Боги играют в кости

Увидел он все до пределов вселенной,

Все испытал и познал,

Взором проник в глубочайшие тайны,

С сокровеннейшей мудрости поднял покров…

Весть нам принес о веках допотопных;

Путь далекий прошел он, скорбя и трудясь

И повесть о том начертал на скрижалях…

На две трети он — бог, на одну — человек.

Эпос о Гильгамеше

Александр, 1971 год

Держа в руках запакованный в полиэтиленовый пакет старинный кинжал, лейтенант КГБ Александр Снежневский с любопытством разглядывал необычное орудие убийства. Следователь решил, что преступник воспользовался тем, что подвернулось под руку, но молодой служащий госбезопасности, уже однажды видевший подобное оружие, был уверен, что тот ошибается.

– Антиквариат, наверное, от бабки достался, – презрительно прокомментировал следак, – не оружие, а так, сувенир, и лезвие какое-то дурацкое, таким, поди, и убить-то еще надо постараться. Не пойму, чем это дело заинтересовало нашу госбезопасность? Обычный чокнутый напал с антикварным ножиком на прохожего, а когда его попытались задержать – облился чем-то и поджег себя.

Если бы Александр не сталкивался раньше с похожим сценарием убийства, то и тогда не согласился бы со старым брюзгливым следователем, мечтавшим лишь о том, чтобы поскорее скинуть это, раскрытое, по его мнению, дело в архив.

Все здесь было неясно – мотив, происхождение кинжала, страшный способ самоубийства, выбранный преступником. Сдав отчет, лейтенант по собственной инициативе отправился в Старосадский переулок, где удостоверение сотрудника КГБ открыло ему быстрый доступ ко всем сокровищам Государственной исторической библиотеки. Все выходные он просидел над книгами и старыми газетами, отыскивая и систематизируя сведения о необычном оружии и случаях самосожжения людей.

Он обнаружил, что еще в 1763 году француз Жан Дюпон опубликовал книгу с коллекцией случаев человеческого самовозгорания19. С тех пор накопились сотни описаний подобных фактов – от подробно задокументированных самоубийств при помощи огня до загадочных историй спонтанного вспыхивания плоти.

С орудием убийства дело обстояло несколько хуже. Изучив доступные труды, посвященные холодному оружию, Александр убедился, что в них нет ничего, даже отдаленно напоминающего загадочный кинжал. Тщательно рассмотрев изображения орудий – от костяных ножей эпохи палеолита до современных боевых армейских клинков, – он не нашел ни подобной формы лезвия, ни похожего оформления ручки.

Сам кинжал остался в вещдоках у следователя, но после отчета лейтенанта, где сделан упор на странных особенностях оружия, в КГБ наверняка примут решение его изъять. Александр понадеялся, что у него будет возможность повнимательнее рассмотреть кинжал, зарисовать его или даже сфотографировать.

Увлеченный своими изысканиями, он не сразу обратил внимание на девушку, устроившуюся за соседним столом читального зала с солидной стопкой книг. Но когда Александр погрузился в размышления, его уставший от разглядывания нечетких иллюстраций взгляд скользнул по залу и остановился именно на ней. Девушка была не из тех, кто приковывает к себе взоры окружающих, хотя, несомненно, заслуживала внимания. Ее красота была неяркой, мягкой и нежной, немного иконописной. Светлые, чуть вьющиеся волосы изящно обрамляли лицо, глаза опущены в книгу, поэтому невозможно определить их цвет, но Александр был уверен, что они серые. Не голубые, как у лубочных красавиц, не зеленые, как у игривых кокеток. А глубокого серого цвета, светящегося изнутри – такой оттенок имеет затянутое облаками вечернее небо перед тем, как его прорежет луч уходящего за горизонт солнца. Одета девушка была неброско и очень просто – в легкую кофточку и длинную серую юбку. Никаких украшений, только тонкую шею обвивает истертый кожаный шнурок, исчезающий в скромном вырезе блузки. Точеные черты девушки напомнили Александру лик Богородицы кисти Виктора Васнецова, виденный им во Владимирском соборе в Киеве. Живая, прекрасная и недоступная – вот как она выглядела.

Александр поймал себя на том, что беззастенчиво, практически в упор разглядывает незнакомку, к счастью, полностью погруженную в какую-то ветхую на вид, очевидно, очень старую книгу. С усилием заставив себя отвести взгляд, лейтенант постарался вернуться к своим поискам, но понял, что уже не может работать с полной самоотдачей, да и не просмотренной литературы практически не осталось. Он собрал книги, отнес их библиотекарю и, вернувшись за своим потертым кожаным портфелем, услышал рядом тихий голос:

– Извините, вы мне не поможете?

Александр повернулся – незнакомка тоже складывала книги в стопку, причем ноша получалась ей явно не по силам. Он пробежал взглядом по корешкам – сплошная историческая литература, что, учитывая профиль библиотеки, вовсе не удивительно.

– Вы студентка? – с видом человека, пытающегося из вежливости завести светскую беседу, поинтересовался он.

– Нет, я уже закончила университет, работаю в Археологическом институте, – простодушно, без тени высокомерия, свойственного научным работникам, ответила девушка.

– У вас в институте недостаточно книг? – Александр с иронией кивнул на внушительную стопку фолиантов.

– История – не просто моя профессия, – не приняв насмешливого тона, серьезно проговорила она. – В прошлом человечества есть все события, какие только можно вообразить и ответы на все вопросы, какие только можно придумать.

– Да? А я вот не нашел ответ на свой вопрос, – посетовал лейтенант.

– Это не значит, что ответа не существует, – парировала незнакомка. И участливо предложила:

– Может быть, я бы смогла вам помочь? Я хорошо ориентируюсь в самых разных исторических источниках.

Александр был готов на многое, чтобы провести побольше времени с этой девушкой, но раскрыть ей предмет своих изысканий не мог – все, что касалось его службы, не подлежало разглашению. Вежливо поблагодарив, он помог девушке отнести книги. Они вместе спустились по широкой мраморной лестнице к гардеробу и, одевшись, одновременно оказались на улице.

Была ранняя весна, не та томительно-прекрасная лукавая волшебница, воспетая поэтами, а промозглая и грязная московская весна с серым дождливым небом, обнажившимся повсюду мусором, лопнувшим асфальтом и скользкими обмылками снега на чавкающей под ногами болотистой земле.

– Давайте уже познакомимся, – видя, что девушка замешкалась на крыльце, предложил лейтенант, и первым представился: – Александр, можно Саша.

– Мария, можно Маша, – в рифму ответила девушка и засмеялась.

Следующим утром Александр, как и предполагалось, получил приказ изъять кинжал, прихватил необходимые бумаги и отправился в прокуратуру. Следователя не оказалось на месте. Подергав ручку кабинета, лейтенант в досаде решил выйти покурить. Возвращаясь, он увидел, как из той самой нужной ему двери, расположенной в самом конце длинного коридора, выходит незнакомый человек в длинном черном плаще, но не таком, как носили чекисты, а скорее похожем на архаичное одеяние времен Средневековья. Обрадовавшись, что кабинет открыт и, следовательно, его хозяин на месте, лейтенант заспешил вперед. Но что-то было не так. В царившем в коридоре полумраке идущий навстречу мужчина в плаще выглядел уж слишком неестественно. И самое главное – Александр разглядел то, что у загадочного посетителя было в руках. Незнакомец, не таясь, прямо на ходу разорвал плотный полиэтилен, достал оттуда знакомый лейтенанту кинжал, а сам пакет небрежно швырнул на пол. Александр, опешив от такой наглости, преградил мужчине дорогу и только собрался строго поинтересоваться, что происходит, как натолкнулся на пронзительный взгляд темных глаз.

Дальнейшие события, о которых Александр практически ничего не мог толком рассказать, чуть не стоили ему карьеры. Едва его взгляд встретился с глазами незнакомца, произошло нечто, что впоследствии он определил, как «полный паралич сознания». Прошедший специальное обучение и готовый к самым различным ситуациям лейтенант госбезопасности стоял соляным столбом и смотрел, как мужчина спокойно выходит на лестницу, унося с собой орудие убийства, главную улику совершенного преступления, загадочный кинжал, не описанный ни в одной книге, посвященной холодному оружию.

Получив строгий выговор «за халатное бездействие, недостойное советского офицера», Снежневский был в наказание временно определен в «топтуны» – осуществлять наружное наблюдение за подозрительными гражданами. Ничего не зная заранее об объекте слежки, он явился на смену другому агенту. Тот небрежно указал ему на девушку, регулярно встречавшуюся, или, по словам напарника, «крутившую роман» с иностранцем, находящимся в разработке КГБ.

Александр даже издали сразу узнал изящную фигурку и длинные светлые волосы. «Объектом» оказалась Мария, очаровательная сотрудница Археологического института, встреченная им накануне в Исторической библиотеке.

Мария, 1968 год

Ах, история! Самая неточная из всех неточных наук. Марию она привлекала с самого детства. Или истории, если хотите – ведь история человечества – это суть переплетение всех, даже мельчайших человеческих историй. Ее ум постоянно занимали картины прошлого. Размышлениям о будущем она уделяла гораздо меньше внимания, по крайней мере до тех пор, пока Ян не показал ей, что будущее – это то же самое прошлое, только как бы наоборот.

Даром Санктус игнис ей стали видения минувших событий – яркие, четкие, как будто кинохроники, только куда более масштабные и подробные. Проблема была лишь с датировками – она редко могла с точностью назвать год, век, а в некоторых случаях – даже тысячелетие. Впрочем, она вскоре поняла, что точная датировка событий – камень преткновения и предмет яростных споров для многих историков – не имеет большого значения. Функция времени в нашей реальности – лишь создание и поддержание иллюзии разделения, само по себе оно не существует.

Когда Мария собралась ехать в Москву, чтобы поступать в институт на исторический факультет, Нанна нахмурилась и мрачно произнесла:

– Деточка, ты должна остаться здесь.

– Нанна, я понимаю, ты не желаешь со мной расставаться, но я хочу изучать историю.

– Для этого не обязательно ехать в столицу, есть учебные заведения и гораздо ближе. А Москва – плохой город, темный.

Мария не понимала, почему старая лопарка20, никогда не покидавшая пределы Северного полярного круга, так настроена против столицы. Она с детства привыкла прислушиваться к словам няни, чья незатейливая мудрость была древней, как сама эта земля. Нанна была дочерью нойда – саамского шамана, и соплеменники почитали ее, как великую колдунью. Ее еще до революции девочкой привезли в город и отдали в услужение к местному барину, и Нанна вынянчила и вырастила сперва Егора – деда Марии, затем Степана – ее отца, а теперь и саму Марию. Никто точно не знал, сколько няньке лет, но по самым скромным подсчетам выходило, что не менее девяноста. Нанна так и выглядела – древней старухой, маленькой и морщинистой. Будучи невысокой, как и все саамы, с годами она словно еще усохла, став похожей на сказочную колдунью-гномиху. Но в этом тщедушном теле жил мощный и бесконечно мудрый дух, к которому прислушивались все в доме – даже ее воспитанник Степан Егорович, ставший к тому времени крупным партийным руководителем. Нанна говорила мало, цедя немногочисленные слова очень тихо, почти шепотом, и каждое из произнесенных слов глубоко западало в душу. Но сейчас Марии очень не хотелось соглашаться с любимой няней. Ей, семнадцатилетней, нигде не бывавшей кроме родного города и ближайших окрестностей, столица представлялась волшебным, сказочным миром, полным музыки, огней и новых впечатлений.

– Нанни, милая, ну почему он плохой? Там живут такие же люди, как и здесь. Но в Москве больше возможностей, там центр культуры.

– Плохой, – уперлась лопарка. – Духи давно покинули то место, и теперь оно лишено их защиты.

Мария, с раннего возраста привыкшая к разговорам про духов, представляла их этакими бесплотными сказочными существами, незримо присутствующими повсюду. Сейчас она недоумевала: как он могут покинуть такой чудесный город, каким ей виделась столица.

– Почему ты так говоришь? Разве могут духи покинуть людей? – только и спросила она.

– Не духи покинули людей, а люди забыли духов. Забыли все: кто они, откуда он родом, кто их предки. Когда о духах забывают, они уходят. И тогда люди теряют связь со своими корнями и друг с другом. Они становятся как будто сами по себе. И это плохо, потому что человек должен ощущать свое место в паутине жизни. Обособленность рождает эгоизм, а эгоизм – все остальные пороки.

Выговорив эту непривычно длинную тираду, старая лопарка немного помолчала, словно сомневаясь: стоит ли продолжать. А затем поразила девушку еще больше. Она сняла с шеи всегда висевший там амулет, погладила тонкой сморщенной рукой переплетение истершихся шнурков и принялась объяснять:

– Вот смотри. Ты сейчас здесь, – она ткнула сухим пальцем в плотный узел. – Перед тобой две большие дороги. Вот сюда, – палец скользнул по шнурку вниз и коснулся красной кисточки внизу, – или сюда, – и няня указала на тонкий каменный кружок в центре, на котором был вырезан рисунок, разглядеть который Марии никогда не удавалось – настолько он был затертым от времени.

– Я хочу сюда! – не задумываясь, воскликнула девушка, указав на кружок.

– Вот то-то и оно, – вздохнула Нанна. – Ты не знаешь, что там начертано, и эта тайна тебя манит. А может, привлекает то, что стоит за нею.

Произнеся эти непонятные слова, она повернулась и ушла в свою комнату, тем самым окончив разговор.

Расстроенная словами няни, Мария долго не ложилась спать. Ей хотелось поговорить с отцом, который прекрасно разбирался в обычаях и верованиях лопарей и мог доступно объяснить, что Нанна имела в виду, когда говорила, что духи покинули столицу и почему, говоря образным языком няни, не стоит выбирать неизвестный рисунок, а лучше предпочесть простую красивую кисточку. Лежа в кровати с книгой, она скользила глазами по строчкам, почти не улавливая смысла, и чутко прислушивалась к шорохам за дверью.

Наконец около полуночи в прихожей раздались характерные звуки, возвещавшие приход Степана Егоровича. Мария знала, что Нанна сейчас подаст ему поздний ужин. На кухне в ее доме никогда не ели, только готовили пищу, а накрывали стол всегда в самой просторной комнате, служившей одновременно гостиной и столовой. Пока отец ужинает, к нему нельзя подходить с разговорами, зато потом, когда он перейдет на диван с чашкой чая и газетой, наступит самое подходящее время для серьезной беседы. Выждав для верности полчаса, Мария вышла из своей комнаты и прошла по длинному темному коридору в сторону гостиной.

Но все получилось не так, как она рассчитывала. За дверью раздавались голоса: тихий полушепот Нанны и встревоженный бас Степана Егоровича. Мария не хотела разговаривать с отцом при Нанне, она решила вернуться в комнату и подождать еще немного, но, услышав свое имя, замерла и приникла к двери. Она знала, что поступает неправильно, однако не могла подчиниться голосу совести, поскольку почувствовала, что сейчас за этой дверью решается ее судьба. Она даже слегка приотворила створку, чтобы лучше расслышать слова няни.

– Степан, ты знаешь, что я оберегала ее с тех самых пор, как нашла младенцем на крыльце дома, – шипела Нанна, – ее нельзя никуда отпускать.

– Почему ты так уверена? – вопрошал отец.

– Мне было видение, – голос Нанны звучал еще тише, чем обычно и в этом жутком шепоте различались чужие, непривычные интонации.

– И что ты увидела? – голос отца звучал встревожено.

К видениям Нанны в семье относились более чем серьезно. Дочь шамана, она порой неожиданно уходила на два-три дня далеко в сопки, туда, где веками величественно стояли, обдуваемые недобрыми северными ветрами, таинственные сейды21, и проводила долгие часы в беседах с духами. Вернувшись, несколькими скупыми словами Нанна сообщала о грядущих событиях. Только благодаря ей богатая купеческая семья не была сметена революцией, не понесла потерь в наступившее затем страшное лихолетье, пережила времена голода тяжелые военные годы. Предвиденье Нанны хотя и не избавляло от предстоящих ужасов, но позволяло подготовиться к ним.

Мария удивилась словам Нанны, она, проводившая дома гораздо больше времени, чем отец, точно знала, что лопарка давно не покидала пределы города. И что это за слова «нашла младенцем на крыльце дома»? Она, Мария, что – подкидыш? Девушка затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова старой вещуньи.

– Если Мария уедет, ее ждет особая судьба. Сейчас еще можно все изменить, потом – нет.

– И чем так ужасна та особая судьба, что ты даже не хочешь о ней говорить? Что ее там ждет – смерть?

– Нет, она будет жива. Но то, с чем она встретится на этом пути, может оказаться хуже смерти.

– Что же это, Нанна?

Лопарка долго молчала, то ли обдумывая что-то, то ли подбирая слова. Привыкший к медлительности старой няни, Степан Егорович терпеливо ждал. Наконец лопарка снова заговорила:

– Я не знаю, как объяснить то, что я видела. Есть нечто, что сильнее духов. Первооснова всего, сердце мира. Но людям к нему нельзя приближаться. Оно манит ее, но если она подойдет слишком близко, то заплатит тем, что дороже жизни.

– Как я могу ей помочь?

– Не отпускай ее в столицу. Хотя… Ах, все бесполезно. Ты, Степушка, сердцем слаб, ты не сумеешь ее остановить, и защитить тоже не сможешь.

И, воздев руки и подняв морщинистое лицо вверх, словно обращаясь к кому-то другому, она едва слышно проговорила:

– Все, я сделала, что могла. Теперь я свободна.

Произнеся это, Нанна, как всегда, когда считала, что разговор окончен, резко вышла из гостиной, столкнувшись в дверях с не успевшей отпрянуть Марией. Няня сурово глянула на воспитанницу, но не остановилась, а отправилась в свою комнату. Отец ничего не заметил, и Мария решила не торопиться с разговором, тем более что беседа могла оказаться еще сложнее, чем предполагалось. Что, если окажется, что Степан Егорович и давно умершая мама – ее приемные родители?

На другой день, едва проснувшись, Мария ощутила: что-то не так. Проведя рукой по шее, она запуталась пальцами в переплетении шнурков и неловко вытащила из ворота ночной рубашки каменный диск. Это был амулет Нанны, с которым та прежде никогда не расставалась. Мария сразу поняла, что случилось нечто очень плохое.

Иван, 1993 год

Первое чувство, которое я ощутил, проснувшись в чужом доме, было страхом. Когда я открыл глаза, было еще темно. Воспоминания о вчерашнем дне пришли мгновенно, но, словно размытые сном, утратили прежнюю остроту.

Возвращаться после пережитого кошмара в свою пустую захламленную квартиру я вчера не захотел, а появиться у отца был еще не готов. Лучший друг после школы поступил в военное училище, и теперь нас разделяло более пятисот километров. А институтские приятели, по сути, оставались слишком малознакомыми людьми. Я решил поехать к Лене – однокурснице, вот уже пару месяцев считавшейся моей девушкой. Роман наш был красивым, но весьма поверхностным. В отношениях, внешне таких романтично – трогательных, было очень мало подлинной близости. Лена много и охотно говорила о себе, рассказывая длинные запутанные истории о своих предках, имевших отношение, как правило, к высшим слоям общества – в те годы это уже было модно. Я слушал, не вникая – желание постоянно подчеркивать свою исключительность в моих глазах было незначительным недостатком по сравнению с несомненной внешней привлекательностью и сексуальностью девушки. Лена была очень красива… О некоторых близких людях в своем повествовании я вынужден говорить исключительно в прошедшем времени. Вот и Лена – «была», поскольку мой необдуманный приход к ней в тот вечер повлек за собой цепь событий, ставших для нее роковыми.

Я уже не сомневался, что отправлюсь на поиски мамы в монастырь далекого северного города. Просторы Родины для меня были гораздо более неизведанными, чем, скажем, Европа, которую в последние годы я часто посещал с отцом, то и дело ездившим туда по загадочной служебной необходимости. Лена, как я полагал, могла восполнить пробелы в моих знаниях по географии родной страны. Или, скорее, я придумал себе такой предлог для вчерашней поездки к ней. После всего пережитого мне не хотелось оставаться одному, мне нужен был близкий человек, кто просто побыл бы рядом.

Лена сходу разрушила мою и без того слабую надежду на утешение и участие. После традиционного ехидного обмена приветствиями: «Привет, институтка и дочь камергера» – «Привет, примерный мальчик, сын чекиста», она, не заботясь более о соблюдении этикета, с грубоватой прямотой спросила:

– Зачем ты пришел сюда, на ночь глядя? Я же говорила тебе, что тетя не любит незваных гостей.

– Ах, странник я бездомный, всегда в желаньях скромный, сыскал себе приют…22,– начал я шутливо декламировать, хотя настроение было отнюдь не веселым.

– Ну, юноша, самовыражайтесь быстрее23, — сердито оборвала меня подруга.

– Может, ты меня все же впустишь в квартиру?

Девушка явно колебалась, не желая, видимо, чтобы даже часть нашего разговора стала достоянием, по слухам, не в меру любопытной тетки, у которой Лена жила.

– А на улице нельзя поговорить? Может, прогуляемся?

Я представил, что мне снова придется выйти на ледяной зимний ветер, и решительно замотал головой:

– Я сегодня уже нагулялся.

– Ну тогда поедем к тебе.

– Хорошо, поедем, – сдался я. – Только у меня не убрано после вчерашнего.

– Не убрано… – Лена сморщила изящный носик, должно быть, вспоминая тот разгром, который компания студентов накануне оставила в моей квартире. – Чем же ты сегодня весь день занимался?

– Я был у Серафимы, – зачем-то ляпнул я правду. Наверное, мне просто хотелось произнести имя моей любимой крестной.

Лена видела Серафиму всего один раз, мы ее встретили в одном из крупных московских магазинов, до которых моя девушка была большая охотница, а начисто лишенная интереса к современной моде крестная забежала случайно. Первая университетская красавица окинула взглядом ладную фигуру в ярком платье, пышные рыжие кудри, подхваченные пестрой лентой, и презрительно подняла брови. Серафима, как всегда приветливо улыбалась и радостно щебетала. Я смотрел на них и дивился. Крестная как минимум на пару десятков лет старше и далеко не так красива, как Лена, но выглядела она рядом с ней, как Солнце подле Луны. Яркая, теплая, нежная, она была в тысячу раз привлекательнее моей надменной спутницы. Надо ли говорить, что Лена мою крестную с той первой и последней встречи страстно невзлюбила. Вот и теперь она ядовито произнесла:

– У этой своей чокнутой рыжей тетки?

– Она умерла, – не в силах больше поддерживать привычную игру, упавшим голосом произнес я.

Лена вскинула брови:

– Как умерла?

– Ее убили. – Я уже жалел, что не сдержался, и что вообще пришел к Лене в этот вечер, и хотел было развернуться и уйти, когда вдруг услышал:

– Ладно, проходи. Сейчас все расскажешь, – одновременно с неприкрытым обывательским любопытством в ее глазах промелькнула тень сочувствия – или мне это показалось?

– Лен, я очень, просто нечеловечески устал. Уложи меня спать, пожалуйста, а утром поговорим.

Я не знаю, как Лена решила вопрос со своей родственницей, но спать она меня действительно уложила. Больше не заблуждаясь относительно ее чувств ко мне, я в тот момент предпочел бы оказаться как можно дальше, но мое тело, истощившее весь запас адреналина, вышло из подчинения и требовало немедленного покоя. Мне постелили на диване в небольшой проходной комнате, служащей в этом доме гостиной. Несмотря на выпавшие на мою долю переживания, я уснул почти мгновенно. Даже не предполагая, что принесет мне грядущий день…