Красный Легион

— Это специальный материал. Все процедуры утверждены.

— Он человек, — сказала Валя.

Главврач посмотрел на неё с усталостью.

— Валентина, я вам сегодня уже объяснял про увольнение.

— Объясняли.

— Значит, выйдите.

Они вышли, в коридоре Валя прислонилась к стене.

— Я десять лет в больнице.

— И?

— Никогда не видела, чтобы человека разбирали как запчасти.

Лида молчала. Из секционной снова взвизгнула пила. Через несколько минут мимо них прокатили тележку с закрытыми металлическими контейнерами. На одном было написано: «КОСТНАЯ ТКАНЬ / ПРОМЕТЕЙ / ОПЫТНАЯ СЕРИЯ». На другом: «ПРОЧЕЕ — УТИЛИЗАЦИЯ».

— Вот и морг освобождают, — сказала Валя.

Лида посмотрела на новый приказ Дроздова на доске.

— Зачем к седьмому?

— Может, ждут много работы.

Обе подумали об одном и том же. Все оставили это при себе. Позже Валя нашла в бельевой ещё одну коробку мешков для тел. На каждой пачке стояла дата выдачи: шестое ноября. Она вытащила один упаковочный ярлык и спрятала в карман.

— Что делаешь? — спросила Лида.

— Ничего.

— Валя.

— Если всё нормально, бумажка никому не нужна. Если ненормально — пригодится.

Лида посмотрела на неё.

— Ты же сама говорила прекратить любопытство.

— Я передумала.

— Почему?

Валя кивнула в сторону секционной.

— Потому что там человек уже перестал задавать вопросы навсегда.

***

В тот же вечер рынок под старым бомбоубежищем был полон. Здесь продавали всё, что официальная система объявляла несуществующим. Ампулы ингибитора лежали рядом с импортными часами. Плёнки с чужими воспоминаниями — рядом с иконами. Кости прометеев превращали в рукояти ножей, брелоки и «лечебные» амулеты. Диггер вывалил на стол Коллекционера находки из заброшенного объекта.

— Катушки. Датчики. Два блока связи. И вот.

Он достал человеческую кисть в банке, пальцы были длинными, кожа сероватой.

— Зачем мне рука?

— Она проходит сквозь стекло.

Коллекционер поднял бровь.

— Откуда знаешь?

Диггер поставил банку возле витрины. Кончики пальцев действительно слегка вошли в стекло, будто оно было водой. Алхимик заинтересовался.

— Старая фазовая серия.

— Целого владельца не нашёл, — сказал Диггер. — Только это и половину таза.

— Таз оставил?

— Тяжёлый.

Реген сидел в кресле у стены. Из его локтя шла трубка в стеклянную бутыль. Кровь текла густая, тёмная.

— Хороший разговор за ужином, — сказал он.

Коллекционер посмотрел на бутыль.

— Сколько сегодня?

— Литр.

— Мало.

— Я вчера два сдавал.

— Ты регенерируешь.

— Я не винный кран.

Алхимик проверил цвет крови на свет.

— Технически ближе к биореактору.

Реген показал ему средний палец.

— Тоже регенерирует.

На соседнем столе мясник рынка пилил кость погибшего прометея. Диск визжал, белая пыль оседала на чёрном фартуке.

— Сувениры к юбилею, — объяснил он покупателю. — Настоящий материал. Сертификат могу сделать.

— Какой сертификат?

— Любой. Хотите с печатью Министерства культуры?

Коллекционер слушал и улыбался, государство называло людей ресурсом. Рынок всего лишь поставил ценники. Разница между ними заключалась главным образом в бухгалтерии: здесь не притворялись, что делают это ради будущего человечества.

— Возле «Асбеста» ещё машины, — сказал Диггер.

Алхимик перестал рассматривать кровь.

— Какие?

— Генераторы. Дополнительное питание. Два фургона охраны.

— Может, профилактика.

— Может.

Реген посмотрел на них.

— Вы правда будете шутить про Шёпот, пока она не залезет вам в голову?

Коллекционер взял записку из «Зари».

— Если она залезет, будем повышать цену на тишину.

— Ты всё продаёшь?

— Нет.

— Что не продаёшь?

Коллекционер на секунду подумал об Анне.

— То, что никто пока не предложил достаточно дорого.

Даже любовь к дочери он формулировал как рыночное исключение.

***

Иволгин вечером пересматривал детскую съёмку, первый ответ Родины-Матери он приказал убрать.

— Почему? — спросил редактор. — Он хороший.

— Слишком хороший.

— Не понимаю.

— Люди не должны видеть у символа внутреннюю жизнь. Потом начинают задавать вопросы, которые символ не обязан выдерживать.

— Но она сказала про выбор.

— Именно.

Иволгин остановил кадр на лице Валентины.

— Вот здесь она думает. Видите?

— Ну и?

— Родина-Мать не должна думать перед ответом о Родине. Она должна знать.

Он поставил следующий дубль. «Любовь к Родине помогает мне никогда не бояться».

— Вот. Чисто.

Редактор записал.

— А Аврору с прожжённой декорацией?

— Оставить две секунды. Диктор скажет: «Даже на съёмках наши герои не могут скрыть темперамент».

— А если кто-то поймёт, что она была зла?

Иволгин усмехнулся.

— Зритель понимает то, чему дали название.

Он выключил монитор. В коридоре висел плакат «Наши герои — наша семья». Иволгин задержался перед ним. Семья была отличным словом. В семье многое можно не выносить из дома. После разговора с Иволгиным Пламя не пошёл в казарму. В подвале тренировочного корпуса оставался один «контрольный объект» — человек из числа задержанных, которого использовали для проверки точности боевых способностей. Формально он был опасным прометеем. Фактически его способность заключалась в том, что кожа становилась на несколько секунд скользкой, как масло. Для боя это считалось бесполезным.

Иван спустился без задания, дежурный Санитар поднялся.

— На сегодня испытаний нет.

— Теперь есть.

— Нужна бумага.

Пламя показал удостоверение Легиона.

— Это не бумага?

— Распоряжение майора.

Иван улыбнулся.

— Хочешь позвонить Стрелецкой и спросить, можно ли мне потренироваться перед парадом?

Санитар подумал — не захотел.

— Пять минут.

Объект стоял за стеклом, мужчина лет сорока с выбритой головой. На груди номер, увидев Пламя, он отступил к стене.

— Нет, — сказал он.

Иван вошёл в камеру.

— Что нет?

— Я вчера уже проходил.

— Сегодня новая методика.

— Мне сказали, всё.

— Тебе много чего говорят.

Пламя поднял руку, мужчина активировал способность. Кожа заблестела, стала скользкой, Иван рассмеялся.

— И что? Собираешься выскользнуть из огня?

— Пожалуйста.

Огонь вспыхнул у пальцев — не плазма Авроры. Настоящее пламя — яркое, живое.

— Стой! — крикнул дежурный за стеклом. — Волков, лимит!

Иван выпустил короткую струю в стену рядом с человеком. Краска вспухла, мужчина упал.

— Видишь, — сказал Пламя. — Ты даже не пытаешься.

— Я не боевой.

— Все боевые, если правильно мотивировать.

Он ударил огнём по ноге, ткань вспыхнула мгновенно. Мужчина закричал и стал кататься по полу, пытаясь сбить пламя ладонями, но только размазывал расплавившуюся синтетику по коже. Иван погасил огонь через несколько секунд. Этого хватило: штанины почти не осталось, на голени кожа вздулась пузырями и местами сошла влажными пластами, обнажив красно-белую ткань под ней. В комнате запахло палёными волосами и жареным мясом.

— Ещё раз, — сказал Иван.

Дежурный открыл дверь.

— Хватит.

Иван повернулся.

— Ты мне приказываешь?

Санитар остановился.

— У меня инструкция сохранить объект до завтра.

Иван посмотрел на лежащего человека.

— Вот. Уже мотивация.

Он вышел. За дверью услышал, как санитар вызывает врача. Ивану было спокойно. В «Заре» он не был жертвой. Он вообще редко чувствовал себя жертвой, потому что давно понял простое правило: если система всё равно устроена как цепь, выгоднее кусать тех, кто ниже, и лизать руку тем, кто выше, пока не станешь выше сам. Иволгин это почувствовал, Иван чувствовал, что Иволгин почувствовал. Так иногда начинаются союзы — не с доверия. С взаимного узнавания.

***

Стрелецкая в ту ночь бодрствовала. Она сидела за столом и перечитывала журнал нарушений. Ласточка — самовольное оставление съёмочной площадки на семь минут. Аврора — повреждение декорации. Родина-Мать — превышение силы на тренировке, порча трёх мишеней и стены. Коллектив — несанкционированный ментальный импульс в отношении двух легионеров. Громила — повреждение решётки. Икона — спор с инженерным персоналом, нарушение ограничения доступа. На бумаге всё выглядело как дисциплинарная волна. Виктория могла назначить наказания.

Обычно назначила бы. Сегодня поставила рядом с каждым пунктом карандашную точку и отложила папку. Она достала другую, больница №7. Семёнов. Дополнительный формалин. Мешки. Приказ Дроздова, потом карту эвакуации. Сектор три — в зону поражения, сектор пять — в узкое горло. Слова пленника. «Седьмого ноября они сами вас убьют». Виктория начала составлять список несостыковок — пока именно несостыковок, без обвинений и подозрений. Так было безопаснее даже в собственной голове.

1. Неизвестный источник информации у задержанного.

2. «Триумф» скрыт от оперативного куратора.

3. Расчёт гражданских потерь 2800+.

4. Ошибочные маршруты эвакуации утверждены без исправления.

5. Больница №7 готовится к массовому приёму тел.

Она дошла до шестого пункта и остановилась на слове «Заря». Вечер формально выпадал из оперативной цепочки, однако именно там Дроздов обсуждал цифры, Родионов говорил про мешки, а Иволгин — про нужный эффект. Людей использовали в комнате и собирались использовать на площади, и Виктория вдруг увидела административное родство этих вещей: один язык, одни «активы», «допустимые повреждения», «ресурс», «восстановление», «потери». Она резко закрыла папку, потому что вывод становился пугающе правильным. На столе стояла фотография Володи.

Виктория взяла её, мальчик в пионерской пилотке улыбался.

— Ты бы надо мной смеялся, — сказала она тихо.

Комната промолчала, она снова убрала фотографию в ящик. И открыла папку. Шестой пункт написала так: «Стиль управления ресурсами совпадает между закрытыми мероприятиями и оперативным планированием». Фраза была уродливая, зато профессиональная. Пока Виктория умела признавать правду только на языке служебной записки.

***

Утром Аркадий обнаружил сахар на прежнем месте, взял кубик, повертел в пальцах и задумался о границах. Технически человеческое сознание казалось ему пространством без стен, почти открытым радиоэфиром: знаешь частоту — слышишь. Раньше он переносил вину целиком на использование способности, однако после разговора с Ниной впервые увидел разницу между возможностью открыть дверь и правом войти. Аркадий сел и составил собственные правила, сохранив их исключительно в памяти.

Не читать глубже поверхностного слоя без согласия.

Не передавать Стрелецкой личное, если нет непосредственной угрозы.

Не использовать импульс управления против товарищей, кроме предотвращения немедленной смерти.

И последнее: Если прикажут нарушить первые три — решить, кто такие «товарищи». На этом пункте он задержался. Красный Легион по уставу состоял из товарищей. Беглые прометеи числились врагами. Но устав вчера отправил женщин в «Зарю». Аркадий положил сахар в рот. Он был обычный. Сладкий. И почему-то ощущался как первая вещь, которую ему дали не за службу. В столовой в тот день было тихо. Обычно Пламя говорил громче всех, Ласточка крала еду, Гранит ел, будто готовился пережить голодный год, а Аврора читала газету и ругалась с заголовками. Сегодня за столом сидели те же люди, но каждый словно находился в отдельной комнате.

Григорий поставил перед Валентиной чашку чая.

— С сахаром.

— Я не просила.

— Знаю.

Она посмотрела на него.

— Ты что-нибудь хочешь спросить?

Григорий пожал плечами.

— Нет.

— Тогда зачем чай?

— Потому что ты выглядишь так, будто тебе нужен чай.

Валентина почти улыбнулась, Зоя сидела напротив. Пламя вошёл, взял поднос и сказал:

— Что, траур?

Гранит медленно поднял голову, Иван увидел взгляд и решил продолжить.

— Я просто спрашиваю. Вчера праздник, сегодня все лица как после похорон.

Нина перестала жевать. Аркадий почувствовал, как в комнате одновременно поднялись несколько волн ярости. Раньше он автоматически сгладил бы их, теперь вспомнил сахар. Не вмешался, Родина-Мать встала. Иван смотрел на неё с привычной полуулыбкой.

— Что?

— Сядь и ешь, Иван.

— Я и собирался.

— Молча.

— Командирский приказ?

Валентина сделала шаг. Стол между ними треснул от того, что она опёрлась ладонью слишком сильно.

— Личная просьба.

Пламя впервые увидел в её лице не дисциплину, а желание ударить. Он сел. Молча. Григорий подвинул Валентине чай, она выпила. Благодарности не прозвучало. Через пять минут Ласточка положила на тарелку Родины-Матери половину украденного пирожка.

— Это что?

— Профсоюзная поддержка.

Аврора фыркнула, Гранит засмеялся. Даже Коллектив улыбнулся, смех длился несколько секунд. Он ничего не исправил. Но впервые после «Зари» они смеялись не потому, что им разрешили. Стрелецкая наблюдала из дверей столовой, могла войти. Не вошла. Она вдруг поняла, что присутствие куратора иногда разрушает вещи, которые невозможно потом восстановить приказом. Это понимание было маленьким, почти бесполезным. Но оно тоже осталось.

Позже Гранит всё-таки передал апельсины Лиде через водителя больницы. Он долго проверял пакет, будто внутри лежали документы государственной важности, и вложил записку: «Не ешь все сама. Хотя можешь». Водитель обещал передать. По дороге пакет вскрыли на контрольном посту. Один апельсин разрезали ножом, проверяя, нет ли внутри записки или препарата. Второй сотрудник съел половину проверенного плода и сказал, что пропадать добру глупо. Записку прочитали, переписали текст в журнал и только потом вернули в пакет.

Лида получила семь апельсинов вместо восьми. Она решила, что брат ошибся при счёте. Один отдала Вале, два — пациентам, остальные спрятала в тумбочку. Валя очистила свой апельсин и сказала:

— Вот за что люблю твоего брата. Государство готовит мешки для трупов, а он присылает цитрусовые.

Лида улыбнулась.

— Он такой.

Лида и Валя оставались в полном неведении относительно того, что даже этот маленький жест заботы прошёл через проверку, запись и чужой рот. В системе «Прометея» контроль пытался коснуться каждого человеческого жеста: иногда ломал людей, иногда просто съедал один апельсин. К вечеру праздничную передачу показали по внутренней сети. В казармах кто-то включил телевизор без звука, на экране Валентина уверенно рассказывала о собственном бесстрашии и любви к Родине, Зоя улыбалась рядом с аккуратно вырезанным кадром прожжённой декорации, а детский хор пел про семью.

Нина смотрела минуту, потом выключила.

— Зачем? — спросил Гранит.

— Там люди, которых я сегодня не знаю.

Валентина стояла в дверях, она услышала. Раньше сказала бы, что телевизионный образ нужен стране и личное чувство не имеет значения. Сегодня промолчала, через секунду снова включила телевизор.

— Пусть играет, — сказала она.

— Почему?

— Хочу запомнить, как выглядит ложь, когда у неё моё лицо.

Ответ так и остался за пределами комнаты. На экране ведущий произнёс: «Герои остаются героями не только в бою, но и в обычной жизни». Иван, проходивший мимо, усмехнулся, Аврора взяла пульт и прибавила звук. Никто больше не выключал передачу. Они досмотрели её до конца, как смотрят документальное кино о чужих людях, которым случайно дали их лица, голоса и имена. И каждый понимал: завтра этим чужим людям снова придётся изображать их перед всей страной. Валентина пришла в оружейную после ужина.

— Серп и молот.

Оружейник поднялся.

— Для тренировки?

— Да.

Он замялся.

— Не могу выдать.

Валентина решила, что ослышалась.

— Почему?

— Распоряжение майора Стрелецкой. До парада боевое оружие под отдельным контролем.

— Моё оружие.

— Да.

— Тогда выдайте.

Оружейник побледнел.

— Валентина Сергеевна, я бы рад. Ведомость закрыта.

Она посмотрела на крепления. Пустые. Её серп и молот лежали за стальной дверью, к которой у неё не было ключа. Оружие, созданное под её руки. Символ, который страна видела на каждом плакате.

— Кто имеет доступ?

— Стрелецкая. Дежурный начальник. Арсенальный офицер.

— А я?

— По распоряжению.

Валентина долго смотрела на пустое место. Потом спросила:

— А что здесь вообще моё?

Оружейник открыл рот и снова закрыл. Он был хорошим старшиной, умел учитывать патроны, чистить затворы и объяснять проверяющим, почему два штыка числятся в ремонте третий год, однако должностная инструкция молчала о том, кому принадлежит оружие, созданное под тело конкретного человека.

— Не знаю, товарищ командир.

Валентина кивнула.

— Я тоже.

Она вышла. В другом конце Москвы неподвижная девушка сидела на койке в «Заре» и держала в руке маленькую картонную бирку. Впервые за много лет она взяла вещь сама, по собственной воле, вне приказа и программы. Сама спрятала, сама сохранила. Родина-Мать, способная поднять танк, стояла перед запертой оружейной и впервые понимала, что ей не принадлежит даже молот с собственного плаката. Неподвижная девушка, которая годами почти не управляла собственным телом, сжимала кусок картона и впервые чувствовала, что одна маленькая вещь принадлежит её решению.

Обеим этого было мало. Но трещины редко начинаются с обрушения стены. Сначала появляется тонкая линия. И однажды через неё проходит весь свет.

***

Через час после разговора в оружейной Валентина вернулась в казарму и впервые не пошла сразу в свою комнату. Она спустилась в столовую. Ночью там оставались только дежурные, повариха тётя Шура и несколько солдат внутренней охраны. На столах стояли алюминиевые сахарницы, хлеб лежал под марлей. Никакой символики, никаких камер Центрального телевидения. Только две ведомственные камеры под потолком, которые здесь давно воспринимались как часть штукатурки. Тётя Шура увидела Родину-Мать и вскочила.

— Валентина Сергеевна! Я сейчас разогрею.

— Не надо.

— Как не надо? Вы же после тренировки.

— Чай можно?

Повариха поставила перед ней гранёный стакан в подстаканнике.

— С сахаром?

Валентина задумалась. На официальных приёмах ей всегда подавали чай без сахара. Иволгин однажды объяснил, что образ сильной женщины плохо сочетается с тремя ложками.

— С тремя.

Тётя Шура моргнула.

— Тремя?

— Да.

Валентина сама насыпала сахар, это было смешно. Человек, способный поднять бронемашину, ощущал почти детское неповиновение от того, что портил утверждённый образ лишними ложками. Григорий вошёл через пять минут, он увидел её, остановился.

— Не спится?

— Нет.

— Мне тоже.

Он сел напротив и взял хлеб. Тётя Шура принесла ему целую кастрюлю каши, даже не спрашивая. Несколько минут они ели молча.

— Лиду опять не разрешили увидеть, — сказал Григорий.

— Знаю.

— Ты можешь попросить Стрелецкую.

Раньше Валентина ответила бы: «Если режим усилен, значит есть основания». Теперь спросила:

— А почему я должна просить Стрелецкую, чтобы ты увидел сестру?

Гранит перестал жевать.

— Потому что она куратор.

— Я командир.

— На поле.

Слова прозвучали без насмешки, и именно поэтому ударили сильнее. Валентина посмотрела на свои руки.

— В оружейной мне не выдали молот.

Григорий усмехнулся.

— Добро пожаловать.

— Что?

— Мне ботинки иногда без подписи не меняют. Боятся, что подошва специальная.

— Это нелепо.

— Да.

— Почему ты никогда не говорил?

Григорий пожал плечами.

— А кому? Родине-Матери?

Она подняла глаза. Григорий понял, что сказал, но остался на месте.

— Валя, ты хорошая. Правда. Но иногда с тобой сидишь и всё равно будто перед плакатом.

Никто из Легиона не называл её Валей много лет. На секунду она почувствовала раздражение, потом — страх от собственного раздражения.

— И что делает плакат?

— Повторяет, что надо потерпеть ради страны.

— Может быть, иногда надо.

— Может быть.

Он зачерпнул кашу.

— Только странно, что терпим всегда мы, а решают всегда они.

Валентина долго смотрела на сахар, не растворившийся на дне стакана. Три ложки оказалось слишком много, чай был приторным. Она всё равно допила. Когда Гранит ушёл, тётя Шура подошла убрать посуду.

— Ещё чаю?

— Нет, спасибо.

Повариха взяла стакан и вдруг тихо спросила:

— Валентина Сергеевна, а правда на параде будет Красный Богатырь?

— Не знаю.

— По радио говорят, террорист.

— По радио много говорят.

Тётя Шура замерла. Родина-Мать никогда раньше не произносила таких фраз. Валентина тоже это поняла.

— Забудьте.

— Конечно.

Повариха ушла к мойке, но забыть уже было невозможно. В ту ночь один вооружённый герой понял, что его оружие ему не принадлежит. Другой — что сестра является пропуском к его повиновению. А женщина, изображённая на миллионах плакатов, впервые выпила слишком сладкий чай просто потому, что сама выбрала количество сахара. Для государства это не значило ничего, для Валентины — оказалось неожиданно много.

***

На следующее утро оружейник обнаружил на столе пустой бланк выдачи серпа и молота. В графе «получатель» уже машинкой напечатали: «Объект РМ-1». Он перечитал дважды. Раньше там всегда стояло «Руднева В. С.». Мелочь. Новый стандарт учёта. Наверняка кто-то в управлении решил унифицировать документы. Старшина взял ручку и зачеркнул «Объект РМ-1» одной линией. Сверху написал: «Руднева Валентина Сергеевна». Потом испугался собственного поступка. Посмотрел на дверь. Никого. Он мог взять новый бланк. Не взял.

Поставил исправление под подпись и убрал ведомость в папку. В стране, где людей десятилетиями превращали в номера, иногда сопротивление выглядело как аккуратно вписанные имя и отчество. В комнате Валентина сняла с полки юбилейную открытку. На ней художник сделал её выше, моложе и спокойнее. С обратной стороны было напечатано: «Родина-Мать принадлежит народу». Она перечитала фразу, раньше казалась красивой. Теперь — юридической. Валентина разорвала открытку пополам, но почти сразу склеила две части полоской медицинского пластыря. Причина была другой: она поняла, что уничтожить изображение легче, чем решить, кому принадлежит человек под ним.

Ночью Валентина оставила дверь своей комнаты незапертой. Ничего героического: просто не повернула ключ. Раньше это делали за неё снаружи сотрудники режима. Теперь замок был внутренний, и она впервые заметила разницу. Лежала без сна и слушала шаги в коридоре. Дверь оставалась закрытой. Свобода в эту ночь выглядела как дверь, которую можно было закрыть — и сознательно не закрыть.

***

В больнице №7 ночь начиналась с выписки тех, кого нельзя было выписывать. Старик с сердечной недостаточностью сидел на кровати в пальто и пытался завязать шнурок. Пальцы дрожали, медсестра Валя стояла рядом, скрестив руки.

— Вы куда его отправляете?

Заведующий отделением не поднимал глаз от бумаги.

— Домой.

— Он вчера ночью задыхался.

— Стабилизирован.

— Кем?

— Медикаментозно.

— На сколько?

— Валентина, не устраивайте сцен.

— Я не устраиваю. Я спрашиваю, кто будет ловить его дома, когда сердце снова решит уволиться.