Отель Гильберт. Книга вторая: Колледж бесконечности

Глава 4. Ход конём

Поезд прибыл на вокзал Кингс-Кросс в четверть пятого пополудни. Томас Грейвз вышел на платформу, держа в одной руке чемодан, а в другой - потрёпанный томик Данте, который он теперь повсюду носил с собой, как талисман. Лондон встретил его дождём - мелким, октябрьским, тем самым, что моросит без конца, превращая улицы в серые зеркала, а прохожих - в тени под зонтами. Пахло угольным дымом, мокрым асфальтом и жареными каштанами - этот запах Том помнил с детства, когда отец водил их с братьями на рождественскую ярмарку на Лестер-сквер.

Но в этот раз он не замечал ни дождя, ни запахов. Он шёл сквозь толпу, не видя лиц, не слыша голосов. В его голове билась одна мысль - короткая, как телеграмма, которую он получил три дня назад: «Элинор Айзен мертва. Приезжай».

Он узнал об этом от брата. Генри позвонил ему в колледж вечером пятнадцатого октября - голос его был странным, слишком ровным, как у человека, который пытается сдержать эмоции. «Томми, - сказал он, - ты лучше сядь». Том сел. Выслушал. Положил трубку. И всю ночь просидел без сна, глядя в потолок.

На следующий день он попытался уехать, но поезда не ходили - какой-то сбой на линии, технические работы. Он ждал сутки, двое, трое - и наконец, утром восемнадцатого, сел на первый же поезд до Лондона.

Теперь он стоял на платформе Кингс-Кросс, сжимая в руке чемодан, и не знал, куда идти. К Айзену? В Хэмпстед? В Скотленд-Ярд? Он не знал, где сейчас учитель. Он не знал, что делать.

Он взял такси до Грейт-Ормонд-стрит. Если Айзен где-то и был, то, скорее всего, там. В своей квартире. В своём убежище. Со своей трубкой и своей тишиной.

Улица встретила его привычной серостью. Дом номер семнадцать - тот же, что и всегда: облупившаяся краска на двери, герань на подоконнике второго этажа, мусорный бак у крыльца. Том поднялся по лестнице, стараясь не наступать на третью ступеньку - она скрипела, - и постучал в дверь.

Никто не ответил.

Он постучал снова - громче.

Тишина.

Он уже собирался развернуться и уйти, когда дверь открылась. На пороге стоял Мартин Айзен. Том едва узнал его.

На учителе была та же рубашка, что и три дня назад, - мятая, с расстёгнутым воротником. Волосы, обычно зачёсанные назад, свисали неопрятными прядями. Глаза - красные, воспалённые - смотрели куда-то мимо Тома, в пустоту коридора. Он был без трубки. Это было самое страшное. Айзен без трубки - как часы без маятника.

- Мистер Грейвз, - сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. - Вы должны быть в Оксфорде.

- Я был в Оксфорде, сэр. Теперь я здесь.

- Зачем?

- Потому что вы не должны быть один.

Айзен посмотрел на него долгим взглядом. Затем отступил в сторону.

- Заходите. И закройте дверь.

Том вошёл. Квартира была такой же, как всегда, - и одновременно другой. Книги на полках, герань на подоконнике, фотография Элинор на каминной полке - старая, со дня помолвки, где она улыбалась, а Айзен смотрел куда-то в сторону. Но теперь всё было покрыто тонким слоем пыли. Чашка с недопитым чаем стояла на столе - чай давно остыл, и на поверхности плавала чаинка. Трубка лежала на каминной полке, рядом с фотографией, - холодная, незажжённая. Окно было закрыто, и в комнате стоял тяжёлый, спёртый воздух, как в помещении, которое не проветривали несколько дней.

На столе, рядом с чашкой, лежала шахматная фигура. Чёрный конь. Маленький, деревянный, с облупившейся краской.

Том замер. Он узнал эту фигуру. Не мог не узнать.

- Откуда он у вас? - спросил он.

Айзен подошёл к столу, взял коня и повертел в пальцах.

- Из Хэмпстеда. Из нашего дома. Он лежал на рояле. На клавише «до». - Он помолчал. - Кто-то оставил его там. Рядом с ней.

- Это конь из моего колледжа, - сказал Том.

Айзен поднял глаза.

- Что?

- Из колледжа Бесконечности. Там, в гостиной, стоит шахматная доска. Кто-то играет на ней по ночам. А неделю назад чёрный конь исчез. Я искал его - под столами, под креслами, везде. Его не было. А теперь он здесь.

Айзен долго смотрел на фигуру. Затем поставил её на стол - медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла.

- Расскажите мне, - сказал он. - Всё. С самого начала.

Том рассказывал долго. Он начал с того дня, когда приехал в Оксфорд, - с фонтана в виде ленты Мёбиуса, с вывески «Collegium Infinitatis», с первой встречи с Себастьяном, который стоял во дворе с трубкой и томиком Витгенштейна. Он рассказал о своей комнате в восточном крыле, о спиральном газоне, о каменных скамьях с высеченными формулами, о часовне с витражом, на котором вместо распятия было уравнение Эйлера. Он рассказал о лекциях - о профессоре Лэнге, который говорил о парадоксе Гильберта и испугался, когда Том спросил, можно ли применить этот парадокс на практике. О профессоре Уинтерботтом, которая вела теорию игр и говорила о дилемме заключённого с такой страстью, словно сама была одним из узников. О декане, который почти не появлялся, но чьё присутствие ощущалось повсюду - в переставленных лампах, в исчезнувших книгах, в шёпоте студентов.

И о шахматной доске. О том, как фигуры двигались каждую ночь. О партии, которая разворачивалась медленно, как вскрытие. О чёрном коне, который однажды утром просто исчез.

Айзен слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов. Он просто сидел в своём кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на коня, стоявшего на столе между ними. Когда Том закончил, Айзен долго молчал. Затем взял трубку - машинально, по привычке, - но не закурил.

- Колледж Бесконечности, - произнёс он наконец. - Она помогала вам туда поступить. Элинор. Она написала рекомендательное письмо.

- Да, сэр. Я знаю. Я думал, что это просто жест. Она была добра ко мне.

- Она была математиком, - сказал Айзен. - До того как мы поженились. Она училась в Гёттингене. У Давида Гильберта. - Он помолчал. - Я знал это. Она рассказывала мне, когда мы только познакомились. Она говорила о бесконечности, о парадоксах, о множествах, которые содержат сами себя. Я слушал, но не слышал. Я был молодым констеблем, меня интересовали отпечатки пальцев и следы обуви, а не теория множеств. - Он горько усмехнулся. - Она пыталась говорить со мной о своей работе. А я отвечал: «Да, дорогая, конечно», - и возвращался к своим делам. Я думал, что математика - это её хобби. Как рояль. Как садоводство.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Серый, бесконечный.

- Она была членом Общества, - продолжил он. - Того самого, о котором писал Майкл Торн в своём дневнике. Того, которое построило отель «Гильберт» в Йоркшире. Леди Эвелин была одной из них. И Элинор - тоже. - Он повернулся к Тому. - Я узнал это только сейчас. Из её бумаг. Она хранила их в шкатулке, которую я никогда не открывал. Там были письма, записи, формулы. И список. Список людей, которые состояли в Обществе. Там было тринадцать имён. Тринадцать.

- Кто они? - спросил Том.

- Некоторых я не знаю. Но одно имя вам знакомо. - Айзен взял со стола лист бумаги и протянул Тому. - Смотрите.

Том взял лист. Это была копия - Айзен, видимо, переписал его от руки. Список из тринадцати фамилий, написанных аккуратным, каллиграфическим почерком. Некоторые были зачёркнуты - видимо, умерли или вышли из игры. Другие были обведены кружком - видимо, действующие члены.

И среди них - фамилия, которую Том видел каждый день на табличке у входа в аудиторию.

«Уинтроп. Маркус. Колледж Бесконечности, Оксфорд».

- Декан, - прошептал Том. - Декан колледжа - член Общества?

- Да. И не просто член. - Айзен указал на другую фамилию, обведённую дважды. - Смотрите. «Уинтроп. Элинор». Она была одной из них. Она сменила фамилию, когда вышла за меня, но в Обществе её знали под девичьей.

Том почувствовал, как кровь отливает от лица. Элинор Айзен - член тайного Общества, которое строило отели-ловушки. Женщина, которая приглашала его на чай и говорила о книгах. Которая улыбалась ему и советовала не дать Айзену испортить его.

- Значит, она знала, - сказал он. - Она знала об отеле «Гильберт». О леди Эвелин. Обо всём.

- Знала. - Айзен вернулся в кресло. - И, возможно, знала убийцу.

Они просидели до полуночи. Айзен рассказывал - медленно, с паузами, как человек, который собирает разбитую вазу и боится порезаться об осколки. Он рассказывал о том, как нашёл шкатулку в спальне Элинор - на следующий день после её смерти. О том, как открыл её (ключ лежал в шкатулке для рукоделия, о существовании которой он даже не подозревал). О том, как читал её записи всю ночь, и каждая страница была ударом.

Элинор была не просто членом Общества. Она была одним из его основателей. Она, Генри Уинтроп и ещё один человек - имя было зачёркнуто так густо, что невозможно разобрать, - создали его в Гёттингене, в 1905 году. Они верили, что реальность можно изменить математически. Что людей можно вычитать и прибавлять. Что мир - это уравнение, которое можно переписать.

- Но она отошла от дел, - сказал Айзен. - Когда вышла за меня. Она думала, что сможет оставить это в прошлом. Но прошлое не отпускает. Оно никогда не отпускает.

- Почему её убили? - спросил Том. - Если она отошла от дел?

- Я не знаю. Но я знаю, что этот конь, - он указал на фигуру, - оставлен не случайно. Кто-то хотел, чтобы я увидел его. Кто-то хотел, чтобы я узнал о колледже. Кто-то хотел, чтобы я начал расследование.

- Но зачем? Зачем убийце привлекать внимание?

- Это хороший вопрос. - Айзен наконец закурил трубку. Табак был сухим, но он всё равно затянулся. - Возможно, убийца хочет, чтобы я нашёл его. Возможно, это часть игры.

- Игры?

- Да. Теория игр, мистер Грейвз. Дилемма заключённого. Минимакс. Блеф. Кто-то играет со мной. Кто-то, кто знает, что я буду делать каждый следующий ход. - Он выпустил облако дыма. - И этот кто-то находится в вашем колледже.

Том вспомнил слова профессора Уинтерботтом: «Игра, в которую вас пригласили, - не на жизнь, а на смерть». Тогда он не понял их до конца. Теперь - понял.

- Что мы будем делать? - спросил он.

- Мы поедем в Оксфорд. - Айзен встал. - Вы, я и Бейкер. Завтра утром. Мы должны допросить декана. Должны узнать, кто ещё из профессоров состоит в Обществе. Должны понять, почему убили Элинор. - Он посмотрел на Тома. - Вы готовы?

- Да, сэр.

- Тогда идите спать. Завтра будет долгий день.

Том встал, но у двери задержался.

- Сэр, - сказал он, - я должен вам кое-что сказать. Там, в колледже, есть ещё кое-что странное. Шахматная партия. Она продолжается. Кто-то играет каждую ночь. И я не знаю, кто.

Айзен затянулся трубкой.

- Значит, завтра мы это узнаем.

Утро началось с дождя. Он барабанил по подоконнику с монотонной настойчивостью, и в этом звуке было что-то гипнотическое, усыпляющее. Том проснулся на диване в гостиной Айзена - учитель настоял, чтобы он остался на ночь, - и несколько минут лежал, глядя в потолок и слушая дождь. По потолку, от угла к центру, тянулась тонкая трещина - он заметил её ещё в первый свой визит, но сейчас она показалась ему похожей на шахматную диагональ. Он отвёл взгляд и сел, спустив ноги на пол.

В квартире было холодно. Камин погас ещё ночью, и никто не позаботился разжечь его снова. Том накинул пиджак и вышел в гостиную. Айзен сидел в своём кресле у камина - в том же положении, в каком Том оставил его вчера. Колени сведены, руки на подлокотниках, взгляд устремлён в пустоту. Трубка в правой руке давно погасла, но он всё ещё сжимал её, как сжимают руку умершего друга - не в силах отпустить. Том не мог сказать, спал ли учитель этой ночью. Скорее всего - нет. Скорее всего, он просидел так все три дня с тех пор, как вернулся из Хэмпстеда.

- Доброе утро, сэр, - сказал Том негромко.

Айзен не ответил. Прошло несколько секунд, затем он медленно, словно преодолевая сопротивление воды, перевёл взгляд на Тома. Глаза его были красными, воспалёнными - то ли от дыма, то ли от слёз, то ли от бессонницы. Он посмотрел на Тома так, будто видел его впервые.

- Доброе, - произнёс он наконец. Голос был сухим, как прошлогодняя листва. - Бейкер будет здесь через час. Он поведёт автомобиль.

- В Оксфорд?

- Да. В ваш колледж. - Он помолчал. - Я должен увидеть его. Увидеть место, откуда взялся этот конь.

Том кивнул. Он прошёл на кухню, поставил чайник. Заварил чай - две чашки, хотя знал, что Айзен не притронется к своей. Но ритуал был важен. Ритуал давал иллюзию нормальности. Когда чай был готов, он поставил чашку на столик у кресла Айзена. Тот не посмотрел на неё.

Бейкер прибыл ровно через час, как и обещал. Он вошёл, стряхивая дождь с плаща, и с порога оглядел комнату - профессиональным взглядом полицейского, который привык замечать детали. Том видел, как он отметил и пыль на книгах, и холодную трубку, и нетронутую чашку чая. Бейкер ничего не сказал, только едва заметно покачал головой - жест, предназначенный скорее себе, чем окружающим.

- Автомобиль у подъезда, - сказал он.

Айзен встал. Движения его были медленными, но точными - как у человека, который заставляет себя двигаться, потому что знает: если остановиться, уже не начнёшь снова. Он взял пальто - то самое, тёмное, которое всегда носил расстёгнутым, - накинул на плечи. Взял с каминной полки трубку, табак. И взял шахматного коня, завёрнутого в носовой платок. Конь исчез в кармане пальто.

- Идём, - сказал он.

Дорога до Оксфорда заняла три часа. Бейкер сидел за рулём полицейского «Даймлера», Айзен - на пассажирском сиденье, Том - сзади. Всю дорогу молчали. Дождь то усиливался, то ослабевал, и дворники мерно скользили по стеклу, размазывая капли в полупрозрачные веера.

Том смотрел в окно и думал. Они ехали через Лондон - мимо вокзала Паддингтон, мимо Кенсингтонских садов, где мокрые листья устилали аллеи золотым ковром, мимо Хаммерсмита с его кирпичными домами и дымящими трубами. Потом начались пригороды - сначала плотные, с бесконечными рядами одинаковых домов, затем всё более разреженные, с пустырями и фермами. Дождь размывал очертания, и мир за окном казался акварелью, которую кто-то неосторожно залил водой.

Том думал о том, как странно всё сложилось. Он ехал в Оксфорд не как студент, возвращающийся после каникул, а как участник расследования. Рядом с ним сидели два детектива - один в отставке, другой действующий, - и они ехали раскрывать убийство. Убийство женщины, которая когда-то приглашала Тома на чай и говорила, что Айзен разучился быть счастливым.

Он вспомнил тот день в мельчайших подробностях. Март 1925 года. Айзен уехал по делу в Бирмингем - какое-то запутанное мошенничество с векселями, - и Том зашёл на Грейт-Ормонд-стрит, чтобы забрать «Анатомию меланхолии», которую учитель обещал ему дать. Дверь открыла Элинор. Она была в простом сером платье, с ниткой жемчуга на шее - той самой, что была на ней в день смерти. Она выглядела усталой, но улыбалась.

- Инспектора нет, - сказала она. - Но книга у меня. Заходите, я как раз собиралась пить чай.

Квартира тогда была другой - светлой, прибранной. Пахло лавандой и выпечкой. Элинор усадила Тома за стол, налила чаю - настоящего, с молоком и сахаром, - и они проговорили час. Она расспрашивала его об учёбе, о планах, о том, не трудно ли ему с Айзеном.

- Он хороший человек, - сказала она тогда, помешивая чай серебряной ложечкой. - Просто он разучился быть счастливым. Он думает, что счастье - это уравнение, которое можно решить. А это не так. Счастье - это не решение. Это процесс. - Она помолчала. - Может быть, вы его научите.

- Я не знаю, как учить счастью, - ответил Том.

- Никто не знает. Но иногда достаточно просто быть рядом.

- О чём вы думаете? - спросил Айзен, не оборачиваясь.

Том вздрогнул. Учитель редко спрашивал о таких вещах - он вообще редко спрашивал о чём-то личном.