Я за себя не отвечаю

«Пора сматываться отсюда, – встревожено думал Джеймс, – и как я раньше не заметил слежку? Эта женщина наверняка вызовет подкрепление и тогда меня будут «пасти» очень плотно».

Слева за деревьями блеснула речная гладь. Вот и прелестно, обрадовался Флокс, на бережку надо раздеться и проверить одежду на наличие радиомаячка, который ему наверняка подсунули на райцентровском автовокзале, да заодно для отвода глаз и искупаться.

Когда Джеймс тщательно, но безуспешно осмотрел свою одежду, он пришел к логичному выводу, что за ним ведет наблюдение один из русских спутников, иначе его вычислить не смогли бы. Флокс испытал чувство законной гордости за себя, не каждому разведчику удается такая честь со стороны противника.

Пока он плавал, Петя Золкин и Вася Лаптев, второгодники и хулиганы, спрятали одежду странного, незнакомого мужика (а чего это он купается полностью голый, но вместе с сумкой?), подальше в кустах. В кармане его брюк они нашли лишь талоны на питание в колхозной столовой, подписанные председателем. Что же, и это совсем неплохо. Старший брательник Золкина за это даст полпачки «Беломора». Тут появился какой-то противный дед и прогнал пацанов. Петя пожаловался брательнику, рыбачившему неподалеку, но удивительный дед прогнал и брата, так пнув его, что тот шесть метров пролетел над кустами, напрочь забыв после этого, зачем он приходил на речку.

Пронин в свою очередь тоже проверил одежду Флокса и решил туда прикрепить радиомаяк, но так чтобы шпион его не нашел. Поэтому долго не думая, майор сунул маячок в узел резинки трусов Крючка, благо нижнее и верхнее белье агента ЦРУ, естественно, было надежного советского производства – за кордоном не дураки работают. После этого он положил одежду шпиона на прежнее место.

Искупавшись, Джеймс быстро оделся и поспешил к рейсовому автобусу. Фото сделаны, пробы взяты, остается все это передать связнику в городе, и пусть потом в Лэнгли изучают добытый им материал.

Здесь следует объяснить ошибку неутомимого в своих происках ЦРУ, она произошла из-за небрежности сотрудника Смита из группы по обработке аэрофотоснимков одного из регионов СССР. Вначале дня этот сотрудник с увлечением просматривал откровенные снимки из толстого порножурнала, подаренного бывшей невестой (мол, учись, сопляк!), но от такого захватывающего занятия его отвлек звонок шефа с требованием срочно сообщить ему координаты района в Сибири, где возможно находятся ракетные шахты – что-то там на снимках смутно проглядывалось. Вот надо же, не позже – не раньше, расстроился Смит, не дают человеку сосредоточиться. Он нехотя взялся за основную работу, записал данные и отнес шефу. И только снова усевшись за свой стол, он понял, что градусы по долготе он предоставил неправильные, вместо 84° с минутами, он написал 60° с теми же минутами, потому что у смуглой француженки- красотки в журнале талия была 60 см. Вот вбилось в голову! Но и в задницу их всех, решил Смит, наверняка у русских что-нибудь секретное есть и по этим координатам.

А по дороге в город, Флокса, давно не бывавшего на природе, одолевали какие-то странные философские мысли: интересно, а как сова относится к корове, и наоборот?

Завербованный ЦРУ два года назад Булат Флабутьевич Глинтвейн по агентурной кличке Тубус, а по паспорту чистокровный белорус, работал приемщиком стеклотары недалеко от центра города, а это значит, он мог легко завербовать за небольшие деньги для выполнения простых операций любого из своих клиентов, выставляющих на оббитый жестью прилавок собранные бутылки. Алкаши знали все и обо всем лучше любого засекреченного академика, поэтому захватывающие донесения Тубуса в Лэнгли ценили на уровне какого-нибудь главного инженера потенциально оборонного завода, например, макаронного, такое производство в случае необходимости махом можно переделать на выпуск пороха. Глинтвейн был очень активный агент – все самые нелепые сплетни об известных советских людях – артистах и певцах, он передавал как добытую лично информацию, и американцам приходилось раскошеливаться. Тубус числился восьмым помощником резидента и делал множество закладок в разных районах города, в котором жил всю жизнь, с детства не переставая мечтать о теплых заграничных краях, о собственной вилле, машине и магазине через дорогу, где можно было без очереди купить все.

Крючку надо было передать собранный материал – фотопленку и образцы грунта для отправки в Центр, что он и сделал, сдавая бутылки в киоск Тубуса. Бутылки были из-под кока-колы, содовой, джина, ямайского рома и виски трех сортов, все, что нашлось в американском посольстве после праздника Дня Независимости. Когда Глинтвейн принимал эту тару, он похолодел – такие напитки простой советский человек, сглатывая слюну, видел только в кино. Что за придурка ему прислали? Такой поступок грозит провалом!

Стоящие в очереди за Флоксом мужики, вытаращили глаза на посуду непривычных форм с красочными незнакомыми этикетками. Но Тубус не растерялся.

– Молодец, Вася, – приветливо сказал он, с ненавистью глядя на плохо загримированное (вроде бы как после трехдневной пьянки), мурло агента, – вот как раз я такие и просил для домашнего бара. А Семеныч так и работает в аэропортовском ресторане?

Флокс на всякий случай кивнул.

Мужики успокоились, им стало все понятно. Многие держали в сервантах импортные бутылки, для того, чтобы гости больше уважали хозяина. Правда, содержимое их всегда было заполнено дешевым отечественным вермутом или подкрашенной водкой, и приглашенные тактично не просили хозяев попробовать эти заграничные напитки, зная, что там налита какая-то бурда.

Флокс протянул ручонку, и Тубус отдал ему три рубля, на этой купюре бесцветными чернилами были написаны дальнейшие инструкции.

Перед самым обедом Глинтвейн прекратил прием стеклотары обычным заявлением, что кончились деньги (ведь надо побыстрее передать посылку Флокса резиденту). Он засунул бутылки с фотопленкой и образцами земли в портфель и позвал двух алкашей выжидательно трясущихся с самого утра у киоска составить ящики с бутылками в ряды для последующей отгрузки. Из последних силенок бичары кое-как составили ящики и, получив по два рубля, тут же исчезли в направлении магазина.

– Что вы нам принесли, мистер Глинтвейн? – на следующий день холодно спросил резидент Тубуса. Они встретились в привокзальном туалете у писсуаров, при этом резидент делал вид, что заодно читает газету. – Вместо ценной фотопленки нашего агента, добытой им в чрезвычайно трудных условиях, мы получили диапозитив пятой серии мультфильма «Ну, погоди!», а вместо образцов грунта в бутылках оказался песок со следами собачьих экскрементов, вероятно, из детской площадки. Как вы это объясните?

– Что передали, то и принес, – расстроился Тубус, поняв, что денег сегодня ему не дадут, и вышел из туалета, забыв застегнуть ширинку. Из прорехи под его пивным животом виднелись красные трусы, всегда одетые на случай ареста, а за такое проявление патриотизма суд может облегчить приговор, в этом Глинтвейн был почему-то твердо уверен.

А через пару минут майор Пронин, переодетый в уборщицу, незаметно повытаскивал из всех писсуаров микрофоны. Как все хорошо прошло – сейчас и Флокс под подозрением у своих!

Утром в пятницу майору Пронину и его помощнику капитану Сидоркину от имени руководства объявили благодарность за выполнение ответственного задания по изъятию шпионской посылки и наградили именными столовыми вилками с профилем Дзержинского. Но враг строил новые козни, поэтому надо было отложить вилки и тарелки со стаканами до вечера, а сейчас снова неутомимо бороться с происками коварных империалистов.

Оглянувшись вокруг

Бартер

Они, как всегда вечером в пятницу, встретились в четвертом вагоне электрички, это Андрей Семенович и его сосед по дачному участку Вадим Алексеевич, оба были одногодки и предпенсионного возраста, ехать им надо около часа, так что успев занять свободные места, можно поболтать о том, о сем.

– Вот скажи мне, Семеныч, что самое большое неудобство для мужчины? – с хитрой улыбкой обратился к Андрею Вадим.

– А чего ты вдруг такой веселый?

– А жена на выходные не приедет на дачу, что-то ее мама приболела.

– А сколько уже ей? Восемьдесят пять? Живучая старушка. Так, получается, у тебя праздник, – завистливо вздохнул Андрей. – А моя уже на даче со вторника. Как же – стала пенсионеркой.

Вадим согласно и даже сочувственно кивнул.

– Так вот неудобство – это когда ты писаешь, а тут напал пчих. А, правда?

– А я как-то недавно пчихнул, так вставные зубы вылетели на хрен. Хорошо дома, а на улице так бы их и затоптали.

– То-то я смотрю зубы у тебя что-то сильно хорошие, Семеныч, такие в нашем возрасте не бывают.

– Это точно. Дал бы Бог помолодеть, знал бы как состариться. Иногда мне кажется, что и на протезах уже кариес.

– Ничего, как говорится – рад бы заплакать да смех одолел. Вот на пенсию выйдем, тогда и заживем. Не надо будет мотаться с дачи на работу, и обратно.

– Ну-ну. Особенно зимой.

– Нет, все-таки другая жизнь и времени валом. – Вадим мечтательно закатил глаза. – А может, тогда там живность заведу – куриц или уток. К зиме мясцо свое будет

– Нашелся кремлевский мечтатель, – усмехнулся Андрей, – нашелся будущий фермер. Надежды юношей пытают. Милости просим через забор щи шляпой хлебать. От жены сначала «одобрямс» получи. Пошлет она тебя с этими курами подальше. Лучше свиней заведи, и тогда будешь словно в песне Шефудинского про хохлов.

– Это в какой такой песне? – удивился сосед.

– Жизнь – это сало, бесконечное сало…

– А тебе его мало, – продолжил Вадим. – А скажи, Семеныч, вот что за хрень – на дачу прешься с рюкзаками полными, и с дачи так же? Все на горбу, мотаешься как дурак с пряником. Но хоть бы в одну сторону налегке. Не получается, однако.

– Пустые ходки жены не допустят, да и мы к этому не привыкли, – покачал головой Андрей. – Но ничего, зато зимой под соленья-варенья все тяжелое забывается.

– Особенно под рюмочку, – почмокал губами Вадим.

– Это, если тебя жена разрешит. А почему у тебя она в последнее время такая хмурая? Смотрит недовольно, как будто я ей что-то должен.

– Это Катюха села на диету и, как говорится, за четырнадцать дней потеряла две недели, и ни одного килограмма. А насчет должен, ты что забыл, когда у Митрохина юбилей отмечали, ты у Кати аппликатор Ляпко попросил на пару дней, а уже месяц прошел.

– Да? Точно! Но выпивши я за себя не отвечаю, к тому же спина еще не совсем прошла, хотя каждый вечер на нем лежу.

– Надо каждый вечер на жене лежать, а ты на аппликаторе. Короче, гони его назад. Он где у тебя, на даче? Вот сам Катюхе и вручишь. Можно без протокола.

– Хорошая штука. Слушай, а может она его мне отдаст за бартер?

– Какой бартер? За тяпку что ли? Или запасные грабли ей предложишь? Или дачную противоковидную маску?

– Какой ты, Алексеич, вредный стал, сил нет. Ладно, следующая наша, поднимаемся. А что ты шляпу снял? Вроде не жарко, а тут и без лысых светло.

– Иди, иди, любитель устного народного творчества…

Дачный поселок располагался сразу за лесопосадками, и друзья неторопливо шагали, наслаждаясь чистым воздухом.

– Слушай, Семеныч, а если я твоей Кате спиннинг за аппликатор предложу? Мне он не нужен, где у нас ловить, я даже не помню откуда он у меня, а ведь новый… Ну в смысле – ни разу я им не пользовался. Лежит себе без дела.

– Ты что, совсем сбрендил? А ей-то он зачем? Воробьев подсекать на блесну?

С минуту Вадим молчал, потом вдруг оживился:

– А если на люстру трехрожковую? Она у меня уже в сарае пять лет лежит. Очень хорошо выглядит, очень. Вам тут в комнату…

– Повесь ее у себя в сортире, – перебил его Андрей. – Старья нам не хватало.

– А если на мясорубку? – не унимался Вадим. – У нас их две – одна дома, другая тут.

– Жить надоело? Твоя сразу тебя задушит, она вечно что-то в мясорубке крутит, колбасу что ли? Мясо здесь никто не продает.

– Да, ты прав, – огорчился Вадим. – А вот на соковыжималку она согласилась бы.

– А моя нет. У нас она одна и весьма неплохая. Алексеич, да ты что, мне сейчас все свое барахло перечислять будешь? Хватит. Хвалилась овца, что у нее хвост как у жеребца. Очень ждем аппликатор назад. Пока. – И Андрей свернул к своей даче.

– Андрюша, – встретила его жена, принимая сумки, – ну и что ты купил внуку?

Тот несколько мгновений ошалело смотрел на нее, как он мог забыть! К обеду с родителями приедет внучок, которому сегодня исполнилось тринадцать лет. Вот дырявая башка! В общем-то Димуля ни в чем особо не нуждается – планшет и смартфон и сопутствующие гаджеты у него не хуже сверстников, обут и одет, как сам просит. Велосипед у него новый, крутой, как говорится. Хотел же зайти в магазин и купить внуку нарды, чтоб тот с друзьями сел за настоящую, а не виртуальную доску, да засуетился – то надо взять, другое… И что теперь?

Жена все поняла и взглянула на мужа с молчаливым укором. Здесь только продовольственный магазин, а приедут гости дорогие через час-полтора. И что, обещать Димуле подарок на завтра? Нет, дорога ложка к обеду.

Андрей задумался, зная, что из любой ситуации есть выход. Он вспомнил соседа Алексеича, а если… С отцом и его приятелями Димуля как-то ездил в соседнюю область на рыбалку, там прекрасное озеро. Ловили рыбу, варили уху, очень остался доволен. Спиннинг внучку подарить, у отца всяких удочек навалом, а этот будет лично Димулин.

Он увидел через общий невысокий забор вышедшего из сарая соседа.

– Алексеич, подойди, дело есть!

– Ты насчет аппликатора? Застрадались вы с Катей без него! Лечь больше некуда. Подожди, сейчас.

– Да я насчет бартера.

Вадим моментально оказался около забора.

– Слухаю, сын мой.

– Согласен поменяться на спиннинг, если он и правда непользованный.

– Счас принесу.

Да, спиннинг оказался в норме, надо было только его протереть от пыли. Вдобавок, к нему прилагалось две блесны.

– Заметано, – сказал Андрей, забирая бартерную вещь. – Аппликатор твой, можешь даже на работе на нем сидеть.

Довольные друг другом они разошлись.

Лида, жена Вадима, прибираясь в комнате, увидела на прикроватной тумбочке соседский аппликатор в упаковке-конверте.

«Ой, как неудобно, – подумала она, – его давно ведь вернуть пора. Подумают, что замылили».

Лида взяла колючий врачеватель, и выйдя на участок увидела Катю, спешившую на кухню с пучками лука и редиса.

– Катерина, – окликнула она ее, подходя к забору. – Спасибо за аппликатор, Вадиму очень помог, извини, что задержали.

– Да ничего страшного, Лидочка, – улыбнулась соседка, забирая аппликатор. – Извини, спешу. У меня внук сегодня приезжает, день рожденья у него, справим тут на воздухе.

Вкратце, считай, на бегу, минут за пятнадцать-двадцать обменявшись новостями и советами, они разошлись.

Уже когда стало темнеть Андрей увидел в спальне аппликатор. Как? Что?

Жена рассказала, что Лида его вернула. Вот это да! Ну сейчас Вадим встрепенется. Точно! Тот уже стоял у забора и ждал соседа.

– Вот, блин, бабы, – покачал головой Андрей, – не спросят, что к чему, а потом отдувайся. Вернуть удочку твою я не могу, уже подарил внуку. А за аппликатор я что-нибудь предложу. У меня много чего есть…

– А просто вернуть не можешь?

– Нет, моя сейчас уже лежит на нем, спина у ней тоже побаливает. Что из-под нее выдернуть?

– А, значит, ты об обмене ей ничего не рассказал. Тихушник. Да на фига мне твое барахло. Гони аппликатор! Очень его ждем.

– Алексеич, я тебе завтра же новый такой же куплю. Надеюсь, пока не умрешь от тоски.

Андрей вернулся в дом и стал готовиться ко сну. Завтра, считай, полдня потеряно – в город и обратно. Но сам виноват.

Вадим сел пить чай, и тут заиграл песенку смартфон. Звонил сын, обещал приехать завтра.

– Да, кстати, пап, там у вас где-то мой спиннинг, года два тому оставил, тебя тогда на даче не было, так что спроси у мамы. Собираемся на неделе с ребятами на рыбалку. Ну пока, до встречи.

Вот тебе раз! Прямо какой-то день сюрпризов. Вадим набрал номер Андрея.

Они встретились у забора.

– Семеныч, ты завтра в город едешь, будь другом, купи мне спиннинг похожий на тот, который отдал тебе. И не надо лыбиться. Тут некоторые проблемы возникли, потом расскажу. На, возьми деньги, если не хватит, я добавлю. Совершенно не представляю сколько он стоит.

Андрей, крутясь в постели размышлял, что у него с соседом произошел какой-то очень странный бартер – чем обменялись, то придется и покупать. Да чтоб он когда-нибудь еще… да не в жизнь!

Больничный

Да, гражданин, время сейчас такое ненадежное – сегодня есть работа, деньги, машина, коттедж, жена. Завтра – ничего, кроме жены, да и она уже не твоя. У худых – худая жизнь. Вот вы, например. О таких говорят: во, здоровый какой! А я что слышу? Бабки во дворе, те сразу: доходяга, ни жилец. Знаете, как на психику действует? Вот худые и нервные все. Не верите? Хотите, укушу? Шучу, конечно. Хотя хочется.

Я на совместном предприятии работаю. Там у нас амбулаторный пункт. Только оттуда выданный больничный действителен для фирмы. Вот где медицина! Наших врачей иностранцы здорово научили тому, что у нас раньше было. Нет температуры – иди паши. Деньги задаром тебе платить не будут. Докажи, что больной. В фирме есть несколько человек среди администрации с хроническими заболеваниями и один инвалид – так и те абсолютно здоровы. Слушайте, врачи у нас, как в военкомате – все сотрудники годны для строевой! Шагом марш! А я тут почувствовал на днях – что-то хреновато мне, вроде грипп, эпидемия же в городе. Для надежности зашел в аптеку и купил жароповышающих таблеток, которые и того кто окоченел, могут довести до нормальной температуры. Принял я их пару штук – и к нашему фирменному совместному терапевту.

Поставила она мне градусник – я про свое самочувствие тихонечко шепчу, а жаром от меня как от плиты пышет. Смотрю, врачиха даже украдкой пот вытирать стала, вроде бы притомилась. И я встревожился – лишь бы не рвануло подмышкой.

Наконец, взяла она у меня градусник и сладким голосом:

– 36,9 у вас.

Нет, надо же как она этот инструмент настроила?! Я ей:

– Не может быть! – Аж подскочил. А она показывает: до красной черты ртуть не дотянула, значит, в общем, нормально, таблетками, мол, обойдетесь, и на работу, производство не ждет.

– Да есть же 37, – говорю, – глядите!

Дошли до заведующей. Она говорит:

– Мы в таких случаях не пожалеем ничего и никого, чтобы доказать наше профессиональное мастерство, попросту – компетентность.

Впихнули меня в «запорожец» первого выпуска. Раритет! На «вольво» им не престижно ездить. И еще пятеро медиков рядом сели и в институт ядерной физики. Там

под электронным микроскопом ведущие ученые (видимо, родня заведующей), рассмотрев градусник вежливо втолковывают мне, чуть ли не матом, что ртуть на шкале до 37 не дотянула аж на 0,11586 градуса по Цельсию. И махом мне соответствующую справку. А пока я ее читал, врачи уехали. Мы, мол, здоровых людей на спецтранспорте не возим.

А у меня бок разболелся – в «запорожце» придавили, да и в горле першит, насморк начинается, грипп – одним словом. Я в такси и обратно к нашим врачам. А что делать, на работу в этот день не выходил – выгонят из фирмы к чертовой матери. Значит, пошел опять по врачам. Сначала к этому – «ухо-горло-носу», по-простому отоларингтологу.

Он говорит:

– Насморк – нюхнули что-то резкое, а в горле першит – едите всухомятку, уши от громкой музыки закладывает.

– Не нюхаю, что попало, – бью себя в грудь, – а музыку вообще не понимаю, это у меня наследственное – от дяди, настройщика роялей, и последнюю неделю, ничего кроме супа не ел.

Короче, отправил он меня к аллергологу.

Ох, как тот меня мурыжил, наверное, бывший следователь. И что я ем, и на чем сплю, и какие растения в доме, и что растет во дворе, и где книги лежат, побелено, покрашено или обои? Есть ли какая живность в квартире?

– Да как сказать, – отвечаю, – родственники из села подвезли.

Он и обрадовался, а сам все время чешется.

– Во! – говорит, – это все из-за них: и сопли ваши и слезы.

Тут я засомневался малость – куры и рыбка-то в холодильнике. Врач лицо скривил и объясняет, что тогда это все от фреона, который в холодильнике. Он сочится и вызывает аллергическую реакцию. Темный я, не знал, что бывает аллергия на холодильник.

– А бок как же? – спрашиваю.

Тут врач повеселел, даже чесаться перестал, и отослал к хирургу.

– Вечно у вас, кто с ожирением, проблемы, – сказал хирург, нащупывая очки на столе. – На что жалуетесь?

А я ему:

– Это я толстый?! У вас нервы крепкие? Сейчас разденусь, заплачете от жалости.

Только я майку снял, он мельком издали глянул и сразу:

– У вас ребро сломано.

Надо же, а? Вот это спец! Но я решил подстраховаться:

– Доктор, а может, на рентген надо?

– А зачем, на вашем скелете и так все прекрасно видно.

Так что больничный мне все-таки дали – правда, неоплачиваемый. Фиг же докажешь, что врачи мне ребро сломали. Но общее обследование проходить разрешили, чтобы не приставал. Ой, хорошая в амбулатории аппаратура, импортная. Нашли у меня всего двадцать две болезни вместе со всякими отклонениями. А при нашей жизни, считай, здоровее люди редко бывают.

На концерте

Антон Пахомов, сорока двух лет от роду, давненько не бывал ни в каких театрах, со школьной скамьи, но, вот довелось. Племянница Иришка, постоянная зрительница-любительница юмористических концертов, приболела, и отдала два билета дяде – свой и бой-френда. Без нее верный дружок тоже не пошел веселиться. А у Антона как раз оказался свободный вечер, потому что, обычно, остаканившись, он засыпал рано, вместе с заходом солнца. Хотел трезвый до омерзения Пахомов оба билета продать перед спектаклем, но смог только один, какая-то неразговорчивая бабуля со скидкой купила. А со вторым не получилось, до последнего надеялся Антон, но облом! Пришлось, чтоб деньги не пропали, самому идти.

Он сел рядом с бабулей, которая мрачно зыркнула на него. Ни фига себе фанатка юмора! Да с таким выражением лица надо на кладбище похоронные процессии встречать, и кто еще слезу не пустил, сразу взрыднет… от страха. Пока Пахомов раздумывал над людскими странностями, ведущий объявил известного юмориста, фамилию которого Антон никогда не слышал, и ему стало немного стыдно за себя, чаще надо приобщаться к культуре. А ведь он когда-то даже читал газеты. А сейчас спроси его, кто олимпийский чемпион по шахматам? И ответить нечего.

Юморист стал рассказывать смешные истории о теще и жене, затем о глупой соседке. Благодатные, неисчерпаемые темы, так часто обсасываемые писателями-юмористами. Устало жующий жвачку телеоператор из какого-то второстепенного (по рейтингу) канала ТВ привычно выхватывал в зрительном зале, как ему казалось, очень фактурные, смеющиеся, и а на самом деле, глуповатые до жалости, лица.

Антон вспомнил свою тещу и тоже ехидно засмеялся вместе с залом. Покосившись на старушку, он с удивлением заметил, что она тоже улыбается, а ведь наверняка чья-то теща, ну значит, уже давно с ума съехала.

Иногда из уст юмориста звучали кое-какие фразы, а точнее, отдельные и весьма не маленькие фрагменты, которые были и в правду смешные, почти оригинальные, если не считать, что они мелькали в обиходе, и даже звучали в короткометражках лет сорок назад, когда Пахомов был младенцем. Авторы, кажется, очень надеялись – слышавшие когда-то это почти все уже померли или впали в старческое слабоумие. И точно, реакция двух третей присутствующих в зале оправдывала их надежды – они веселилась, а более пожилые в задумчивости скупо кривили рот.

Антон вспомнил коллегу по работе Виктора Петровича, шустрого мужика предпенсионного возраста, тот выдавал кучу разных шуточек-прибауточек каждый день, и все они были намного прикольней, чем те, что звучали со сцены. Мужики за животы хватались, а особенно после того, как Петрович на закусь принес несвежую самсу.

Юморист выдавал заученное с азартом и задором, и опытный зритель чувствовал, он серьезно замахнулся на заслуженного, т.е. отрабатывал свои деньги честно и профессионально, хотя коллеги за кулисами знали, что он, так же, как и они, считает эту публику дебильной до предела. А это объяснялось просто – в концерте участвовали артисты юмористического жанра, в основном, среднего уровня. Звезда как всегда должна была приехать и выступить в конце представления. Так вот, тот народный артист вследствие своего высокого статуса уже воспринимал любых зрителей вполне достойными слушателями. Недаром его хорошо встречают! Хотя смутно помнил – раньше, когда имел звание пониже, публика приходила почему-то туповатая, смеялась меньше, а выдавал он тогда вещи даже качественней, чем сейчас. Каков парадокс!