился тем больше, чем яснее становилось, что наказать за нахлынувшие на него сомнения некого, кроме самого себя. Контролировать себя последний месяц стало особенно трудно. Тимур сидел на тяжёлом курсе эфиров тестостерона, плюс колол трен*олон. От этой смеси он со скоростью современного локомотива набирал сухое мясо и ещё скорее повышал у себя внутри головы давление красного пара бычьей ярости.

Обойдя, как он всегда делал, все помещения дома, посетив все комнаты и подвал, убедившись, что всё в порядке, он вышел во внутренний дворик, заглянул в бывший вольер, чтобы осмотреть дачу снаружи. Целая секция забора оказалась повалена, причём так, будто её толкали изнутри наружу; и собачья будка исчезла. Ветер? Да уж, тогда настоящий ураган появился на секундочку в клетке, повалил забор и утащил в неизвестном направлении тяжеленную будку.

Тимур подошёл ближе и увидел её. Она лежала, развернувшись тыльной глухой стороной, в ста метрах от его участка, на опушке леса. Власов не любил терять вещи – даже такие вещи. Большинство принадлежащих ему вещей были для него важны. Но эта будка… Одна половина Власова не хотела идти за ней. Другая часть личности Тимура, всегда возбуждённая, всегда алчущая и недовольная, тряслась в безумной злобе. – "Это бомжи. Точно они. Суки долбаные. Облить бензином и сжечь их к чёртовой матери", – убеждал он себя, подбадривал, но сам не верил в то, о чём думал.

Сумерки сгущались, вскоре от бледного солнечного диска ничего не останется, он провалится за горизонт, и Власову придётся тащиться за будкой в полной темноте. Захватив из дома, на всякий случай, нож и дубинку – предмет обучения для непонятливых четвероногих существ, он быстрым уверенным шагом пошагал к будке.

Чем он ближе подходил к бывшему собачьему домику, тем меньше ему хотелось делать следующий шаг. Он словно очутился в одном из тех снов, в которых его преследовал вой и скреблись в дверь. Только теперь он очутился вне стен дома, там, где обитал вой и рычание. В крови бушевал гормональный шторм, Власов потел и злился – немного на себя, но больше на всё и вся. До будки оставалось пройти шагов десять, когда Тимур пожалел, что в этот раз пошёл на поводу у своего упрямства. Будка дрогнула и из-за неё вышла собака – его бывшая собака. За время своего отсутствия Курд успел подрасти. В такое трудно было поверить, но пес, раздавшись чуть ли не вдвое в груди, в холке достиг ста восьмидесяти сантиметров, не меньше: то есть его глаза находились на одном уровне с головой бывшего хозяина. Один бог знает, чем он все эти семь месяцев питался, чтобы так неправдоподобно увеличится в размерах.

Ноги Тимура словно прилипли к земле. Он не мог сделать и шага – ни назад, ни вперёд. Страх давил на него чугунными кандалами, сковавшими тело. Он хотел отдать какую-то команду, позвать на помощь, но и язык перестал быть ему послушен. Курд не спешил, приближался медленно, прижав обрезанные уши к квадратной лобастой голове, опустив её, он будто что-то вынюхивал – и на самом деле было что. Искусственные аналоги тестостерона пахли: для пса этот запах ассоциировался с едой и с насилием. И сейчас Курд мог разом покончить и с этим, и с тем – с прежней жизнью, с хозяином, со своим мучителем.

Преодолеть искушение вновь ощутить вкус мяса сдобренного специфической фармой пёс не сумел бы даже, если бы сильно захотел, а он не хотел. Подойдя достаточно близко к хозяину, он припал на живот, словно поклонился, и первый раз в жизни заскулил. Скулил он недолго, всего краткий миг, на полноценный звук и то не хватило бы, – половина от смутного желания выразить свои собачьи чувства. Власов сразу расслабился, он поверил и тут же в его сердце зачадил фитиль чёрного желания живодёрства. Наказать и убить – за испытанный им страх.

Курд прыгнул. Его челюсти не кусали, они скусывали кусищи плоти. Пальцы, кисти, предплечья, накаченные бицепсы, грудные мышцы – всё вместе с костями, белыми лентами связок, моментально исчезало в собачьей пасти. Власов ощущал себя так, как будто его окатили ведром крутого кипятка. Ожоги укусов разрастались, накладывались один на другой. Зубы пса отдирали с его костей мясо длинными полосами, крушили суставы, пилили циркулярной пилой, перекусывали щербатыми клещами. Власов бы и рад был заорать, но не мог издать и звука, боль стала для него вселенной, ослепила и сделала немым.

Клыки цапнули маньяка за горло, несильно – кровь потекла, но дыхательные пути остались целы. Курд отодвинул окровавленную морду, посмотрел в искажённое сумасшедшей болью лицо своего врага, лизнул в бледную щёку и принялся его обгладывать.

Теперь пёс, насытившись, не спешил, теперь никто не сможет его наказать, теперь он окончательно перестанет бояться есть такое мясо, перестанет ждать палки. Пёс не утолял голод, он смаковал справедливость по-собачьи – мясо по-собачьи. По кусочкам.