Отель Гильберт. Книга вторая: Колледж бесконечности

КОЛЛЕДЖ БЕСКОНЕЧНОСТИ

Книга вторая цикла «Отель Гильберта»

«Самая опасная ложь - та, которую мы говорим себе. Особенно когда называем её правдой.»

- Элинор Айзен

Пролог.

Лондон - Оксфорд, октябрь 1925 года

В тот день, когда умерла его жена, Мартин Айзен находился в Скотленд-Ярде и спорил с инспектором Бейкером о том, можно ли считать отпечаток пальца на бутылке достаточной уликой для ареста.

Был вторник. Серый, дождливый, самый обыкновенный. За окном моросил октябрьский дождь - мелкий, въедливый, какой бывает только в Лондоне, когда осень уже перевалила за середину, а зима ещё не решила, наступать ей или подождать. Капли стучали по подоконнику, и этот звук - мерный, монотонный - был единственным, что нарушало тишину в кабинете.

Айзен курил трубку и смотрел на Бейкера. Тот держал в руках протокол допроса и хмурился.

- Отпечаток на бутылке - это не доказательство, - говорил Бейкер. - Он мог прикасаться к ней в любой момент. Они живут в одном доме.

- Он прикасался к ней в момент убийства, - ответил Айзен. - Отпечаток свежий. Он наложен поверх следа от горничной, которая протирала бутылку утром. Значит, он взял её после завтрака. А мышьяк, по заключению врача, был добавлен в чай именно после завтрака.

- Но это всё равно косвенная улика. Суд может не принять.

- Суд примет. - Айзен выпустил облако дыма. - Я дам показания. Ты дашь показания. Горничная даст показания. Этого достаточно.

Бейкер вздохнул и отложил протокол. Он знал, что спорить с Айзеном бесполезно. За те восемь месяцев, что прошли после дела в Йоркшире, бывший инспектор взялся за двадцать три расследования и раскрыл двадцать два. Одно - кража серебряного сервиза - осталось нераскрытым только потому, что сервиз, как выяснилось, никто не крал: леди, заявившая о пропаже, забыла, что сама отправила его в чистку. Айзен тогда выругался - длинно, по-полицейски, - и сказал, что эта леди отняла у него три дня жизни.

Двадцать два раскрытых дела за восемь месяцев. Это был рекорд. Газеты снова писали о нём. «Таймс» назвала его «лучшим частным детективом Англии». «Дейли Телеграф» - «человеком, который не ошибается дважды». Клиенты стояли в очереди. У него больше не было недостатка в деньгах. У него не было недостатка ни в чём - кроме времени. И кроме желания возвращаться домой.

Дом. Это было громкое слово для квартиры на Грейт-Ормонд-стрит. Три комнаты, герань на подоконнике, фотография Элинор на каминной полке - старая, ещё со дня помолвки. Он не убрал её, когда они разъехались. Просто перестал замечать. Как перестают замечать трещину на потолке или скрип половицы.

Элинор жила в Хэмпстеде - в их общем доме, который теперь был только её. Они не виделись месяцами. Иногда она звонила - спросить о счетах или о том, не нужны ли ему какие-то вещи из старого гардероба. Голос у неё был спокойным, ровным, как у человека, который научился жить без иллюзий. Айзен отвечал коротко, по делу. Он не умел говорить с ней после всего, что случилось. После дела Фэрроу. После того, как он сломался, а она - нет.

Он не знал, что она чувствовала. Он не спрашивал.

В тот вторник, около четырёх часов пополудни, в дверь кабинета постучали. Бейкер поднял голову. Вошёл констебль - молодой, бледный, с таким лицом, будто он только что увидел призрака.

- Инспектор Бейкер, сэр, - сказал он. - Телефонограмма из Хэмпстеда. Там… там тело. Женщина. В доме на Черч-роу.

- Что за женщина? - спросил Бейкер, вставая.

Констебль посмотрел на Айзена. Затем на Бейкера. Затем снова на Айзена.

- Элинор Айзен, сэр, - сказал он тихо. - Жена инспектора Айзена.

В кабинете стало тихо. Дождь за окном продолжал стучать по подоконнику - мерно, монотонно, как часы. Айзен не шелохнулся. Трубка в его руке дымилась, но он не подносил её к губам.

- Мартин, - сказал Бейкер. - Мартин, ты слышишь?

Айзен слышал. Он слышал каждое слово. Но они доходили до него как сквозь толщу воды - медленно, искажённо, приглушённо. Он встал, положил трубку в пепельницу и взял пальто.

- Я поеду с тобой, - сказал Бейкер.

- Нет. Я сам.

- Мартин…

- Я сам, - повторил Айзен, и его голос был таким же ровным, как всегда. Но что-то в нём заставило Бейкера отступить.

Айзен вышел из кабинета, спустился по лестнице, миновал вестибюль и оказался на улице. Дождь ударил в лицо - холодный, отрезвляющий. Он поднял воротник пальто, остановил такси и назвал адрес. Больше он не сказал ни слова за всю дорогу.

Дом в Хэмпстеде был старым, кирпичным, с чёрной входной дверью и медным молотком в форме львиной головы. Они купили его пятнадцать лет назад - молодые, счастливые, полные надежд. Элинор сажала розы в саду. Айзен чинил крышу. Они пили чай на веранде и строили планы.

Теперь розы завяли. Крыша протекала. А веранда была заколочена.

Айзен вышел из такси и постоял у калитки, глядя на дом. У дверей уже стоял полицейский автомобиль. Двое констеблей в плащах переминались с ноги на ногу у крыльца. Сержант, которого Айзен не знал, что-то записывал в блокнот.

Он вошёл. Его пропустили - его знали. Кто-то сказал: «Соболезную, сэр». Кто-то ещё - «Мы пока ничего не трогали». Айзен не отвечал.

Гостиная. Рояль у окна. Элинор сидела за ним, откинувшись на спинку стула. Глаза закрыты. Лицо спокойно - почти умиротворённо. На ней было серое платье, которое он помнил: она надевала его на их десятую годовщину. Сто лет назад. В другую жизнь.

На шее - тонкая красная линия. След от удавки. Такой же след он видел на шее Артура Блэквуда-старшего, когда нашёл его тело в номере леди Эвелин в Йоркшире.

Айзен стоял и смотрел на жену. Он не плакал. Он не кричал. Он просто стоял и смотрел. А потом он опустил взгляд на клавиши рояля.

На клавише «до» лежал шахматный конь. Маленький, чёрный, деревянный. Не из дорогого набора - такие продают в газетных киосках за пенни. Но он был поставлен сюда намеренно. Кем-то, кто знал, что Айзен увидит его.

Ход конём. Непредсказуемый ход. Ход, который ломает все стратегии.

Айзен взял фигуру, повертел в пальцах и убрал в карман. Затем обернулся к сержанту.

- Кто нашёл её?

- Горничная, сэр. Она приходит раз в неделю. Пришла сегодня утром, увидела…

- Кто-то ещё был в доме?

- Нет. Дверь была заперта. Окна целы. Никаких следов взлома.

- Запертая комната, - тихо произнёс Айзен.

- Простите, сэр?

- Ничего. - Он ещё раз посмотрел на жену. - Продолжайте работу.

Он вышел из дома и остановился на крыльце. Дождь кончился. Небо над Лондоном было серым, как старая простыня. Где-то вдали гудел автомобиль.

Элинор мертва. Убита. И убийца оставил ему знак.

Игра началась.

Томас Грейвз стоял у ворот колледжа Бесконечности и смотрел на старинное здание из серого оксфордского камня. Он поступил сюда месяц назад - в сентябре. Приёмные экзамены сдал ещё в июне. В августе получил письмо о зачислении. Айзен тогда хмыкнул и сказал: «Поздравляю. Не подведите их». Это была самая тёплая похвала, которую Том когда-либо от него слышал.

Он подвёл. Потому что сейчас, в середине октября, когда занятия шли уже полным ходом, он стоял у ворот и не знал, возвращаться ли ему в Оксфорд или ехать в Лондон.

Весть о смерти Элинор дошла до него вчера вечером. Он узнал от брата Генри, который работал в «Ивнинг Стандард» и всегда узнавал новости первым. «Томми, - сказал Генри по телефону, - ты лучше сядь». Том сел. Выслушал. Положил трубку. И всю ночь просидел без сна, глядя в потолок.

Элинор. Жена Айзена. Женщина, которую он видел всего несколько раз, но которая почему-то всегда казалась ему печальной. Она была добра к нему. Однажды, когда Айзен был в отъезде, она пригласила Тома на чай - настоящий чай, с печеньем и разговорами о книгах. Она спрашивала, как ему работается с инспектором. Смеялась, когда Том рассказывал о своих промахах. И сказала тогда: «Вы хороший человек, Томас. Не дайте Мартину испортить вас».

Теперь её нет.

Том сжал ручку чемодана и принял решение. Он развернулся и пошёл к станции. Занятия подождут. Колледж подождёт. Айзен не должен быть один.

Через четыре часа он уже стоял на пороге квартиры на Грейт-Ормонд-стрит и стучал в дверь.

Айзен открыл не сразу. Он был в рубашке, без пиджака, с потухшей трубкой в руке. Его глаза были красными - то ли от дыма, то ли от бессонницы. Он посмотрел на Тома долгим взглядом, в котором не было ни удивления, ни радости, ни раздражения. Только пустота.

- Мистер Грейвз, - сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. - Вы должны быть в Оксфорде.

- Я был в Оксфорде, сэр. Теперь я здесь.

- Зачем?

- Потому что вы не должны быть один.

Айзен посмотрел на него долгим взглядом. Затем отступил в сторону.

- Заходите. И закройте дверь.

Том вошёл. Квартира была такой же, как всегда, - и одновременно другой. Книги на полках, герань на подоконнике, фотография Элинор на каминной полке - старая, со дня помолвки, где она улыбалась, а Айзен смотрел куда-то в сторону. Но теперь всё было покрыто тонким слоем пыли. Чашка с недопитым чаем стояла на столе - чай давно остыл, и на поверхности плавала чаинка. Трубка лежала на каминной полке, рядом с фотографией, - холодная, незажжённая. Окно было закрыто, и в комнате стоял тяжёлый, спёртый воздух, как в помещении, которое не проветривали несколько дней.

На столе, рядом с чашкой, лежала шахматная фигура. Чёрный конь. Маленький, деревянный, с облупившейся краской.

Том замер. Он узнал эту фигуру.

- Откуда он у вас? - спросил он.

Айзен подошёл к столу, взял коня и повертел в пальцах.

- Из Хэмпстеда. Из нашего дома. Он лежал на рояле. На клавише «до». - Он помолчал. - Кто-то оставил его там. Рядом с ней.

- Это конь из моего колледжа, - сказал Том.

Айзен поднял глаза.

- Что?

- Из колледжа Бесконечности. Там, в гостиной, стоит шахматная доска. Кто-то играет на ней по ночам. А неделю назад чёрный конь исчез. Я искал его - под столами, под креслами, везде. Его не было. А теперь он здесь.

Айзен долго смотрел на фигуру. Затем поставил её на стол - медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла.

- Расскажите мне, - сказал он. - Всё. С самого начала.

Глава 1. Студент

Оксфорд встретил Томаса Грейвза запахом старых книг и мокрого камня.

Он вышел с вокзала в первый понедельник сентября, когда лето ещё цеплялось за шпили и башни, а осень только начинала подкрадываться - рыжими пятнами на листьях каштанов, холодком по утрам, ранними сумерками. Солнце стояло высоко, но свет его был уже не летним - мягким, золотистым, как на старых голландских картинах. Том замер на ступенях вокзала, держа в одной руке потрёпанный чемодан, перевязанный бечёвкой, а в другой - томик Данте в зелёном переплёте, и смотрел на город, который должен был стать его домом на ближайшие три года.

Он никогда не видел ничего подобного. Лондон был огромным, дымным, оглушительным - городом, который никогда не спал и никогда не замолкал. Оксфорд был другим. Он был тихим, как церковь в будний день. Древние стены из серого известняка, увитые плющом, который темнел от времени. Шпили, пронзавшие небо. Мосты через реку, по которым медленно проплывали плоскодонки. Студенты в чёрных мантиях, спешащие по булыжным мостовым с книгами под мышкой. Профессора в смешных шапочках с кисточками. Велосипедисты, звонящие в звонки. Всё это было похоже на ожившую гравюру из книги, которую Том читал в детстве.

- Молодой человек, - окликнул его носильщик, пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, - вы идёте или будете стоять до Рождества?

Том вздрогнул, пробормотал извинения и двинулся вперёд. Он знал дорогу - изучил план города ещё в Лондоне, просиживая вечера в читальном зале Британского музея. Колледж Бесконечности находился в северной части города, за рекой Червелл, в стороне от туристических маршрутов и открыточных видов. Это был один из новых колледжей - основанный в 1856 году, - но построенный в стиле старых, с готическими арками и горгульями на карнизах. Том выбрал его не случайно, хотя в приёмной комиссии ему сказали, что конкурс был «значительным». Здесь читали математику так, как нигде в Англии: не как набор формул для инженеров и бухгалтеров, а как философию. Как способ понять реальность. Как язык, на котором говорит Вселенная.

Именно так говорил Айзен в той лекции 1924 года, с которой всё началось. Именно так он говорил Тому в их долгих беседах в прокуренной библиотеке на Грейт-Ормонд-стрит. «Математика - это не просто цифры, мистер Грейвз. Это способ мышления. Это умение видеть структуру там, где другие видят хаос. Это искусство находить истину, когда она спрятана за шумом». Том запомнил это наизусть. И когда пришло время выбирать университет, он выбрал колледж Бесконечности - потому что больше нигде в Англии не преподавали математику как философию.

Он прошёл по Хай-стрит, главной улице Оксфорда, мимо книжных лавок с витринами, заставленными фолиантами в кожаных переплётах, мимо кафе, из которых пахло кофе и свежей выпечкой, мимо магазина «Блэквелл», в который он пообещал себе зайти при первой же возможности, мимо Шелдонского театра с его знаменитым куполом, мимо Бодлианской библиотеки, один вид которой заставил его сердце биться быстрее. Он свернул к мосту Магдалины, и здесь город изменился. Туристы исчезли. Улицы стали у́же, тише. Каштаны нависали над мостовой, роняя первые жёлтые листья. Река Червелл блестела в солнечном свете, и по ней скользили плоскодонки - студенты в соломенных шляпах лениво гребли, а девушки в светлых платьях смеялись и махали им с берега.

За мостом начинался другой Оксфорд - почти сельский, с лугами и садами. Здесь, в тени старых каштанов и дубов, и стоял колледж Бесконечности.

Ворота были коваными, с изображением змеи, кусающей свой хвост, - Уроборос, символ бесконечности. Том остановился перед ними и глубоко вздохнул. Где-то за этими стенами была его будущая жизнь. Его новые друзья. Его новые учителя. Его новые загадки.

Он поправил галстук, одёрнул пиджак и шагнул внутрь.

Внутренний двор колледжа был квадратным, как в любом уважающем себя оксфордском колледже, но на этом сходство с традиционной архитектурой заканчивалось. Газон в центре двора был выстрижен не ровным прямоугольником, а спиралью - Архимедовой спиралью, как позже узнал Том, - которая закручивалась к фонтану в центре. Фонтан был каменным, с чашей в форме ленты Мёбиуса: вода текла по её поверхности, переворачиваясь и возвращаясь к началу, и казалось, что она никогда не падает вниз. Вокруг фонтана стояли каменные скамьи, и на спинке каждой была высечена математическая формула. Том разглядел теорему Пифагора, уравнение Эйлера, тождество Гаусса.

Над входом в главное здание висела дубовая вывеска с надписью: «Collegium Infinitatis». Колледж Бесконечности. А ниже, более мелкими буквами, вырезанными с каллиграфической точностью: «Ad Aeternitatem Per Mathematicam». К вечности через математику.

- Впечатляет, правда? - раздался голос за спиной.

Том обернулся. Перед ним стоял юноша примерно его возраста - высокий, темноволосый, с острыми, почти аристократическими чертами лица и насмешливым взглядом карих глаз. Одет он был в дорогой твидовый пиджак бутылочного цвета, который сидел на нём так, как сидит одежда только у тех, кто носит её с рождения. В одной руке он держал трубку - точь-в-точь такую, как у Айзена, но новую, с ещё не обкуренным мундштуком, - а в другой - потрёпанный томик в мягкой обложке. Том успел разглядеть название: «Логико-философский трактат» Людвига Витгенштейна. Это было неожиданно. Витгенштейн был сложным, авангардным философом, которого мало кто читал даже в академических кругах.

- Ты, должно быть, первокурсник, - продолжил юноша. - У тебя вид человека, который ещё не понял, куда попал, но уже чувствует, что попал куда-то не туда.

- Томас Грейвз, - сказал Том, протягивая руку.

- Себастьян Моэм-Райт. - Рукопожатие было крепким, уверенным. - Не обращай внимания на фамилию. Мой отец - тот самый Моэм-Райт, текстильные фабрики, Манчестер, все дела. Но я не собираюсь торговать тряпками. Я собираюсь стать математиком. Или философом. Или кем-то, кто не имеет дела с тряпками.

- Ты читаешь Витгенштейна? - спросил Том, кивая на книгу.

- Пытаюсь. - Себастьян усмехнулся. - «О чём невозможно говорить, о том следует молчать». Отличный совет. Жаль, что он сам ему не следовал - написал ещё две книги после этой. - Он сунул томик под мышку. - Ты уже знаешь, где твоя комната?

- Восточное крыло, кажется. Второй этаж.

- Отлично. Я в западном. У меня вид на реку. У тебя, скорее всего, вид на стену. Но не расстраивайся - стена здесь историческая. Ей лет триста, и на ней, говорят, до сих пор видны следы от пуль. Здесь в Гражданскую войну стояли роялисты.

- Ты много знаешь об этом месте, - заметил Том.

- Я приехал на неделю раньше. Изучал. - Себастьян понизил голос. - И знаешь, что я выяснил? Этот колледж называют «Отелем Гильберта».

Том замер. Сердце пропустило удар.

- Почему? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Местная шутка. Говорят, что здесь всегда есть место для ещё одного студента, даже если все комнаты заняты. Как в том парадоксе - помнишь? - с бесконечным отелем. - Себастьян затянулся трубкой, но она погасла, и он с досадой посмотрел на неё. - Но это не просто шутка. Здесь действительно странно. Фонтан в виде ленты Мёбиуса ты уже видел. В библиотеке есть дверь без номера. В часовне - витраж, изображающий не святого, а уравнение Эйлера. А декан, говорят, пишет книгу, которую никто не видел, но о которой все говорят. Что-то о природе бесконечности.

Том слушал, и внутри у него росло знакомое чувство - смесь любопытства и тревоги. Дверь без номера. Комната, которой нет. Бесконечность. Всё это он уже слышал. Всё это он уже видел.

- Ты в порядке? - спросил Себастьян. - Ты побледнел.

- Нет, ничего. Просто устал с дороги.

- Ну, тогда иди, распаковывай вещи. Увидимся на ужине. - Себастьян хлопнул его по плечу и ушёл, насвистывая что-то из Сен-Санса.

Том остался стоять у фонтана. Он смотрел, как вода течёт по ленте Мёбиуса - бесконечно, без начала и конца, - и думал о том, что прошлое не отпускает его. Что бы он ни делал, куда бы ни поехал, «Отель Гильберт» следовал за ним.

Комната Тома находилась в восточном крыле, на втором этаже. Она была маленькой, но уютной: кровать под балдахином, письменный стол у окна, книжная полка, небольшой камин с чугунной решёткой, на которой кто-то выгравировал формулу - Том не сразу узнал её, но потом понял: это был бином Ньютона. Окно выходило во внутренний двор - к счастью, не на стену, а на спиральный газон и фонтан. Солнце заливало комнату золотистым светом, и в этом свете плавали пылинки, как крошечные планеты в миниатюрной вселенной.

Он распаковал вещи. Рубашки - мать купила три новые, специально для Оксфорда, и он до сих пор чувствовал запах крахмала. Брюки, свитер, носки - на этот раз парные, он специально проверил. Книги. Данте - том, подаренный Айзеном. Бёртон. «Principia Mathematica» Рассела и Уайтхеда в трёх томах - он купил их на последние деньги, потому что Айзен сказал, что это «основа всего», и Том верил ему. Несколько детективных романов - Конан Дойл, Эдгар По, Уилки Коллинз - для отдыха. И маленький, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте, который он называл «дневником наблюдений» и в который записывал всё, что казалось ему интересным.

На дне чемодана лежала старая жестянка из-под леденцов. Когда-то в ней хранились монеты - те, что он копил на билет на лекцию в Королевское общество. Теперь она была пуста, но Том не мог её выбросить. Он поставил её на каминную полку - как напоминание. О том, с чего всё началось.

Рядом с жестянкой он поставил маленький засушенный цветок вереска. Тот самый, что он нашёл на пустошах Йоркшира, когда они с Айзеном покидали отель «Гильберт». Фиолетовые лепестки поблёкли, но всё ещё хранили слабый, едва уловимый запах. Том хранил его как талисман.

Он сел на кровать и оглядел комнату. Его комната. Его новый дом. Всё здесь было чужим, незнакомым, но в этом была своя прелесть. Никто не знал его здесь. Никто не знал, что он - тот самый Томас Грейвз, который помог Мартину Айзену раскрыть дело в Йоркшире. Здесь он был просто первокурсником. Просто студентом. Просто Томом.

В дверь постучали - три быстрых, энергичных удара. Том встал и открыл. На пороге стоял Себастьян, всё с той же погасшей трубкой в руке.

- Ты ещё не готов? Ужин через пятнадцать минут. Столовая в западном крыле. Если заблудишься - иди на запах. Сегодня подают рыбу. Здесь всегда подают рыбу по понедельникам. Это традиция. Не спрашивай, почему.

- Я почти готов. - Том схватил пиджак.

- И захвати свою книгу. - Себастьян кивнул на Данте. - На ужине принято читать. Не вслух, конечно. Просто держать перед собой. Чтобы показать, что ты интеллектуал.

- Ты серьёзно?

- Нет. - Себастьян усмехнулся. - Но ты всё равно захвати. Данте - это хороший выбор. Вызывает уважение. Увидимся внизу.

Он исчез за дверью. Том надел пиджак, поправил воротник и вышел в коридор.

Столовая колледжа Бесконечности была огромной - больше, чем можно было ожидать от сравнительно небольшого учебного заведения. Высокие сводчатые потолки, стрельчатые окна с витражами, длинные дубовые столы, способные вместить сотню человек. Стены украшали портреты великих математиков: Ньютон с яблоком в руке, Лейбниц в парике, Эйлер с добрыми, чуть усталыми глазами, Гаусс в профиль, Давид Гильберт - суровый, торжественный, с усами, как у моржа. Том задержал взгляд на портрете Гильберта. Август, владелец отеля в Йоркшире, был другим - мягче, тише, с вечной полуулыбкой, за которой пряталась тайна. Давид смотрел с портрета прямо и требовательно, как человек, который посвятил жизнь поиску истины и не терпел компромиссов.

Студенты сидели за длинными столами, разделённые по годам обучения. Первокурсники - ближе к входу, старшекурсники - в глубине зала, ближе к возвышению, где стоял профессорский стол. Том нашёл место среди первокурсников. Себастьян уже сидел там и оживлённо беседовал с соседом - худощавым, бледным юношей в очках, который, казалось, не слушал его, а читал книгу, лежавшую на коленях.

- Это Артур, - представил Себастьян. - Артур Уэллсли. Не родственник герцога, к сожалению. Зато гений. Он уже решил задачу, которую нам задали на первой лекции, за пятнадцать минут.

- За десять, - поправил Артур, не поднимая глаз от книги.

- За десять. И он скромен. Это раздражает.

Том улыбнулся и пожал Артуру руку. Тот ответил вялым, почти незаметным пожатием и снова уткнулся в книгу. Том заглянул через плечо - это был не учебник, а томик стихов. «Песни Невинности и Опыта» Уильяма Блейка. Странный выбор для математика. Но, возможно, именно в этом и был смысл.

- Артур у нас поэт в душе, - пояснил Себастьян, перехватив взгляд Тома. - Он считает, что математика и поэзия - это одно и то же. И то, и другое - поиск структуры в хаосе.

- Это не моя мысль, - сказал Артур, переворачивая страницу. - Это мысль Гёльдерлина. «То, что остаётся, учреждают поэты». Но математики тоже учреждают. Просто их язык - не слова, а числа.

За профессорским столом сидели преподаватели - человек десять, в чёрных мантиях и шапочках. Том узнал профессора Лэнга - тот сидел с краю и что-то записывал в блокнот. Рядом с ним сидела женщина - единственная за профессорским столом, - лет сорока, с тёмными волосами, убранными в строгий пучок, и острым, внимательным взглядом. Она была одета не в мантию, а в строгий тёмно-синий костюм, и держалась с уверенностью человека, который привык, что его слушают.