Солнечные дни

Насте же поведение её деда не казалось странным или экстравагантным, она в нём ничего такого необычного не усматривала. Она не восторгалась дедом (и на том спасибо), но, говоря о нем, всегда понижала голос, даже находясь у нас дома, будто боялась, что дед, чем-то недовольный, задетый её словами, вылезет из-под нашей кровати и, хмуря брови, стуча костылём (хотя у него никогда не было костыля) пойдёт ей выговаривать – её наказывать. Чепуха, но лишний раз заводить разговор об Игнате Петровиче Настя не желала. Вообще всячески избегала любых тем, касающихся её зловещего родственничка.

Чего я никак не мог понять – на какие это средства выстроил себе такой роскошный особняк дед Игнат. Во всяком случае – не на пенсию. Его дом мало походил на замшелую избушку на курьих ножках. Одного тёмно-бордового глазированного кирпича на дом пошло на сумму не менее нескольких лямов. Башня его цитадели вырастала из чёрной, словно вытоптанной тысячами ног парнокопытных (и обязательно рогатых) животных, земли колом-обелиском, уходящим прямо в пасмурное небо. Таким я запомнил логово Игната. Последние два раза мы приезжали к нему в гости не так давно осенью – в октябре. Вот у меня в голове и зависла такая выпуклая картинка. Дом в виде египетского обелиска с узкими зарешеченными бойницами окон и с единственным жителем внутри в виде лысого, бородатого, высокого старика. Такие образы невольно давали обильную пищу для очага моей фантазии.

Три этажа (плюс чердак и погреб) доверху набитые антикварным добром – сплошь морёный дуб, красное дерево, кожа и бронза. Так откуда у Игната такие деньжищи, а? Единственный вариант – это то, что он в полной мере использовал слухи о своих способностях к ворожбе, наведению порчи и сглазу. Как я думаю, у него на самом деле был талант – обманывать доверчивых, и, что немаловажно, богатеньких обывателей. Как и что он им конкретно продавал и обещал, я мог только догадываться. Ну а Настя, как я уже успел заметить, ничего не рассказывала (надеюсь, что она и сама ничего такого не знала). Даже такого полубезумного родственника она боялась потерять по вполне понятной причине – дед Игнат был единственным её близким по крови человеком, ещё топтавшим нашу грешную землю. Родители моей жены пропали без вести (уехали отдыхать на заграничный курорт и так и не вернулись) как раз в то время, когда она перешла на второй курс своего Педагогического Университета. Бабушка и дедушка со стороны отца умерли ещё раньше, а супруга Игната Петровича отправилась в загробный мир ещё до рождения Насти (с её смертью вышла тёмная история, впоследствии ставшая тайной семьи). Можно сказать, моя Настенька была почти сиротой и от этого она мне становилась лишь ближе: я, в связи с такими обстоятельствами, к ней испытывал невероятно острое чувство сочувствия. Полноценной сиротой ей мешал стать дед (он мешал и мне – любить её ещё сильнее). И вот теперь…

Орал он страшно. Наверное, мучительная смерть – это обязательный атрибут конца жизненного пути всех так называемых колдунов. Насколько я знаю, он и раньше услугами современной медицины не пользовался и сейчас запретил внучке вызывать на помощь врачей, да и Настя, хорошо зная его характер, на этом и не настаивала.

Два дня назад дедушка позвонил Насте и попросил, а судя по её выражению лица во время разговора, потребовал, чтобы она срочно приехала к нему. Он чувствовал, что безносая тётка стоит на пороге и стучится к нему в дверь своей ржавой косой, требуя его грешную душу к себе на вечный постой. Когда Игнату было нужно, он умел быть требовательным. Настя к этой просьбе-приказу отнеслась со всей серьёзностью. Если живой человек вызывает вас к себе на подготовку собственных похорон, в этом всегда будет что-то ненормальное, неприятное, вызывающее чувство тоскливой брезгливости, но требующее немедленной реакции, как минимум.

Приехав вчера в дом деда, как мы только вошли, я понял – дела плохи. Со второго этажа, оттуда, где располагалась его спальня, на нас обрушился непрерывный водопад тошнотворных воплей и стонов. В комнату, где агонизировал Игнат Петрович, я не входил. Я бы к этому дому и на пушечный выстрел не подошёл, если бы не жена. Настя исключительно сама, по своему желанию, стала личной сиделкой для своего умирающего деда. Не знаю, что она там делала, но судя по громкости раздающихся рыдающих криков, её присутствие там было более чем необходимо.

Сложившаяся ситуация меня раздражала, а если учесть, что на протяжении последних двух суток я не сомкнул глаз (под такой антимузыкальный аккомпанемент не очень-то и заснёшь), моё физическое, а пуще душевное состояние оставляло желать лучшего. Я превратился в воспалённый нерв, блуждающий по тёмным закоулкам больного зуба – дома. Мои глаза покраснели от полопавшихся кровеносных сосудов, и я чувствовал себя кроликом, посаженным в клетку. Настя выглядела значительно хуже. Безжалостный, ненасытный дед сосал из неё жизненные соки, как отчаявшаяся, не желающая подыхать пиявка, судорожно цепляясь за её здоровье и молодость. Моя жена перестала быть похожей сама на себя. От природы тоненькая, маленькая, миниатюрная блондинка, Настя за своим обликом хрупкой принцессы скрывала изрядные силы духа и тела. Её пушистые волосы приятного пшеничного цвета делали ее облик особенно воздушным, девственно чистым. Мягкие черты круглого лица, живые задумчивые глаза, рот с тонко очерченными розовыми губами, давали ей дополнительное преимущество – Настя казалась моложе своих двадцати семи лет, и больше семнадцати лет ей дать было ну никак нельзя.

И вот сейчас моя хрупкая Настенька неуклонно приобретала черты существа из мира теней. Летний золотистый загар, полученный в подарок от южного солнца морского побережья, в одночасье поблек, выцвел. Синие озёра глаз провалились в тёмные круги омутов измождения. Она подурнела и похудела за эти две ночи килограммов на десять. При её оптимальной форме она и так обходилась без излишних жировых запасов, а сейчас кожа на костях натянулась, словно на барабане. Страдания и смерть лучшее фитнесс-средство на свете. Смотря на неё, мне становилось по-настоящему страшно, я боялся, что дед утащит её с собой в могилу. Но что я мог в такой ситуации поделать? Оставалось ждать. Я хотел, чтобы моя любимая красавица жена вернулась из царства вечной ночи обратно к свету, ко мне, и вернула себе всё, что потеряла благодаря её расчудесному дедушке упырю.

Дед Игнат продолжал орать. Бессвязные выкрики кривым шилом протыкали мои барабанные перепонки, раскаты то ли смеха, то ли галопирующих хрипов, доходивших до громкости работающего прямо над моей головой бульдозера, давили, перемалывали моё сознание в кашу истерики. Бормотание, кряканье, кряхтение, раздробленные на отдельные слога звуки слов на несуществующем языке страны мёртвых, преследовали меня круглые сутки, не давали покоя. Я бы давно свихнулся и уехал в дурку, если бы не небольшие передышки, которые я себе позволял себе, уходя на улицу, подышать свежим воздухом. К сожалению, последняя декада ноября не очень-то приветствовала длительные прогулки. Температура неуклонно приближалась к нулю, а по ночам уверенно залезала на территорию минуса. То ледяной дождь, то мокрый снег. Промозгло, серо и уныло, но хотя бы не слышно голосящего безумия деда.

Настя себе таких кратковременных передышек не позволяла. Долг родственной связи она отрабатывала в полной мере, тщательно и без фальшивых ахов-вздохов. Как оказалось потом – ей это стоило таких трудов и энергетических трат, о которых я тогда и не подозревал.

Ад перехода с этого света на тот кончился ровно в четыре часа утра, почти через трое суток после нашего приезда. Дед Игнат отдал богу (а скорее дьяволу) душу и освободил нас от тяжкого бремени своей кончины. Раскалённая печь разума "колдуна" перестала дышать безумием и гневом, жар нервного напряжения спал. У меня создалось ощущение, что я из заполненного едким дымом подвала наконец-то выбрался на свежий воздух. Уф-фффф. Неужели всё закончилось?

Дальше были похороны. Чужие, отполированные равнодушием к чужим бедам, люди из государственных служб, подготовка, встречи непонятно с кем и зачем. Тоже не весело, но всё же лучше, чем затянувшейся концерт, виртуозно исполняемый умирающим стариком на хриплом инструменте своей глотки. Соблюдение обряда погребения довольно грустное занятие, но, по сравнению с предшествующими событиями, совсем не тяжёлое. Необходимые хлопоты, неизменно следующие за облегчением после многодневного нервного запора. Пока жена отходила от трёх бессонных ночей, отсыпалась, восстанавливая силы, я договаривался о погребении, ездил в город выбирать гроб, заказывал цветы. Похоронить человека – совсем не дешёвое мероприятие даже в Подмосковье, но денег я не жалел, хотел, чтобы всё прошло по первому разряду и – как можно быстрее. В этом желании мне очень помогли агенты одной похоронной фирмы – настоящие алчные падальщики, но отлично знающие своё дело. Повезло, могло быть и по-другому, как это часто у нас бывает – взяли бы деньги, а сервис бы предоставили такой, что туши свет, на всю жизнь запомнили бы. Профессиональные похоронщики достали все нужные справки, предоставили каталоги ритуальных принадлежностей и осуществили транспортировку тела в морг и оттуда на кладбище.

Хоронили Игната Петровича на старом деревенском кладбище. В последний путь его провожали только мы с женой. Позже к нам, когда гроб опустили на дно могилы и мрачного вида рабочие, они же носильщики, начали набрасывать на него комья мёрзлой, при дневном свете начавшей быстро разлагаться (не таять, а именно разлагаться, превращаясь в бурую густую слизь) земли, подошёл один довольно красочный, в своём роде, персонаж бомжеватого вида. Он принадлежал к особой касте нищих, харчующихся исключительно на погостах. Бомж, судя по соответствующему виду и гадкому запаху, исходившему от него, имевший именно этот социальный статус, бочком, прихрамывая на обе ноги, приблизился к нам. Скроив плаксивую рожу, протянул ко мне свою грязную клешню. Настя на это "явление" не обратила ни малейшего внимания. Она вся погрузилась в созерцание происходящего перед ней культового действа постепенного исчезновения гроба под слоем неуклонно растущей на нём грязи.

Нищий представлял собой редкое чучело, таких субъектов сейчас и на площади трёх вокзалов уже не найдётся: раньше в девяностых годах может быть, но они, все эти привокзальные ветераны, давно вымерли. Кроме этого. Колоритная внешность бича во многом обуславливалась прикидом соответствующей последней моде гильдии нищих. Пальто, разъехавшееся по швам, бывшее когда-то небесно-голубым (лет сто назад), а теперь приобщившееся к цвету сырой земли, с наполовину оторванным меховым воротником, судя по виду скроенным из крысиных шкурок; гниющие пузыри ватных штанов, из прожжённых дыр которых вылезала их коричневая начинка; башмаки доведённые временем их употребления до состояния тухлой капусты, обмотанной белым скотчем. И как довершение к портрету, как последний красочный штрих, на голове нищего прилепился капюшон детской курточки, выброшенный на помойку еще во времена Перестройки.

Само собой разумеется, от этого великолепия, цветка помойки, воняло смесью застарелого гнойника и выгребной ямы. При встрече с ним в другом месте, я, без лишних реверансов вежливости, послал бы его в половые дали, но здесь, на кладбище, так вести себя было не принято и мне пришлось плеснуть водки (щедро плеснуть, надо признать), захваченной мной специально на кладбище, в пластиковый стаканчик и протянуть ему. Передавая ему стакан, чтобы кладбищенский нищий помянул деда, я старался избегнуть даже малой вероятности дотронуться до него. Стоило ему охватить стаканчик раздутыми воспалением сосисками бордовых пальцев, я сразу отдёрнул руку, как от гнезда диких ос.

Ни сказав и слова благодарности, бомж выцедил полстакана огненной воды одним махом, не разжимая зубов. Меня аж передернуло. После чего нищий, и не думая уходить, заглянул в могильную яму и, скосив желтушные, нездоровые глазки с чёрными точками зрачков, немилосердно шепелявя, произнёс:

– Пуштое мясо кидают шобакам, а не в шемлю шакапывают.

– Что? – Я подумал, что ослышался.

Посмотрел на жену. Может, на фоне трёхдневного недосыпа у меня начались слуховые галлюцинации? Настя же вообще отвернулась. С самого момента появления бомжа она вела себя так, будто и вовсе его не видела, но не заметить она его просто не могла. Он стоял всего в шаге от нас и с такого расстояния до неё просто не мог не долетать ядрёный дух прелого лука, мочи и по жизни немытых ног. А она будто бы ничего и не замечала.

– Ну, чего тебе ещё? Помянул? Ну и иди себе с богом, – грубо предложил я нищему отправиться восвояси.

Нищий ощерился чёрным рядом гнилых пеньков зубов, подрагивая всем телом, развернулся и через плечо, на прощанье, издал губами до неприличия громкий звук:

– Пррррррр Пррееээ!

Имитация пердения срамной дырки, самой развесёлой части человеческого тела, ему удалась мастерски.

– Никого там нет, – вместо «спасибо» презрительно бросил побирушка непонятные мне слова и, хромая, ушёл восвояси.

Поминки мы не справляли. Некого было приглашать: родственников у деда, кроме Насти, на земле не осталось, а соседи к нему в дом ни за чтобы не пришли. Я уверен. Соблюдя все остальные формальности, мы убрались в доме, заперли его и отправились обратно в Москву. По дороге домой, сидя за рулём нашего автомобиля Тойота Королла, я завёл разговор на интересующую меня тему, задав смотревший в боковое окно слепым взглядом Насте вопрос:

– Откуда этот урод там взялся? Ты слышала, какую дичь он нёс?

– Какой урод, ты о чём?

Немного растерявшись, я предпринял ещё одну попытку:

– Ну тот отвратный бомж, которому я водки налил.

Настя сделала паузу, но так и не повернув ко мне голову, ответила:

– Я не заметила. И что он?

Я был поражён её вялой реакцией на мои слова настолько, что прекратил все дальнейшие расспросы. Так мы молча, не задав друг другу больше ни одного вопроса, и доехали до самого дома.