Боги играют в кости

Серафима, 1993 год

Увидев в «глазок» двери странного вида незнакомца в надвинутом на глаза капюшоне, она сразу поняла, что с ним в дом войдет смерть. Дверной звонок прозвенел в самый неподходящий момент, она даже хотела сделать вид, что не слышит, но все-таки, после нескольких настойчивых трелей решила посмотреть, кто там. Ах, как некстати, подумала она отрешенно, словно за порогом стоял разносчик пиццы, а не ее будущий убийца.

Серафима бросила нетерпеливый взгляд вглубь квартиры, где, невидимое за перегородками и дверьми в просторном кабинете, заваленном всяким археологическим хламом, преспокойно лежало на столе письмо, способное перевернуть историческую науку. Более того, если написанное в нем – правда, то все представления человека о том, что породило нынешнюю цивилизацию и какие силы управляют миром, окажутся не более чем досадным заблуждением.

Самым забавным было то, что письмо находилось в руках Серафимы уже много лет, но только теперь, перед тем, как передать Ивану, она решилась его прочитать. Во всем виновато пресловутое «хорошее воспитание». Постулат «Нельзя читать чужие письма!» каленым железом безапелляционных родительских наставлений выжжен на подкорке. Даже если это письмо твоей лучшей подруги. Впрочем, изучив его вдоль и поперек тогда, девятнадцать лет назад, Серафима могла бы ничего не понять, и, пожав плечами, отложить конверт до лучших времен. Зато теперь, после долгих лет, посвященных разгадыванию истинной картины прошлого человечества, кропотливых исследований, бессонных ночей, наполненных бесконечной чередой догадок и теорий, история, рассказанная Марией в нескольких скупых фразах, приобретала смысл.

Серафима, хотя ее научные интересы лежали несколько в другой области, не могла не согласиться, что цивилизации на планете возникли слишком уж внезапно. С одной стороны – разрозненные племена, ведущие полудикое существование, с другой – Древний Египет, Шумер, Страна городов9. Ни один исследователь прошлого не может убедительно объяснить, как на таком примитивном фундаменте образовались столь развитые общества, обладающие поистине удивительными познаниями. Астрономические и архитектурные навыки, позволившие построить Аркаим или египетские пирамиды, были необычайно сложны и точны. Шумерская математика, основанная на шестидесятеричной системе, так идеально подошла для геометрических вычислений, что человечество пользуется ею и по сей день. Космологические представления этих народов выходили далеко за рамки доступной непосредственным наблюдениям части Вселенной. Древние люди овладели способами получения сплавов и научились производить бронзу – металл, изменивший весь ход истории человечества и давший название целой исторической эпохе10.

Серафиму ничуть не задевала мысль, что дорогая подруга без всяких усилий завладела тайной, к которой она сама двигалась маленькими шажками без малого два десятка лет. Мария очень дорого заплатила за свою причастность к тому, что теперь предстало перед Серафимой во всей своей удивительной и жуткой очевидности. Жива ли она еще? Вряд ли – отвечал разум. Конечно, жива – не соглашалось сердце.

Но вот в собственной скорой смерти Серафиме сомневаться – увы – не приходилось. Она знала, что те, кто веками охраняют эту тайну идут за нею след в след. Она чувствовала их острый настороженный взгляд и на раскопках в Мексике, и во время любезно дозволенного египетскими властями посещения внутренних камер пирамид Гизы, и в Каирском музее, где она провела много часов за изучением древних артефактов, и даже в своем кабинете в московском Археологическом институте.

И именно теперь, когда все ключи у нее в руках, ей не суждено увидеть чудесного результата своих изысканий. Это было единственное, о чем она сейчас горевала. В том, что жизнь вот-вот закончится, не было сожалений, лишь легкий оттенок грусти незавершенности и печаль за тех, для кого она была дорога. Любимые родители, родственники, друзья ждали ее там, за чертой, которую она скоро пересечет. Из тех, кто оставался здесь, больше всех она волновалась за мальчика.

Серафима понимала, что письмо давно потерянной матери изменит судьбу ее крестника, и – увы – подвергнет его смертельной опасности. Но если таков был замысел, то ее бездействие все равно ничего не изменит, и Иван иным способом окажется возле пропасти. А не выполнить обещание, данное несчастной подруге в самый страшный момент ее жизни – день расставания с сыном, теперь она считала себя не вправе.

Она не может умереть, пока не повидается с Иваном! Иначе получится, что все было напрасным. Серафима невольно скользнула глазами в сторону кухни, где в буфете, спрятанное среди банок с травами, девятнадцать лет пролежало письмо, написанное Марией. Оно находилось там и теперь, а на столе в кабинете была разложена копия, которую Серафима предусмотрительно сделала, тщательно имитируя почерк подруги. Очевидно, предосторожность оказалась не лишней.

При очередной трели дверного звонка взгляд женщины метнулся к телефону. Надо позвонить Александру, и он пришлет своих людей! Но снятая с аппарата трубка ответила ей ледяным молчанием. Может быть, просто не открывать дверь? Высунуться в окно и закричать? Мысли метались, ища возможность спасения, но тело охватило странное оцепенение. Тот, кто стоял за дверью и методично нажимал кнопку звонка, знал, что она не сделает жалкой попытки спастись. От Нефилимов нет спасения. Все, кто попробует ей помочь, подвергнутся смертельной опасности. Что ж, если в твою дверь звонит смерть – нужно, по крайней мере, встретить ее достойно.

Серафима обреченно пошла открывать. Увидев ледяную непреклонность во взгляде своего будущего убийцы, она почувствовала острую физическую слабость, как если бы в теле лопнули нитки, удерживающие органы на местах, и все они, согласно закону всемирного тяготения, устремились книзу, наполняя живот невыносимой горячей тяжестью. Каждый человек знает, что он умрет. Но пока это знание абстрактно, а момент смерти не определен, мы живем, словно бессмертные боги, бездумно растрачивая самое большое свое богатство – время. Как правило, только знающие о приближающейся смерти – например, неизлечимо больные, способны ценить каждое прожитое мгновение. А ведь мы все в какой-то мере «неизлечимо больны» и всех ждет в конечном итоге один и тот же финал. Такие мысли за долю секунды родились в голове Серафимы. Все отпущенное ей время сжалось и поместилось в крохотной скорлупке последних минут жизни. А дальше – все, черная дыра, из которой ничто не способно вернуться обратно. Потому что время – свойство этого мира, а там времени нет.

Серафима застыла, не в силах оторвать взгляда от бездонной черноты зрачков Нефилима. К сожалению, сохранить ей жизнь он не мог – иначе очень скоро она соберет воедино всю известную ей информацию и будет точно знать, как завладеть самым мощным источником силы на земле. Подобно древнему охотнику, он мысленно просил прощения у своей жертвы, обещая ей самую легкую смерть, какую только возможно. К счастью, причинять лишнюю боль женщине не придется, она сама своим встревоженным взглядом указала ему в сторону кабинета, где на столе разложено то самое письмо, ради которого он пришел. Не отрывая взгляда от Серафимы, он, перешагнув через стопки книг и коробки с какими-то древними черепками, прошел к столу и бережно собрал листки. Горечь поражения и смирение в глазах женщины подтвердили, что он нашел то, что нужно.

– Могу я напоследок удовлетворить свое любопытство человека и ученого? – спросила пленница.

С одной стороны, Нефилим знал, что медлить не стоит – с каждой минутой, с каждым произнесенным словом его симпатия к жертве возрастает, а выполнение миссии становится труднее. С другой – он не мог отказать Серафиме в последнем в ее жизни удовольствии: узнать то, чего она еще не успела понять сама. Он молча кивнул.

– Боги действительно и ныне существуют? – севшим от волнения голосом прошептала Серафима.

Иван, 1993 год

Серафиму я увидел на кухне. Она сидела в своем любимом кресле, неловко завалившись на один бок, а на пол рядом капали густые темные капли. Глаза ее были широко открыты и смотрели прямо на меня. Она сделала знак рукой, прося, чтобы я подошел ближе. С трудом справившись с охватившим мои члены оцепенением, я сделал два быстрых шага и опустился перед ней на колени, чуть не угодив прямо в темную лужу, пронзительно и страшно пахнущую смертью.

– Слава Богу, ты успел. Нефилим пришел за письмом… Хорошо, что я была готова, – еле слышно проговорила Серафима. Всегда звонкий, словно колокольчик, голос превратился в хриплый шепот, затихающий к концу фразы, словно с каждым словом из ее тела выходила жизнь.

– Серафима, что с тобой, кто это сделал? – я тоже говорил с трудом, поскольку сразу понял, что теряю крестную навсегда, и эта страшная правда сдавливала мне грудь, мешая дышать.

– Сейчас не важно, кто… Потом ты сам все поймешь. Тебе тоже грозит опасность. Возьми настоящее письмо и амулет, они там, в буфете, в банке с сухим зверобоем. Ну, иди же!

Повинуясь воле умирающей, я словно во сне поднялся, подошел к старинному буфету красного дерева с потрескавшимся лаком на красивых резных дверцах. Жестяные и стеклянные банки с сухими травами теснились здесь вперемежку с какими-то склянками и коробками.

– Та, что справа, со слоном на крышке, – из последних сил выдохнула она.

Я взял в руки большую красивую банку из-под импортного чая, открыл, и, запустив руку в колючее остро пахнущее месиво из сухих стеблей и листьев, вытащил пухлый мятый конверт и какой-то старый круглый предмет на истертых шнурках. Я машинально засунул письмо вместе с непонятной штуковиной во внутренний карман куртки и повернулся к крестной.

Серафима следила за моими движениями быстро угасающим взором. Я снова склонился над ней, осторожно, стараясь не причинить ей боли, прижал к себе безвольно обвисшее в кресле тело. Яркое нарядное домашнее платье Серафимы сбоку насквозь пропиталось кровью, и бурая жидкость все продолжала вытекать, расползаясь по светлому паркету темным чудовищным спрутом.

– Ваня, когда прочитаешь письмо, не думай, что твоя мама была… не в себе. Все, что там написано – правда. И самое главное: ключи, – из горла женщины вырвался хриплый стон. – Запомни, главный ключ – это пирамида. Любая, важна лишь форма. И амулет…

Не понаслышке зная о страстном увлечении своей крестной – о, сколько лекций о пирамидах мне довелось от нее выслушать – я счел эти слова предсмертным бредом и испугался.

– Мальчик мой, не бойся, – заметив страх на моем лице, зашептала Серафима. – Ты пока этого не в силах принять, но в смерти нет ничего ужасного. Я готова и ухожу спокойно, – даже в такой момент эта чудесная женщина стремилась меня утешить.

Я никогда не видел смерть так близко. Меня мутило, но, находясь в каком-то странном трансе, я продолжал держать в объятиях тело Серафимы, укачивая, словно дитя, еще несколько минут после того, как оно безвольно обвисло в моих руках...

Пришел в себя я от резкого хлопка двери. Аккуратно уложив тело Серафимы в кресле, вышел в коридор, но там никого не было, только входная дверь чуть раскачивалась в проеме от сквозняка. Подойдя к стоящему на резной тумбочке телефону, я убедился, что он не работает. Пришлось позвонить в дверь напротив. Серафимина соседка – дородная тетка, похожая на продавщицу из советского гастронома, нелепо кокетничая и называя меня «милый юноша», позволила воспользоваться телефоном и с неприкрытым любопытством слушала, как я вызвал скорую, потом милицию. Сухо поблагодарив нелепое создание в халате и бигуди, я вернулся в квартиру Серафимы. Заходить на кухню и видеть то, что осталось от моей доброй, веселой и жизнерадостной крестной, не хотелось. Я снял пыльные книги со стоящего невесть зачем в коридоре продавленного табурета, присел на краешек и так и просидел до приезда двух мрачных небритых мужиков в мятых халатах – бригады «скорой помощи». Те лишь угрюмо констатировали смерть и, дождавшись приезда милиции, убрались восвояси.

Появившийся вслед за усталыми милиционерами следователь с неприятной фамилией Петрищев сходу начал задавать мне вопросы, суть которых была совершенно очевидна даже мне: а не я ли убил свою крестную? Я машинально и неуверенно отвечал, чем вызвал еще большие подозрения. К счастью для меня, вскоре вернулся некто, называющийся «оперативник», допросивший ту самую любопытную соседку. Она, как я понял из разговора милиционеров, утверждала, что за несколько минут до моего прихода из квартиры Серафимы вышел, не таясь, крайне подозрительный мужчина в плаще с капюшоном. Я даже преисполнился благодарности к недавно вызывавшей у меня острую неприязнь любительнице всюду совать свой нос.

Петрищев бросил злобный взгляд в мою сторону. Видимо, в качестве подозреваемого я, присутствующий на месте преступления, нравился ему куда больше, чем некто с неопределенными приметами, удалившийся в неизвестном направлении. Проблема была лишь в орудии убийства, которого в квартире не нашли. Вероятно, это вдохновило следователя на тщательный обыск моей скромной персоны.

– Парень, не валяй дурака, давай, выкладывай все, что у тебя там есть в карманах интересного и не очень, – без особой, впрочем, надежды на желаемый результат потребовал он.

Мне не хотелось отдавать ему мамино письмо, и я мечтал, чтобы засунутый глубоко во внутренний карман конверт не нашли. Но, разумеется, вслед за бумажником, ключами от квартиры, студенческим билетом мои недавние трофеи – помятый конверт и предмет из шнурков и каменного диска – оказались в руках следователя. Непонятный то ли кулон, то ли амулет на фоне окружающего археологического хлама Петрищева не заинтересовал, а вот конверт он задержал в руках и без особого любопытства спросил:

– От кого письмо?

– От мамы, – чужим, незнакомым голосом ответил я, сглотнув ком в горле.

По-своему расценив мое волнение, он поднял брови, небрежно раскрыл конверт и вытащил несколько листков и небольшую черно-белую фотографию красивой белокурой молодой женщины. На лице его отразилось недоумение, затем в глазах мелькнуло понимание.

– От мамы, значит, – ухмыльнулся он, – да что ты стесняешься, дело-то молодое. – И, не читая, протянул мне бумаги. Увидев, как я судорожно схватил их и впился глазами в лицо на фотографии, еще раз насмешливо произнес:

– От мамы…

А я ничего не замечал вокруг, весь мир словно сконцентрировался на время для меня в этом небольшом квадратике плотной бумаги, откуда на меня смотрели ее глаза, глаза моей матери. И я словно наяву увидел ее улыбающееся лицо и протянутые ко мне руки. Мои смутные детские воспоминания вдруг всплыли все разом и слились в единый яркий образ, и еще не прочитав письма я уже знал, что ее нежные руки ласкали и баюкали меня в детстве, ее добрые губы дарили мне улыбки, ее ласковый голос пел мне колыбельные, ее мягкие объятия утешали меня, когда я плакал…

Как у всякого ребенка, выросшего без матери, ее образ в моем сознании был окружен сентиментальным и романтическим ореолом. Отец никогда со мной о ней не говорил, и я знал только, что она умерла в тот самый момент, когда я появился на свет. В детстве порой на грани бодрствования и сна мне казалось, что я вспоминаю ее теплые руки и нежный высокий голос, напевающий нехитрые мелодии колыбельных, вижу склоненное надо мной белеющее в темноте лицо, обрамленное светлыми прядями. Позднее я решил, что это моя тоска по матери принимает иногда такие причудливые формы, заставляя верить, что она где-то рядом. Было одно обстоятельство, очень огорчившее и вместе с тем заинтриговавшее меня, когда я подрос – у нас не было маминых фотографий. В старом, обитом потертым зеленым плюшем, альбоме хранились изображения многочисленных родственников по линии отца и его самого – с младенчества и по сей день, было множество фотокарточек, с которых на меня смотрели неизвестные женские лица, но ни одно из них не было ее лицом…

Когда мне было года два, я впервые задал вопрос, где моя мама. И мой отец ответил, что она умерла. Информация была лаконичной и абсолютно недостаточной для ребенка. В раннем детстве восприятие смерти совсем иное, чем когда мы взрослеем – она вызывает скорее любопытство, чем страх. Почему вырванный с корнем цветок перестал расти и засох? Отчего птица лежит кверху лапами на земле и больше не взлетает? Как сосед, еще вчера шаркавший по двору своими безразмерными сандалиями, вдруг, по словам его жены, оказался на небе? Страх, боль, горечь смерти – это феномен нашей культуры. Древние люди, по словам Серафимы, в большинстве своем не боялись смерти. Они воспринимали ее, как переход между мирами, счастливый миг освобождения от земных лишений, возвращения на свою «небесную родину». Чувства, которые испытывали наши далекие предки, теряя близких, сродни тем, что вызывает у нас разлука с дорогим человеком, отправляющимся в долгое прекрасное путешествие. И в наши дни многие верят или надеются на возрождение умершего в ином мире, но для древних людей существование загробной жизни было столь же несомненным фактом, как земное бытие. Наши прародители могли общаться со своими умершими родственниками также просто, как и с живыми. Просто те, кто покинул земную юдоль, пребывали в иной форме, и никого это не печалило и не шокировало, а считалось достижением, радостью осуществления. Я не особенно верил словам Серафимы, учитывая, что свои заключения она делала, основываясь на «кучке костей и черепков» – практически ничего другого от столь отдаленных предков до нашего времени не сохранилось. Да и, честно говоря, не очень-то вникал в ее рассуждения о смерти. Наверное, об этом просто слишком страшно было размышлять. Еще в раннем детстве, когда я осознал пропасть полного, абсолютного небытия – атрибут материалистического представления о смерти – то испытал огромную горечь неполноты. Во мне поселился страх потери. У меня уже не было мамы – нигде. Я боялся, что однажды отец не вернется со своей опасной, как я догадывался, службы. О возможности собственного исчезновения я старался не думать вовсе – ледяной ужас сковывал мое сердце даже при мимолетном допущении этой мысли. И вот теперь, со смертью любимой крестной, на меня обрушился шквал вырвавшихся из темниц подсознания кошмаров…

– Эй, ты меня не слышишь, что ли? – голос Петрищева ворвался в мои грезы и вернул к ужасной реальности. – Я спрашиваю, не говорила ли твоя тетя чего перед смертью?

Пока я колебался, думая, что же ответить, вмешался полноватый мужчина, осматривающий тело Серафимы, должно быть судмедэксперт:

– Да чего она могла говорить? Одна глубокая колотая рана прямо напротив сердца. Она умерла, должно быть, мгновенно.

Я очень удивился, но промолчал, лишь кивнул под мрачным взглядом следователя. Петрищев стал спрашивать про родственников и знакомых Серафимы, но мне нечего было ответить. Я вдруг понял, что практически ничего не знаю об этой необычной женщине – кроме того, что она археолог, обожающий пирамиды, и некогда единственная близкая подругой той, о которой я знаю еще меньше.

Наконец, у следователя закончились вопросы и мне разрешили выйти в коридор. Я все еще сжимал в руке конверт, фотографию и листки, исписанные мелким незнакомым почерком.

Я читал мамино письмо прямо там, в темной прихожей, не замечая толкущихся в квартире бесцеремонных милиционеров, заглядывающих в двери любопытных соседей и трущейся об мои джинсы осиротевшей Серафиминой кошки…

Мария, 1974 год

«Мой родной, мой любимый сынок! Я пишу эти строки, а ты спишь рядом в своей кроватке, и свет лампы падает на твое лицо, самое дорогое на свете... Я даже представить не могу, что через несколько часов нам придется расстаться и, возможно, навсегда. Мне очень тяжело далось это решение, и я бы никогда не оставила тебя, если бы не знала, что это практически единственный способ спасти твою жизнь – жизнь, которую я дала тебе и которая для меня теперь драгоценнее собственной. Мне так много нужно тебе поведать, но времени слишком мало, и оно стремительно убегает, приближая час нашей разлуки...

Серафима, моя верная подруга, единственный человек, которому я могу доверить столь важную миссию, отдаст тебе это письмо, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять то, что я должна тебе рассказать. И сейчас я обращаюсь не к беззащитному ребенку, но к взрослому сильному мужчине, каким ты, я уверена, непременно станешь. Достаточно сильному, чтобы узнать и пережить непростую правду, которую мне предстоит тебе открыть. К сожалению, мой отъезд оказался слишком поспешным, и я не успею подробно обо всем поведать…

Начну с известия, которое, вероятно, причинит тебе боль, но иначе я не смогу ничего объяснить. Человек, с которым я оставляю тебя, тот, кто тебя вырастит и воспитает – не твой настоящий отец. Он был моим самым верным другом, и в одну жуткую ночь, ища защиты и спасения, загнанная, словно дикий зверь беспощадными охотниками, я пришла именно к нему. Он сделал для меня гораздо больше, чем я рассчитывала – не только предоставил мне убежище, чтобы я могла прийти в себя и собраться с силами, но и, рискуя своей карьерой, помог укрыться под новым именем. Кроме того, он, не раздумывая, согласился, женившись на мне, дать свое имя моему ребенку, который должен был вот-вот родиться – то есть тебе. Я прожила с ним самый счастливый и спокойный год в своей жизни, за что ему безмерно благодарна. Но теперь, когда я исчезну без всяких объяснений, оставив ему годовалого сына, он, вероятно, сочтет этот поступок ужасным и не сможет простить. Однако посвящать его в мою тайну куда более опасно, и лишь потому я так поступаю. Не знаю, что расскажет он тебе обо мне, твоей матери, когда ты подрастешь. Не будешь ли ты ненавидеть меня, бросившую тебя ребенком?

О, как бы я хотела взять тебя с собой! Но заставить моего прекрасного малыша разделить те тяготы и опасности, которые, несомненно, еще выпадут на мою долю, я не могу. Я оставляю тебя с самым надежным и порядочным человеком, который, я уверена, будет тебе хорошим отцом.

Прежде чем говорить о твоем настоящем отце, я должна поведать тебе самую невероятную, самую неправдоподобную, самую жуткую тайну этого мира. Она настолько не согласуется с тем, что мы привыкли считать истинным, к какой бы вере ни принадлежали, что мне трудно подобрать слова…»

Иван, 1993 год

Я читал строчки, написанные рукой моей мамы, и по моему превратившемуся в застывшую маску лицу текли ручьями невидимые слезы. Постепенно сквозь сумбурные грезы и захлестнувшую меня нежность стали проступать и другие мысли.

Отец. Тот, кого я с детства привык называть этим словом. Почему теперь, когда я стал взрослым, он не открыл мне правды о моем рождении? Или скрытность действительно стала его второй натурой? Вот почему он всегда настороженно относился к нашим встречам с Серафимой – боялся, что она меня посвятит во все непростые тайны прошлого. Впрочем, что именно она могла бы мне поведать, я теперь не узнаю никогда.

В жизни крестной вообще было много тайн. Я никогда не видел ее с мужчиной. Несмотря на яркость нарядов и привлекательную внешность, вела она жизнь скромную и простую. Значительную часть времени Серафима проводила в археологических экспедициях, и по приезде ее дом наполнялся чудесным, волнующем запахом древности – его источала не только скопившаяся за время отсутствия хозяйки пыль, но и многочисленные привезенные с раскопок коробки с находками, которые я шутливо именовал «черепками». Иногда она давала мне подержать каменный топорик или наконечник стрелы, и меня неизменно охватывало волнующее ощущение времени, плотной, почти осязаемой завесой стоящего между мною и тем, кто кропотливо изготовил сей предмет.

Крестная жила в девятиэтажном доме сталинской постройки, в просторной квартире с высокими потолками и длинным узким коридором, куда выходили двери нескольких доверху набитых книгами и различным археологическим хламом комнат. В то время было удивительно, что она, живя в одиночестве, могла иметь такую большую жилплощадь. Я однажды спросил Серафиму об этом, на что она лишь засмеялась и махнула рукой:

– Большие люди – большие возможности.

– Этот «большой человек», случайно, не мой отец? – озаренный внезапной догадкой спросил я.

– Ни слова о драконах, – озорно подмигнула Серафима, и на этом разговор был окончен. Я так никогда и не узнал, связывало ли что-либо крестную с отцом, и какого рода была эта связь.

Я вспомнил, как всего пару часов назад, поднимаясь по лестнице и еще не зная, что меня ждет, я ощутил знакомый «аромат древности» и мимолетно удивился тому, что запах просочился так далеко за пределы Серафиминого жилища. Впрочем, удивляться было нечему: через минуту я увидел, что дверь в квартиру крестной распахнута настежь. Я подумал тогда, что вот сейчас она встретит меня на пороге, и уже предвкушал, как угожу в ее теплые душистые объятия. Но возле открытой двери ее не было, как не было и в темном, захламленном всякой всячиной и заставленном старой мебелью коридоре. Я заглянул в приоткрытую дверь комнаты, служившей Серафиме кабинетом, окинув взглядом старинный резной шкаф и огромный стол в центре комнаты, как водится, заваленный бумагами, но там тоже никого не оказалось. Тогда, не разуваясь, я прошел дальше, на кухню, и сердце мое уже сжималось от ощущения беды…