Красный Легион

— Объект Никитина движется к остановке. Импульс не осуществлять до команды.

Он повернулся к Михаилу.

— Нашли её.

Михаил поднялся. Мария спросила:

— Куда?

— За сестрой Гранита.

— Сейчас?

— Сейчас.

На столе лежала смета, где государство заранее определило политически приемлемое количество мёртвых. Михаил оставил её и пошёл спасать одного живого человека. Это было неэффективно, поэтому, возможно, и правильно.

***

Пока Михаил и Камертон уходили за Лидой, остальные остались над сметой. Она лежала посреди стола под голой лампочкой и выглядела до смешного безобидно. Белая бумага, чёрная машинопись, несколько синих карандашных пометок. Ни засохшей крови, ни отпечатка ладони, ни фотографии братской могилы. Если бы лист случайно выпал в трамвае, его, скорее всего, подняли бы, пробежали глазами и отдали кондуктору как казённую бумажку. Урал подвинул к себе план площади.

— Две тысячи человек одними стрелками не набьёшь, — сказал он.

Мария посмотрела на него.

— Можно.

— Можно. Но тогда это будет не спектакль, а очередь из пулемёта в толпу. А им нужен спектакль.

Он положил толстый палец на схему.

— Смотри. Здесь трибуна. Здесь люди. Здесь техника. Если подорвать только машину — сотни, не тысячи. Чтобы получить их цифру, надо давить толпу в узких местах. Или валить конструкции. Или рвать коммуникации снизу.

Артём сидел рядом и машинально перебрасывал между пальцами монету, каждый раз отнимая у неё импульс перед падением.

— Под площадью пустоты, — сказал он. — Старые коллекторы. Коммуникации. Не всё на официальных схемах. Если ударить правильно, поверхность просядет. Не вся. Кусок. Достаточно, чтобы люди начали бежать.

— Паника добьёт остальных, — тихо сказала Оксана.

Перед ней лежала программа парада с минутами: выход колонн, пролёт авиации, речь, демонстрация Легиона, прохождение техники. Она отметила карандашом три времени.

— Здесь толпа будет плотнее всего. Здесь перекрывают два выхода из-за прохода бронетехники. А здесь все смотрят вверх на Валентину. Если в этот момент что-то взорвётся сзади, половина людей даже не поймёт, куда бежать.

Ирина сказала из пустого на вид угла:

— Значит, внутри толпы будут их люди.

— Зачем? — спросила Импульс.

— Чтобы направить бегущих. Кричать нужное. Показывать, где террористы. Может быть, первыми стрелять. Государство любит, когда свидетели появляются вовремя.

Виктор молча провёл ногтем по строке, где упоминался резервный «актив ГР-47».

— Это медведь, — сказала она.

— Уверена? — спросил Урал.

— Да.

Она не объяснила, откуда уверенность. В её мире запах и голос значили больше шифров. Мороз взяла карандаш и переписала фамилии ответственных на отдельный лист.

— Что делаешь? — спросила Лариса.

— Чтобы помнить.

— Для суда?

Мария посмотрела на неё так, что вопрос исчез сам. Камертон перед уходом оставил включённый магнитофон и длинную петлю провода, протянутую к вентиляционной шахте. Из динамика время от времени выныривали обрывки милицейских и ведомственных переговоров. В основном рутина: машины, пропуска, смены, хлеб для караула. Потом прозвучало:

— …двадцать восьмой пакет согласовать с похоронной службой до пятого…

Лариса резко подняла голову.

— Слышали?

Сергей кивнул.

— Похоронная служба.

— У операции есть склад, — сказала Импульс. — Не может не быть. Форма, оружие, взрывчатка, реквизит, документы. Они же не будут всё это носить из Лубянки в авоськах.

— Найдём склад, — сказал Артём.

— И что дальше?

Михаил, уже стоявший у выхода, задержался.

— Дальше перестанем доказывать, что готовится теракт, — сказал он. — Будем доказывать, кто его готовит.

Он посмотрел на цифру «3000».

— Потому что если мы просто помешаем им убить людей, на следующий день они скажут, что спасли этих людей от нас. И страна поблагодарит их.

Мария усмехнулась.

— Значит, ты всё ещё хочешь разговаривать со страной.

— Я хочу, чтобы у неё хотя бы был выбор, чему верить.

— Она уже выбрала.

Мария бросила перед ним газету. На первой полосе была фотография Красного Богатыря десятилетней давности, только теперь под ней стоял заголовок: «СЛАВА, КОТОРАЯ СЛОМАЛА ЧЕЛОВЕКА». Михаил не взял газету.

— Это не выбор, если тебе показывают только одну дверь.

— Люди не дети.

— Нет. Поэтому им можно показать вторую.

Павел, застёгивая пальто, вмешался:

— Люди верят не бумаге. Они верят версии, которую слышат чаще. Сейчас у Иволгина миллион динамиков, а у нас один магнитофон, который жрёт плёнку.

— Значит, нужен их динамик, — сказала Ирина.

В комнате на секунду стало тихо, Оксана посмотрела на часы.

— И желательно до того, как нас всех убьют.

Это прозвучало как шутка, однако встретили её каменными лицами.

***

Стрелецкая начала с самого простого вопроса, который профессионалы задают слишком редко, когда ответ считается очевидным. Откуда известно, что нападение вообще будет? На её запрос пришла ссылка на разведывательную сводку. Сводка ссылалась на приложение. Приложение имело гриф, которого её допуск формально не покрывал. Виктория подняла уровень запроса через внутренний канал и получила уже другую ссылку — на аналитическую записку о росте активности беглых носителей. В записке было много слов и ни одного источника.

«Наблюдаемая тенденция». «По имеющимся данным». «С высокой вероятностью». «Не исключается попытка». Она терпеть не могла такие документы. Ими можно было обосновать всё, от дополнительного патруля до расстрела района. Стрелецкая позвонила составителю.

— Кто дал первичную информацию?

Мужчина на другом конце замялся.

— Товарищ майор, это сводный материал.

— Из чего сводный?

— Из нескольких каналов.

— Назовите один.

— Доступ ограничен.

— Моим распоряжением?

Пауза.

— Вышестоящим.

— Фамилия?

Ещё одна пауза.

— Я уточню.

— Уже уточнили.

Она положила трубку. Через десять минут на её столе появилась новая бумага. Теперь нападение подтверждалось «агентурным источником в окружении Добрынцева». Код источника отсутствовал. Это уже было не просто плохо оформлено. Это было невозможно. Любой настоящий агент имел карточку, куратора, историю выплат, хотя бы один бюрократический след. Даже вымышленные люди в КГБ существовали на бумаге тщательнее, чем реальные граждане. Виктория открыла личный блокнот. На новой странице написала: «ТРИУМФ. ИСХОДНЫЙ ИСТОЧНИК?»

Ниже — номера трёх закрытых приложений. Она ещё не думала: Дроздов готовит убийство граждан. Она думала: кто-то подсовывает мне легенду, рассчитанную на дурака. Этого было достаточно, чтобы она начала копать.

***

Родине-Матери принесли речь в красной папке. Иволгин сам стоял у окна студии и наблюдал, как гримёр поправляет Валентине венок. На столе лежали серп и молот — не боевые, облегчённые телевизионные копии. Настоящее оружие хранилось под замком.

— Абзац третий, — сказал Иволгин. — Особенно уверенно.

Валентина прочла:

— «Советское государство никогда не жертвует своими гражданами и не позволит террористам…»

Она остановилась.

— Что?

— Ничего.

— Пауза нехорошая.

Валентина провела карандашом под словом «жертвует».

— Кто это написал?

— Люди, которые знают, что нужно услышать народу.

— Я спросила, кто.

— Какая разница?

Она посмотрела на него, Иволгин улыбнулся чуть мягче.

— Валентина Сергеевна, текст должен звучать не как мнение конкретного автора. Он должен звучать как то, что страна всегда знала.

— А если страна этого не знает?

— Тогда тем более надо сказать.

Она не вычеркнула слово. Но страницу после записи сложила вчетверо и убрала во внутренний карман формы. Позже ей дали второй текст — обращение о Красном Богатыре. Камера загорелась красной лампой. Валентина сидела прямо, как на памятнике, который ещё не успели отлить.

— «Предательство одного не затмит подвиг миллионов…»

Голос был безупречен.

— «…человек, добровольно ставший врагом народа…»

На слове «добровольно» возникла пауза. Совсем короткая, режиссёр поднял руку.

— Давайте ещё раз.

— Не надо, — сказал Иволгин. — Оставить.

— Там сбой.

— Там чувство.

После эфира Валентина нашла Стрелецкую в коридоре.

— Михаил действительно убил тех людей?

Виктория не спросила, каких. Досье было составлено так, чтобы вопрос возник именно этот.

— Доказательства достаточны.

— Я спросила не это.

— Я знаю.

Валентина смотрела на неё ещё секунду, раньше такая формулировка успокоила бы. Теперь нет.

***

Авроре письмо принесли перед тренировкой, на конверте был знакомый почерк матери. Зоя положила его на край скамьи и начала затягивать перчатки. Пламя заметил сразу.

— Мамочка опять пишет?

Зоя молчала.

— Может, новую биографию готовит. «Моя дочь — пламя Родины». Тираж хороший будет.

Воздух вокруг ладони Зои побелел, краска на металлической скамье вспузырилась. Иван улыбнулся.

— Вот. Уже лучше. Живая реакция.

Плазма вспыхнула в ладони от лица Ивана, но тот остался на месте. Аркадий почувствовал импульс раньше всех: внутри общей тренировочной сети гнев Зои был ослепительно чистым — вместо жара и боли пришло короткое желание выжечь Волкову глаза и проверить, сможет ли он смеяться без них. По правилам Аркадий обязан был передать всплеск Стрелецкой, однако оставил его при себе, просто закрыв участок сети, как закрывают дверь в комнату. Зоя погасила плазму.

— Ещё слово, — сказала она, — и будешь проверять, регенерируют ли зубы.

— У меня нет регенерации.

— Тем интереснее.

Ласточка стояла у дальней стены. Она почувствовала не мысли, а отсутствие реакции Стрелецкой. Обычно Виктория знала о таких вспышках через секунды. Нина посмотрела на Коллектива. Он едва заметно качнул головой. Маленький заговор теперь состоял уже из трёх человек. Письмо Аврора так и не открыла. Но забрала с собой. Пламя после тренировки пошёл не в столовую. Сначала он написал служебную записку о «нестабильности бойца АВ-2» и «повышенном интересе бойца ГР-3 к закрытому медицинскому объекту». Стрелецкая прочла и сказала:

— Спасибо.

Больше ничего. Иван ждал наказаний, допросов, хотя бы вызова Гранита. Ничего не последовало. К вечеру он позвонил по номеру, который ему оставили люди Дроздова. Генерал принял его в маленьком кабинете без окон.

— Вы считаете майора слишком мягкой? — спросил Дроздов.

Иван усмехнулся.

— Я считаю, что у оружия должен быть хозяин.

— И кто?

— Тот, кто не боится им пользоваться.

Дроздов налил себе чай.

— После реформы Легиона потребуются люди с правильным пониманием дисциплины.

— Командиры?

— Возможно.

Одно слово оказалось достаточно. Иван вышел из кабинета уже не просто любимым палачом системы. Он впервые увидел для себя кресло. И начал мысленно примерять форму человека, который будет отдавать приказы Родине-Матери.

***

Закрытая фокус-группа Иволгина проходила в комнате, похожей на школьный кабинет. За столами сидели двенадцать человек: слесарь, учительница, ветеран, товаровед, инженер, две работницы типографии, партийный активист, врач, водитель и супружеская пара с завода. Им сказали, что проверяют юбилейные материалы, сначала показали грубую версию. «Красный Богатырь — предатель, убийца и агент западных спецслужб». Ветеран нахмурился.

— Не верю.

— Почему?

— Я его в восемьдесят первом видел. После пожара. Он девчонку вынес. Руки себе обжёг.

Учительница кивнула.

— Дети его любят.

Иволгин наблюдал из-за зеркального стекла.

— Слишком резко, — сказал он помощнику. — Они защищают собственную память.

Следующая версия была мягче, диктор говорил с сожалением. Михаил когда-то был настоящим героем. Но слава, сверхчеловеческая сила и психологическая нагрузка разрушили его. Он стал подозрительным, потом агрессивным. Потом попал под влияние преступников: трагедия хорошего человека. После показа ветеран вздохнул.

— Жалко.

Учительница сказала:

— Такое бывает. Нервная система не железная.

Иволгин улыбнулся.

— Вот.

Стрелецкая стояла рядом. Её пригласили ради «оперативной оценки». На столе перед Иволгиным лежала ещё одна сводка — агентурные наблюдения за Добрынцевым. Пульс, сила, реакции после выхода отдельных публикаций. Для учёных это было почти подарком: целая страна невольно участвовала в физиологическом эксперименте.

— После вчерашнего сюжета показатели снизились ещё на шесть процентов, — сказал помощник.

Иволгин постучал пальцем по стеклу.

— Не надо заставлять человека ненавидеть бывшего героя. Достаточно заставить его пожалеть.

Виктория посмотрела на людей за стеклом. Они пили чай, ели печенье и своими вполне искренними чувствами медленно убивали человека, которого никогда не встретят.

— Вы понимаете, что это оружие? — спросила она.

— Всё, что меняет поведение человека, оружие.

— Миллионы людей.

— Именно поэтому эффективно.

Стрелецкая промолчала. В тот вечер в отчёте Красного Богатыря появилась запись: при переносе тяжёлого груза выраженная слабость, необходимость использовать рычаг. В подземном убежище это выглядело проще. Сергей попросил:

— Миш, генератор подхватишь?

Михаил взялся за раму. Поднял. На несколько сантиметров, руки задрожали. Он поставил генератор обратно, несколько молодых беглецов смотрели молча. Раньше Красный Богатырь поднял бы его одной рукой и спросил, куда поставить.

— Не могу, — сказал Михаил.

Он мог придумать десяток объяснений — бережёт силы, старая травма, неудобный хват, — однако обошёлся без них. Урал взял лом и подсунул под раму.

— Тогда рычагом.

Они подняли вдвоём. Позже один из молодых спросил Стрижа:

— И зачем нам лидер, если Мороз сильнее его? Урал сильнее. Может, и я скоро сильнее.

Артём улыбнулся.

— Чтобы сильные не решили, что раз они сильные, значит всегда правы.

Фраза разошлась по убежищу быстрее официальной листовки. Михаил узнал о ней только вечером. И почему-то впервые за день смог согнуть в ладони стальную ложку. Не намного, но смог.

***

Виктор пришёл позже с собакой на руках. Дворняга была серая, грязная, тяжёлая от мокрой шерсти. Задняя лапа висела под неправильным углом, из рваной раны торчала белая щепка кости.

— Машина, — сказал Виктор. — Облава.

Мария посмотрела на Михаила.

— У нас люди ранены.

— Знаю.

Он всё равно сел на пол рядом с собакой. Без силы, без плаката, без врача, промыл рану кипячёной водой. Собака завыла и попыталась укусить. Михаил не отдёрнул руку, только придержал морду полотенцем.

— Тише, — сказал он. — Я знаю. Больно.

Виктор наблюдал.

— Она тебя боится.

— Правильно делает.

— Почему?

— Потому что я человек.

Виктор впервые за долгое время усмехнулся. Они наложили шину из двух деревянных планок. В мире, где они пытались остановить смерть трёх тысяч человек, двадцать минут ушли на одну бездомную собаку. Эта арифметика была неправильной. Но именно из таких неправильных арифметик у людей иногда складывалось то, что государство называло моральной неустойчивостью.

***

После совещания Родионова Камнепад дождался, пока коридор опустеет. Разряд пришёл первым, Гробовщик — через пять минут. Они встретились в прачечной, где гудели промышленные машины и разговор сложнее было слушать через стену.

— Верите? — спросил Матвей.

— Во что? — Разряд сел на перевёрнутое ведро.

— В свободу после задания.

Разряд посмотрел на лампу под потолком, она мигнула.

— Верю только в выключенный ток.

Гробовщик медленно вытер руки о штаны. Под ногтями у него оставалась земля: днём его заставили копать тренировочные захоронения.

— Я выкопал слишком много могил людям, которым обещали амнистию.

— Тогда пока играем, — сказал Камнепад. — Но смотрим охрану. Двери. Генераторы. Где ингибиторы. Кто носит ключи.

— А остальные?

— Кислоте скажешь — он растворит стену раньше времени. Жаре — сожжёт караул, чтобы не скучать. Марево вообще не знаю, на чьей стороне, кроме своей головы. Пока трое.

Гробовщик кивнул.

— Трое — уже не один.

В соседнем помещении кто-то закричал, крик быстро оборвался. Никто из троих даже не повернул головы. На «Зэк-48» это считалось хорошей дисциплиной.

***

На объекте «Асбест» ночной охранник по фамилии Журов увидел во сне дочь. Ей было девять. На самом деле она жила с матерью под Рязанью и за последние полгода прислала ему две открытки. Во сне девочка стояла босая в длинном бетонном коридоре и плакала.

— Пап, открой.

Журов шёл к ней.

— Где ты?

— Здесь.

— Не вижу.

— Дверь открой.

Он проснулся от красной лампы аварийной блокировки. Стоял перед камерой номер четыре. Ключ был вставлен в первый механический замок. Правая рука лежала на втором, за бетонной дверью спала Светлана. Шёпот. Журов отшатнулся так резко, что упал, дежурный техник прибежал на сигнал.

— Ты охуел?

Журов смотрел на ключ.

— Я спал.

— Возле камеры?

— Дочка звала.

На следующий день в рапорте написали: «Эпизод сомнамбулизма на фоне переутомления». Журов подал заявление о переводе, начальник объекта отказал. Причина: нехватка персонала. Вечером Светлана во сне улыбнулась: это ускользнуло от всех. Камера наблюдения смотрела на другую сторону её лица.

***

Лида тем временем шла к остановке и слышала за собой двигатель серой машины. Она не ускорялась. Быстро идущий человек сообщает наблюдателю, что понял. Григорий когда-то объяснил ей это между делом, когда они ещё были детьми и убегали от участкового после драки во дворе. «Если за тобой идут, не показывай, что заметила. Сначала придумай, куда ведёшь». Тогда совет касался двух старших мальчишек: теперь за рулём сидели Санитары. Лида свернула к магазину, в витрине увидела отражение машины. Два человека впереди, возможно, третий сзади.

Она была обычным человеком без сверхсилы и оружия. В сумке лежали документы, за которые человека можно было отправить туда, где даже справку о смерти заполняли задним числом. Она вошла в гастроном, очередь за колбасой тянулась через ползала. Лида встала в неё, санитарам пришлось войти следом. Один остановился у отдела консервов, другой у касс. Лида медленно достала из сумки кошелёк, под подкладкой шуршала бумага. Она смотрела на людей вокруг: женщина с ребёнком, старик, молодой солдат, продавщица с красными от холода руками.

Если схватят здесь, возможно, никто даже не вмешается. И это было нормально. Люди не обязаны бросаться на вооружённых мужчин ради незнакомой медсестры. Герои на плакатах приучили страну к мысли, что спасение — профессия специальных людей. Лида впервые подумала, что это очень удобная мысль для тех, кто хочет, чтобы остальные стояли в очереди.

***

В то же время Семёнов решил, что тихая проверка слишком долго остаётся тихой, и спустился в подвальный коридор, где Санитары держали временную комнату ожидания. «Архивной» её называли по ведомственной привычке: вместо папок там были кафельный слив, металлический стул с ремнями и лампа на гибком штативе, а всё, что можно было испачкать, легко мылось. На стуле сидел санитар из ночной смены, двадцатилетний парень, которого подозревали лишь потому, что однажды он одолжил Лиде рубль до получки.

— Я ничего не брал, — повторял он.

Начальник Санитаров положил его ладонь на стол.

— Мы и не говорим, что брал.

Первый палец сломался с сухим щелчком, парень закричал. Семёнов поморщился не от жалости, а от громкости.

— Тише можно?

— Можно, — сказал санитар.

Он засунул парню в рот свёрнутое полотенце и медленно сломал второй палец. Сначала сустав выгнулся в сторону, потом раздался сухой щелчок, обломок фаланги прорвал кожу, и кровь брызнула на белый металл стола. Парень заорал в полотенце так, что ткань потемнела от слюны и крови из прокушенной губы. Палач подождал, пока дрожь уляжется, и взялся за следующий палец.

— Видите, — сказал Семёнов, — потому я и просил без шума.

Через двадцать минут выяснилось, что парень действительно ничего не знал. Его оставили сидеть на полу с распухшей рукой.

— В травматологию? — спросил молодой сотрудник.

Семёнов посмотрел на него с удивлением.

— Здесь травматология.

Потом главврач поднялся наверх и подписал распоряжение о «временном отстранении сотрудника по состоянию здоровья». Больница снова выглядела обычной.

***

Коллекционер тем вечером перечитал сведения из «Зари» трижды. Перед ним сидел Алхимик и нюхал пробирку с ингибитором так, будто оценивал коньяк.

— Заказы выросли в четыре раза, — сказал Орлов. — И концентрация другая. Для массового применения.

— Сколько людей можно выключить таким объёмом?

— Смотря каких.

— Допустим, сильных.

Алхимик улыбнулся.

— Ты никогда не спрашиваешь просто так.

— А ты никогда не отвечаешь бесплатно.

— Тогда мы идеально совместимы.

Коллекционер положил на стол пачку денег, Алхимик пересчитал.

— Несколько сотен прометеев. Или один очень неприятный день для десятка особенно мощных.

— До седьмого?

— Именно.

Коллекционер задумался, рынок жил на катастрофах. Когда люди боялись, они покупали оружие, лекарства, документы, информацию, чужую кровь и надежду. Большая бойня означала огромную прибыль. Но три тысячи мёртвых означали ещё кое-что: после такого государство закроет краны, начнёт чистку и полезет в подвалы, где деньги хранились рядом с человеческими органами. Впервые за долгое время Коллекционер обнаружил угрозу, которую было выгоднее предотвратить, чем продать. Это почти напоминало совесть, он не стал делать поспешных выводов.

Совесть была слишком дорогим товаром, чтобы заводить её без расчёта.

***

На площади тем временем рабочие продолжали ставить праздничные трибуны. Бригадир ругался из-за задержки досок, двое монтажников спорили, куда крепить красную ткань, а молодой сварщик обнаружил под настилом свежую металлическую коробку с ведомственной пломбой.

— Это чьё?

Начальник участка даже не посмотрел.

— Не твоё.

— Мне тут варить.