Солнечные дни

Глава 3

Вишнёвый сад цвёл. Выстроившиеся рядами деревья окутал невесомый дым цветения. Вечернее солнце подсвечивало великолепие фруктовых деревьев огнём своих золотых очей. Под лёгким прохладным ветерком белые пушистые ветки мирно покачивались. Тёмные зелёные плотные листочки и облака небольших воздушных цветков, в лепестках которых затаились розовые ниточки прожилок – рождение новой жизни. Весна.

Небо начинает темнеть, с востока надвигается туча, медленно расползающаяся по всему горизонту. Становится тревожно, холодно, одиноко. Ветер пробует силы и бьёт сильными порывами – с одним из них на сад, с неба, бросается то, что поначалу воспринималось как дождевая туча – сотни тысяч крылатых прожорливых насекомых.

Саранча, окрашенная в дикий кислотный розовый цвет, треща и щелкая, падала тяжёлыми колючками на вишни и тут же начала уничтожать цветы, яростно их пожирая. За несколько секунд деревья потеряли всю свою красоту – с них содрали жизнь, насильно отняли весну. Стволы вишен покрыл непрестанно шевелящийся слой розовых вредителей. Словно обглоданные кости облепило материализовавшееся из раковой опухоли представление больного о воспалении. Шуршавший звук нарастал, жужжал. Сейчас деревья падут, и всё это розовое враждебное оно кинется, перейдёт в атаку, заполнит собою весь мир. Ещё секунда, мгновение и…

Я проснулся с ощущением тяжёлого похмелья. Голова неподъёмная, чугунная, руки дрожат, во рту сухо. Вчера я не пил, во всём виноват сон. Реалистичный, как унитаз. Кусающий сознание, словно ядовитый паук. Что со мной? Мне никогда раньше не снились кошмары. И в детстве меня страшные сны не беспокоили. А сейчас, как раз, когда моя жена забеременела, они стали мучить меня с удивительным постоянством. Со временем они не гасли, будто свечи, задуваемые ветром времени, а, наоборот, приобретали яркость ранящих объёмных вспышек, застывших в моей голове символическими образами приближающейся беды.

И с женой твориться что-то неладное. Она странно себя ведёт. Предсказывает погоду… и тот случай с собаками. Да с тех пор её все животные слушаются. А коты и кошки так вообще дежурят у нашего подъезда, ждут её. У Насти в глубине глаз появилось нечто такое, – не могу точно описать, – чужое, что ли, постороннее, холодно наблюдающее за происходящим. Я уверен, что и её мучают плохие сны. Она, правда, про них не рассказывает. Но я чувствую, не только она может угадывать. Не первый год вместе. Потом её живот – он не растёт. Ведь так не должно быть? Анализы в порядке, последние исследования УЗИ показали – плод развивается нормально. Но живот не растёт! Всё такой же плоский, соблазнительный. А ведь она у меня сама как девочка. Как такое вообще возможно? Наблюдающий её врач говорит: «Всё у вашей жены нормально». Но я иду по жизни с лозунгом "Доверяй, но проверяй". Только я пока не знаю, как мне проверить слова доктора.

Я встал, чтобы выполнить свой ежедневный ритуал, но с небольшим исключением. Месяц назад Настя перестала готовить нам завтрак, она стала позднее ложиться и дольше спать. Вот и сейчас я оставил её в кровати вроде как спящей, отвернувшейся к стене. Как она вчера легла на правый бок, спиной ко мне, так всю ночь и пролежала – не двигаясь, и, если бы не её мерное дыхание и грудь, легонько приподнимающая одеяло, пора было бы поднимать тревогу. В первый раз её неподвижность меня испугала. Привыкнуть к ней я успел лишь через три недели. К сексуальному воздержанию привыкнуть было сложнее. Официально мы об этом не говорили, но Настя себя вела так, что становилось ясно – заниматься любовью, будучи беременной, она не намерена. Правильно. Ребёнок родится здоровым.

Я смирился с изменениями распорядка моей жизни и частично перешёл на самообслуживание (обед она по-прежнему готовила и с работы встречала улыбкой и ужином; в остальном я был предоставлен – во всех смыслах – сам себе), уходя из спальни я никогда не раздвигал шторы на окнах. Она меня об этом не просила, но я был уверен – заглядывающее в окно утреннее солнце ей бы не понравилось. Что делать, она была моей женой – к тому же, беременной. Любые твои причуды – в течение девяти месяцев – за мой счёт, любимая.

Рабочий день был в разгаре, до обеденного перерыва оставалось полчаса, когда к нам в офис заявился сюрприз в виде моей жены. Дверь ей открыла секретарша, и Настя во всём своем цветущем великолепии (беременность её сделала краше, ярче) вплыла в наш общий опен-спейс. Её появление не осталось незамеченным: все сотрудники, особенно мужского пола, уставились на это явление. Настя, сказав пару слов секретарше Юленьке, со всеми поздоровалась и прошла к моему столу.

– Привет.

– Настя, всё в порядке? – забеспокоился я: такие посещения моей работы не были нормой – честно говоря, их вообще раньше не было.

– Решила тебя проведать, посмотреть, где обитаешь.

Краем глаза я заметил, как большинство наших мужчин навострило уши, да и женщинам тоже стало любопытно. Особенно проявляли нескромное любопытство менеджеры. Толик не выдержал напряжения первым и выдал комментарий:

– Модест, что же это вы от нас скрывали такую красавицу?

За ним зашумели остальные: "Да-да, да, да", – галдели они, словно стадо потревоженных гусей. Зашушукались, заулыбались. Раньше такой внимательности к гостям, пускай и к жёнам сотрудников, я за ними что-то не замечал. Приходила же к боссу жена – довольно милая женщина, – и ничего, все были вежливы и только, а в дальнейшем её просто старались не замечать. Всё дело заключалось в особой атмосфере, энергетическом шлейфе, который принесла вместе с собой в офис моя Настя. Она не только заставила всех обратить на неё внимания, она всех, в прямом смысле, заворожила. Генеральный директор сидел отдельно ото всех, за стеклом, и даже он не избежал всеобщей участи. Со своего места около окна я прекрасно видел, как он таращился на Настю.

– Ты на метро сюда добиралась? – выразил я своё недовольство. В её состоянии подвергать себя риску в толчее – неразумно.

– Взяла такси. Обратно домой поеду тоже на такси. Не волнуйся.

Настя посмотрела по сторонам, одобрительно кивнула и, как ни в чём не бывало, сказала:

– Не буду тебя отвлекать. Встретимся дома. Пока.

Чего приезжала? Непонятно. Простившись, она сделала шаг по направлению к двери, потом вернулась и пристально посмотрела сквозь стекло на директора. Прямо-таки уставилась на него этаким немигающим взглядом кобры. Я заметил, он тоже на неё неотрывно смотрел, не в силах отвести в сторону взгляд. Продолжалась эта непонятная мне игра секунды три-четыре – не больше, после чего Настя переключилась на меня. На её лице зажглась улыбка и, помахав мне ручкой, она покинула офис. Удивительно, но никто её трюка с переглядками, кроме меня (ну и генерального, разумеется), не заметил.

Через неделю, после прихода Насти ко мне на работу, я получил должность руководителя отдела закупок, оставив всех придворных жополизов не удел. Мой ум – это ум скептика, но, ни в коем случае, не идиота. Связь между посещением моей жены офиса и моим повышением по службе прослеживалась довольно чётко. Может быть, мне и удалось бы убедить себя в обратном, если бы не все предыдущие странности. А так приходилось признать факт обладания Настей способностей влиять не только на животных, но и на людей. У меня зудело объясниться, я знал, что сейчас не стоит поднимать эти темы, и всё же страх оказался сильнее меня. Было во всём этом что-то от нечистого. И потом, эти мои сны.

Этот разговор я оттягивал, как только мог, а именно – получилось отложить расспросы до того момента, как Настя оформила все бумаги на наследство и стала полноправной хозяйкой дома её деда. Он ей завещал дом и всё своё имущество. Дачи у нас не имелось, не успели нажить, но особой радости при мыслях о мрачном жилище, в котором до последнего смертного часа обитал (и скончался) злой дедушка Игнат ни у меня, ни у Насти это приобретение не вызывало. Мне кажется, она не хотела этого даже сильнее, чем я. Боялась до ужаса. Старалась мне чувств не показывать, но мне и так было всё ясно, без слов.

Вернувшись домой, я обнаружил на столе в гостиной бумаги, утверждающие право наследования Насти на дом. Жена не встретила меня у порога, как она обычно это делала. И я подумал, что её нет дома, тем более что и на кухне я её не нашёл. Умывшись, я вышел в коридор и тут обратил внимание на закрытую дверь в нашу спальню. В нашем доме двери в комнаты всегда держались открытыми, я любил, чтобы в квартире было много воздуха: по этой же причине окна и балконную дверь мы предпочитали плотно не закрывать даже во время дождя. Кондиционерам я не доверял, и у нас до поздней осени помещение вентилировалось естественным образом.

Я распахнул дверь в спальню, вошёл и там обнаружил Настю. В комнате царил полумрак, шторы были задёрнуты и персиковый уют нашей спальни затаился в напряжённом тёмном ожидании дальнейших событий. Должно быть, схожие ощущения вызывают места будущих преступлений, когда секундомер несчастий запущен и до начала настоящего страха остаётся всего несколько делений на циферблате.

       Настя сидела на кровати и смотрела в стену. При моём появлении позы не изменила и вообще никак не отреагировала. Осторожно, словно боясь нарушить сон родного мне человека, я подошёл и присел рядом с ней, но к ней самой не прикасаясь.

– Настюша, вокруг нас происходят жуткие и непонятные мне вещи. Я рационалист и мне трудно их понять. Ты женщина, моя любимая, и всё, что касается души, ты лучше меня чувствуешь.

– Ты не понимаешь.

– Конечно. Но я хочу понять. Тебе нечего бояться, расскажи. Я же вижу, как ты мучишься.

– Сегодня я получила документы на владения домом.

– Да, я знаю. Видел их.

– Надо бы съездить туда.

– Но ты не хочешь, ведь так? Ещё бы, я и сам бы не хотел возвращаться туда, где Игнат Петрович умер.

– Не то. Может он и не совсем умер.

– В смысле? – Не такого ответа я ждал. Стресс, тщательно скрываемый психоз на фоне смерти деда, беспокойство о ребёнке, нервный срыв наконец. Но это? Воспаление разума вполне могло в качестве компенсации своего негативного воздействия пробудить в Насте некие способности, которые её саму могли пугать, изводить. Ничего сверхъестественного – скорее область современной психологии (психиатрии), а не мистики. – Как это – он не умер? Ты же сама видела, как его похоронили.

– Я так и думала – ты не поверишь.

– Прости. Хорошо-хорошо, говори.

– Он не простой человек был, – «Ага, всё-таки – был! Значит не всё потеряно. Послушаем, что она скажет дальше». – Род Проскуровых всегда был богат талантами – целителями, предсказателями, знахарями, – и, как правило, способностями обладали и мужчины, и женщины, по очереди передавая дар через поколение. – Первый раз я слышал от неё такие определения, сказанные такими, словно заученными, словами. – Я не рассказывала тебе об этом, потому что считала это не главным, и потом, ты не поверил бы. Не подумай, ничего такого волшебного мои родственники не делали. Помогали людям по мелочам. Рак не лечили и начало второй мировой войны предсказать тоже не смогли… Так было до рождения деда Игната: не знаю почему, но его силы хватило бы на десятерых, и тратить её на благие дела он не спешил. Всё загребал под себя. Окончательно он обратился к чему-то тёмному, что ли, после рождения моей матери, а через три года его красавица жена – моя бабушка – умерла. Он замкнулся, ушёл в себя и свою дочку – маму мою – отдал на воспитание тётке.

– Я не знал, что у тебя столько родственников.

– Они все уже мертвы. – Настя, вспоминая что-то, помолчала с минуту и продолжила рассказ: – Проявлять интерес к родной крови дед начал только после того, как я появилась на свет. Навещал нас, приносил гостинцы, баловал меня. Мой отец не любил его, но терпел, а мама против не была: она его простила и радовалась, что он так внучке радуется. Ты знаешь, он мне даже нравился и после пропажи моих родителей тоже продолжал нравиться – до той самой ночи, когда помер. Я тогда прозрела и увидела, насколько он злой и страшный человек. Многоликое существо, любящее только себя. С тех пор, как я забеременела, меня мучает один и тот же сон. Ну ты, наверное, догадывался об этом. – "Надо же, она и это знает. Видит меня насквозь. Вот чёрт. Хорошо, что я ничего такого предосудительного не делал". – В этом сне я стою на пороге нашего старого деревенского дома, под Тверью. Дед в нём раньше жил, и мы с мамой в детстве к нему летом на неделю-другую приезжали. На дворе ночь, небо затянуто чёрными тучами, звёзд нет. Поздняя осень, а я в одной ночнушке. Мне очень холодно. Я берусь за чёрную железную ручку и вхожу в избу…

В центре единственной комнаты стоит деревянный стол. На нём лежит покойник (дед Игнат), покрытый белым льняным полотном савана. За печкой, в углу, на грубо сколоченном табурете стоит жёлтая свеча; излучаемый ей неверный свет заставляет предметы в комнате отбрасывать замысловатые тени. С мертвеца, с покрывающего его тело савана, стекают на доски пола тёмные полосы, а потом – раз! – и они, становясь тенями, оживают и мечутся вокруг стола силуэтами разных ипостасей деда. Большая тень крупного мужчины, тень статной длинноволосой женщины, тень ребёнка, старика. И все они удлиняются, вытягиваются от ножек стола в направлении голых ступней Насти…

– С первым холодным прикосновением к моим пальцам тени, я просыпаюсь. Я знаю, ты мне поверишь, но он не умер, он ждёт.

– Да с чего ты это взяла?

Меня напугал её рассказ, действительно напугал. Чтобы скрыть страх, я задаю вопрос несколько резче, чем мне бы того хотелось. Но Настя не замечает моей грубой неловкости и продолжает говорить, видно, ей самой хочется выговориться, поделиться свой болью ещё с кем-нибудь – и пускай это лучше буду я, а не врач в доме скорби.

– Умирал он в страшных муках. Признаюсь, сама бы я не выдержала, но дед меня околдовал – другого слова подобрать не могу, – подчинил своей воли и не отпускал, заставляя наблюдать свою агонию. Перед самой кончиной он приказал мне сделать одну вещь, и я не посмела ослушаться. Страшный в своей предсмертной лихорадке, он опёрся локтями о кровать, глубоко вдавив в неё мокрое пастельное бельё, и зашевелил сухими потрескавшимися губами, покрытыми коричневой коркой, запекшейся в горячке слюны и сукровицы… Как вспомню, так и выворачивает. Уф. – Тяжко вздохнув, Настя продолжила: – Произносимых им слов я не слышала. Ушами не слышала, но в голове они звучали раскатами стального, охрипшего от скрытой ненависти грома: – "Принеси зеркало. Скорее!!!" – Нужное зеркало висело в коридоре, далеко ходить не пришлось – овальное, в тяжёлой чёрной позолоченной оправе из дерева, выполненной в виде сплетённых между собой тел страдающих в аду грешников. Все, как один, лысые, безглазые, с разорванном в крике, в виде вытянутой вверх буквы "о", ртом.

Дед ждал меня по-прежнему опираясь руками о перину, тяжело сопящий, издыхающий. Борода у него свалялась в мокрые космы и с неё текло ручьём, и дед уставился на меня немигающим взглядом, горящим мутным фосфором глаз. Что дальше делать я поняла и без слов. На вытянутых руках я – откуда только силы взялись у меня, не знаю – приблизила поверхность зеркала к лицу умирающего так, чтобы он увидел своё отражение. Я почувствовала, не шучу, как под моими пальцами зашевелились человечки на орнаменте оправы. Став податливыми, упругими, они своими маленькими ручками прилепились к моей коже, растягивали её, хотели влезть мне под кожу. Очень неприятно, противно так, мерзко. С последним выдохом-стоном изо рта деда вылетело серое облако – комариный рой, – и влетело в зеркало. Зеркало задрожало в моих руках и запело вибрациями, похожими на бессловесные жалобы странного средневекового музыкального инструмента.

Мертвец на смертном одре и ужасное зеркало в моих руках. На меня навалилась страшная усталость, руки задрожали крупной дрожью, я чуть не выронила зеркало. Едва совладав с собой, спрятала зеркало подальше. Теперь и сама не помню, куда я его засунула. Повесить его назад, на место, у меня и мыслей не возникло. Сразу потащила куда-то. Мне хотелось поскорее всё здесь закончить и забыть. Вот о чём я тогда думала. Но теперь я понимаю, что сделала ошибку. Большую ошибку сделала… Он хочет вернуться.

– Бедная девочка. – Я осторожно взял её ладонь в свою руку. – Теперь я понимаю, какой ужас тебе пришлось пережить.

– Мы должны избавиться от него.

– От кого? – Я по-прежнему не понимал.

– От дома.

– Хорошо, как скажешь, я и сам об этом думал.

Глава 4

Покупатель на дом всё никак не хотел находиться. Уже пришлось два раза снижать цену и всё равно: люди звонили, интересовались, но дальше наши дела не продвигались. Наконец, 31 июля мне на сотовый поступил звонок.

– Добрый день. Вас беспокоят по поводу покупки дома, – очень вежливый, интеллигентный, вкрадчивый голос.

– Да-да, я вас слушаю.

– Меня зовут Владимир.

– Модест.

– Ок. Дом кирпичный, все коммуникации подведены?

– Да, полный комплект.

– Хорошо. Я правильно понимаю – вы в нём не живёте?

– Угу. Да.

– Надо посмотреть. Когда сможете показать?

– В эту субботу вам будет удобно?

– Да, Модест, вполне. После обеда, часов в семь.

На том и порешили. В субботу я и Настя выехали в деревню Ножницы. Ехали по Щелковскому шоссе: утренние пробки дачников к шести вечера рассосались, и мы спокойно проехали до моста через МКАД, там нам пришлось совсем чуть-чуть поскучать, и дальше путь был открыт. На радостях я нажал на педаль газа и расплата за моё "лихачество" не заставила себя долго ждать. За поворотом на Балашиху нас остановили. Я совсем забыл про этот стационарный пост ДПС и слишком поздно снизил скорость. Затормозил я немного дальше поста. К нам неспешно, походкой повелителя мира, подошёл полицейский. Молодой, холёный, но уже успевший набрать с десяток лишних килограммов. Пока он к нам шёл, у меня с Настей произошёл следующий разговор:

– Модя, мы можем опоздать на встречу, – с упрёком заявила мне жена.

Блин, ну я в чём виноват? Я не нарочно, наоборот, хотел успеть на встречу. Это же она сама долго копалась, красилась, собиралась, и мне поэтому пришлось ехать быстрее.

– Милая, что я могу поделать? Штраф – не тюрьма.

– Да, но мы теряем время.

Сдалось ей это время. Покупатель, если что, сможет и подождать. На дороге всякое бывает, должен понять. Я хотел ей ответить, выразить раздражение по этому поводу, но рот мне заткнул стук жезла в окно. Я нажал на кнопку, стекло опустилось вниз. Настя меня завела, остыть я не успел и вместо заготовленной сначала улыбки, я довольно неприязненно взглянул на постового. Он это заметил. Чёрт, не совсем хорошее начало.

– Добрый день. Сержант Востриков, – он отдал честь. – Вы превысили скорость. Предъявите документы, пожалуйста, – я передал ему бумаги. – И страховку.

– Там есть. В кармашке, после ПТС.

– Я вижу, – полицейский хмурился, внимательно рассматривал документы, тянул время.

– Сержант, извините, я спешу, нельзя ли побыстрее, – не сдержался я. Зачем?

– Поспешай медленно. Слышали такую поговорку. Вам придётся со мной пройти на пост.

Этого ещё не хватало. Начнётся сейчас нудота на полчаса.

– Слушайте, может, решим на месте? Мы с женой действительно очень спешим.

Сержант похлопал книжками документов по внешней части ладони левой руки и заявил:

– Там разберёмся.

Вынеся вердикт, он повернулся и собрался уходить, не желая дальше слушать мои жалкие доводы. В этот самый момент в разговор встряла жена. Она открыла дверь, вылезла из автомобиля и окликнула полицейского.

– Эй! Послушайте, господин полицейский.

Сержант застыл, не успев сделать и шага, развернулся и посмотрел на Настю. Но слушать оказалось нечего. Она ему так ничего не сказала. А сержант Востриков постоял секунду-другую и, вернувшись к моей дверце, отдал права, приложил ладонь к фуражке, пожелал доброго пути:

– Всё в порядке. Можете ехать. Внимательнее на дороге.

При передаче мне им документов, я хорошенько смог рассмотреть его глаза – пустые, выкаченные, как у пластмассовой куклы. Ясное дело, он находился под гипнозом и действовал на автомате.

Я завёл машину и, ни слова не ответив на пожелания сержанта, тронулся с места. С женой я обсуждать случившееся тоже не стал. О чём говорить? И так всё понятно.

Вышло так, что спешили мы напрасно. Покупатель так и не явился. Его телефон не отвечал, хотя звонок проходил – гудки я слышал. Прождав его до девяти, мы решили отправиться в обратный путь. Сели в салон автомобиля, я повернул ключ зажигания. Раздался тревожный звук – "Трух тух тух тух тух". – Мотор кашлял, перхал, но заводиться не желал. Я предпринял ещё одну попытку.

– Что за хрень!

– Попробуй ещё раз, – спокойно посоветовала Настя.

Я попробовал раз и другой, и третий, и двадцать седьмой. Машина заупрямилась и отказывалась уезжать. Я вышел, открыл капот. Вроде всё нормально. Вернулся в салон, проверил приборы и нашёл причину – аккумулятор сел… Он не мог сесть. Мы проехали от нашего дома до дома деда порядка ста километров и он, по идее, всё это время подзаряжался. Но как говорится, факты – упрямая вещь.

– В багажнике есть зарядка, – обратился я к Насте. – Часа четыре нужно, чтобы он восстановил заряд.

– Я не хочу здесь находиться.

– Знаю. К сожалению, других вариантов нет. Переночуем, а завтра утром уедем.

– Давай такси вызовем.

– Да ты что? Как я машину-то брошу? И вообще не уверен, что сюда кто-нибудь в такое время поедет. Одиннадцатый час. – И предвидя её следующее предложение, сказал: – В деревню тоже идти не вариант. Там одни конченные живут. Не люди – барсуки, каждый в своей норе сидит. Нас не поймут.

К этому времени на дворе совсем стемнело. Мы сидели в тёмном салоне автомобиля и пререкались. В конце концов, здравый смысл победил, и мы переместились из машины под крышу дома. Внутри жилища колдуна сохранялась своя особая атмосфера. Само собой – затхлый воздух (уезжая, мы плотно запечатали все окна и двери), жара (дом хорошенько нагрелся за жаркий летний день), но и особая тишина, тьма, расползшаяся по углам, из которых её и свет электрических ламп не мог полностью изгнать и, конечно же, едва заметный запах библиотечного тлена.

– Спать будем здесь, – безапелляционно заявила Настя. – На второй этаж подниматься не будем.

Я согласился. Не будем, так не будем. Чего я там не видел? Участвовать в экскурсии по местам смерти, особенно по ночам, – не моё хобби. К таким вещам я на удивление не любопытен. И здесь на первом этаже знаков, говорящих о относительно недавнем пребывании покойника в доме, хватало. Все зеркала, а их в доме было немало, оставались завешаны тряпками. И мне почему-то не хотелось их снимать. Возможность прикоснуться к ним и то пугала. Поэтому я тем вечером чистил зубы, не наблюдая в отражении свою поднадоевшую мне за двадцать восемь лет жизни физиономию. Вот и ещё один, второй повод завтра не бриться. Первый – это отсутствие у деда в запасниках безопасных бритв, как оказалось (я все шкафчики в ванной перерыл), он предпочитал соскабливать лишнюю щетину бритвой опасной. Бриться ей после того, как он (мертвец) прикасался к ней, казалось мне нечистоплотным кощунством. И хотя я привык быть гладко выбрит каждый день, один раз придётся изменить хорошей нужной привычке. Ничего, потерплю. Один раз не пидо*аз.