- -
- 100%
- +
Мы уже расстелили спальники на полу в соседней комнате, когда баба Нина принесла травяной чай. Его успокаивающий аромат наполнил все вокруг. Она присела на стул, и кот, тут же запрыгнув к ней на колени, громко замурчал.
— Лес здесь не такой, как в ваших городах, — начала она. — Он живой. Дышит, слышит, видит. И помнит. Древние духи пробуждаются, едва почуяв новую, незнакомую им энергию.
Она сделала паузу. В наступившей тишине слышалось лишь потрескивание дров в печи.
— Много душ погубил этот лес, — тихо добавила она. — Мой сынок… — ее голос дрогнул. — Он знал лес как никто другой, с детства ходил с отцом. Но однажды… пошел за ягодами в такое место, куда обычно не заглядывал. И не вернулся. Мы искали его, те, кто не побоялся, но не нашли ни следа. Только корзинка, полная спелой брусники, стояла на поляне. Словно он просто поставил ее и исчез.
По моей спине пробежал холодок. Слова бабы Нины звучали как предостережение.
— Вы молодые, горячие. Думаете, что все знаете, — она пристально посмотрела на нас.
Я не могла оторвать от нее глаз, но и спросить что-то не решалась.
— Завтра Егор вас поведет, — сказала она, поднимаясь. — Слушайте его.
Пожелав нам спокойной ночи, она ушла в свою комнату. Мы остались в тишине, переваривая услышанное. Кажется, Кошмарик впервые за весь день растерял свой боевой задор. Жуля выглядела напуганной, а Марик просто смотрел в одну точку.
Я закрыла глаза, но сон не шел. В голове крутились слова бабы Нины: «Ничего не берите у леса. Ничего. Возможно, тогда и вернётесь целыми».
Ночью зарядил дождь. Он лил, то усиливаясь, то ослабевая до мелкой мороси. Я лежала и думала о всякой ерунде: чем здесь занимаются люди?
Рыбачат, держат скотину, что-то растят в теплицах. Наверное, кто-то и в город на заработки ездит. Но если приехать сюда в отпуск, то точно можно умереть от тоски. Единственный способ хоть как-то оживить эту однообразную, раскисшую от дождей рутину – отправиться в лес.
Куда идти, кроме как в лес? Только на кладбище, пожалуй. Кощмарик рассказывал, что там какая-то ведьма захоронена. Вокруг ее могилы существует множество слухов. По одной из версий, она принадлежит ведьме, жившей здесь в шестнадцатом веке. Говорят, что при жизни эта женщина практиковала черную магию, а некоторые утверждают, что ее призрак появляется в поселке каждую ночь.
Другие предполагают, что она была не просто ведьмой, а хранительницей древнего артефакта, который был спрятан в лесу. Артефакт, открывающий возможность видеть прошлое и будущее и даже перемещаться во времени. Самые смелые рассказывают, что в полнолуние над ее могилой иногда витает фиолетовый туман, из которого доносятся странные песнопения на неизвестном языке.
Существует и другая легенда, связанная с этим местом. Она затрагивает события, происходящие в те года, когда отряд мангазейских казаков, пытавшийся захватить эти земли, был осажден в остроге местными племенами. Якуты полностью перекрыли им доступ к пище и охотничьим угодьям. Доведенные до отчаяния, сорок семь казаков решились на ночную вылазку и укрылись в чаще. Как гласит предание, в лесу они обнаружили таинственный артефакт, который и стал причиной их гибели: все сорок семь человек свели счеты с жизнью. С тех пор этот лес носит зловещее название — Лес самоубийц.
От этих мыслей по спине пробежал холодок. Я плотнее закуталась в спальник, пытаясь согреться, но зябкость шла изнутри. Дождь за окном превратился в настоящий ливень, его барабанная дробь по крыше отбивала тревожный ритм, вторя стуку моего сердца. Я вспомнила поезд и как Кощмарик, понизив голос до шепота, рассказывал, что души тех казаков так и не нашли покоя. Они до сих пор бродят по лесу, вечно голодные, вечно отчаявшиеся, и заманивают в чащу заблудших путников, чтобы разделить с ними свою бесконечную муку.
Говорят, если прислушаться в этом лесу, можно услышать голоса духов — тихий, жалобный стон, переходящий в безумный хохот. Голоса зовут по имени, обещают вывести на верную тропу, но стоит поддаться их уговорам, и ты обречен. Лес сомкнет за тобой свои ветви, и ты будешь плутать по кругу, пока не обессилеешь и не захочешь свести счеты с жизнью, став частью этой проклятой земли.
А еще рассказывают про старика Еремея, единственного, кто якобы вернулся из Леса самоубийц после трех дней отсутствия. Нашли его на опушке, седого как лунь, хотя уходил он черноволосым сорокалетним мужиком. Он ничего не говорил, только смотрел в одну точку пустыми, выцветшими глазами и без конца перебирал пальцами сухую веточку, которую сжимал в руке. Через неделю он повесился в собственном сарае. И та веточка, которую он принес, — единственное, что он взял у леса, — говорят, за ночь проросла сквозь доски пола, превратившись в уродливое, скрюченное деревце с почерневшими листьями. С веточкой, может, и привирают.
Слова бабы Нины снова зазвучали в голове, навязчивые, как жужжание мухи: «Ничего не берите у леса». Теперь я понимала, что это не просто суеверие старой женщины. Это правило, написанное кровью и безумием. Я перевернулась на другой бок, лицом к стене, и зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Но образы леса, ведьминой могилы и призрачных казаков уже поселились в моем сознании, и я знала, что этой ночью мне не уснуть.
Отделить правду от вымысла сейчас непросто. Однако факт остается фактом: могила ведьмы — одно из заманчивых и мистических мест в поселке, которое притягивает сюда туристов.
Представление о ведьминском захоронении заставило меня поежиться. Я вдруг так явно ощутила дыхание смерти, её ледяное прикосновение. Отчаянно пытаясь отогнать эти мысли, я боролась за сон.
За окном что-то протяжно скрипнуло, будто медленно качнулись ржавые петли старых ворот.
Сквозь шум дождя до меня донесся еще один странный звук. Сперва я списала его на ветер, но вскоре поняла: это пение. Тихое, заунывное, словно кто-то тихо плачет. Мурашки пробежали по коже. Приподнимаясь на локти, я вслушалась. Звук шел с улицы, со стороны леса. Неужели это те самые песнопения, о которых говорил Кощмарик? В полнолуние? Но ведь сегодня не полнолуние… Или я ошибаюсь?
Осторожно, стараясь никого не разбудить, высвободилась из своего спальника и встала. Сердце колотилось. Любопытство, смешанное со страхом, тянуло меня к окну. Я подошла, приоткрыла тюль и выглянула наружу. Дождь немного стих, но небо по-прежнему затягивали черные тучи. Приглядываясь, рассмотрела, что вдалеке, над верхушками деревьев, пульсировало слабое фиолетовое свечение. Оно двигалось в такт этому жуткому пению. Я начала шепотом подпевать голосу, не понимая слов, которые произношу. Откуда я могла их знать?
Не отводя глаз, почувствовала, как меня притягивает это свечение, этот звук. Словно невидимая сила звала меня в лес, к источнику таинственного явления. Я сделала шаг назад, пытаясь оторваться от окна, но ноги не слушались. Мой взгляд был прикован к фиолетовому туману, который теперь казался еще ярче, опустившись до самой земли.
Внезапно, словно из небытия, возник силуэт. Высокая, неестественно тонкая тень медленно двигалась к дому. Я замерла, дыхание перехватило, тело отказалось повиноваться. Это была женщина, её длинные, распущенные волосы метались на ветру, точно щупальца неведомого существа. Она приближалась. Когда скользнула под светящийся фонарь, я смогла различить её черты, и кровь застыла в жилах. Лицо было мертвенно-бледным, а там, где должны быть глаза, зияли лишь чёрные, пустые провалы. Губы же были растянуты в жуткой улыбке, от которой стыла душа.
Я хотела закричать, но голос застрял в горле. Страх сковал, не давая пошевелиться. Женщина остановилась прямо напротив окна, и ее черные дыры, вместо глаз, уставились на меня. Холод пронзил насквозь.
Она протянула ко мне руку. Длинные, тонкие пальцы потянулись к стеклу, шкрябая по нему острыми ногтями.
Звук царапанья по стеклу проникал под мою кожу, заставляя вибрировать каждую косточку. Улыбка на её лице стала шире, обнажая ряды мелких, острых, как иглы, зубов. Она не пыталась разбить окно, нет. Она словно пробовала его на прочность, наслаждаясь моим ужасом, впитывая его своими пустыми глазницами.
Женщина заговорила, но это был не человеческий голос. Это был шепот, похожий на шипение змеи, и он раздался не снаружи, а прямо у меня в голове: " Эн мин куукулам буолуоҥ". Каждое слово было ледяным прикосновением к самому мозгу. Я не понимала, что она говорит.
Её вторая рука медленно поднялась и прижалась ладонью к стеклу. И там, где её пальцы коснулись поверхности, поползли тонкие, черные трещины, похожие на паутину. Но это был не иней и не грязь. Стекло темнело, умирало под её прикосновением. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением голодного, хищного ожидания. Она знала, что преграда между нами не вечна. И она была готова ждать.
Время для меня остановилось, превратившись в густую, вязкую патоку ужаса. Трещины на стекле расползались всё дальше, их чёрные вены пульсировали в такт нечеловеческому шёпоту в моей голове: «Эн куттааххын... оннук минньигэс».
Я не знала, сколько прошло времени — секунды или часы. Мой взгляд был прикован к её руке, к тому, как медленно и неотвратимо умирало стекло под её ладонью. Внезапно она отняла руку. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком моего собственного сердца. Почерневшая часть стекла осталась, как клеймо, как ожог на душе дома.
Она медленно, почти лениво, повернула голову, словно прислушиваясь к чему-то, что я не могла услышать. Её жуткая улыбка вернулась, но теперь в ней было предвкушение. Она сделала шаг назад, отступая во тьму, из которой явилась. Силуэт начал таять, растворяться в ночном мраке. Но прежде чем исчезнуть совсем, её шёпот снова пронзил мой разум, на этот раз тихий и полный обещания: «Я вернусь за тобой. Когда ты будешь готова».
И женщина исчезла. Просто испарилась, словно её никогда и не было. Остался лишь ветер, воющий за окном, и чёрное, мёртвое пятно на стекле, которое, казалось, вглядывалось в меня её пустыми глазницами.
Оцепенение отпустило меня так же резко, как и сковало. Я рухнула на пол, судорожно хватая ртом воздух. Тело била дрожь, слёзы градом катились по щекам. В этот момент все исчезло. Наступила полная тишина, нарушаемая лишь стуком моего сердца.
Оглядевшись, я поняла, что нахожусь в своем спальнике, дрожа всем телом, пытаясь отдышаться. Что это было? Сон?
Зажмурив глаза, попыталась убедить себя, что это всего лишь кошмар, порожденный усталостью и рассказами Кощмарика. Но образ женщины с черными глазами и жуткой улыбкой всплывал в памяти, не давая покоя. Я чувствовала ее ледяной взгляд, слышала скрежет ее ногтей по стеклу. Это было слишком реально, чтобы быть просто сном.
Медленно, с трудом, я поднялась. Ноги все еще дрожали. Я осторожно выглянула в окно. Дождь снова усилился, и ветер завывал, раскачивая деревья. Никакого фиолетового свечения, никакого пения. Только темнота и шум дождя.
Провела рукой по стеклу, там, где только что были ее пальцы. Никаких следов, никаких царапин. Может быть, это действительно был сон? Но тогда почему я чувствовала себя такой опустошенной, такой вымотанной?
Вернувшись в спальник и накрывшись с головой, я проваливалась в сон.
Ночь прошла в беспокойном сне с частыми пробуждениями. Утром я встала совершенно разбитой.
Глава 3
Глава 3
Утро встретило нас всё тем же серым, хмурым небом и моросящим дождем. В доме бабы Нины царила тишина, лишь из кухни доносился приглушенный стук посуды. После тяжелой ночи я кое-как собралась, встала и направилась туда, где за столом уже сидели Стас, Жуля и Марик. Они пили чай, и их лица отражали ту же усталость, что и моё.
Жуля сидела с ярко накрашенными губами и идеально выпрямленными волосами, что, впрочем, меня ничуть не удивило. Ульяна — вылитая мать. Мы дружим с первого курса, и я часто бывала у них дома, поэтому хорошо знала её маму. Она была невероятно красивой женщиной, настоящей театральной актрисой. К сожалению, год назад её жизнь оборвалась из-за цирроза печени — последствия тяжёлой болезни.
Но когда мы навещали ее в больнице, я заметила, что на бледном, истерзанном болью лице блестят губы. Они были накрашены. И это не было отчаянной попыткой скрыть следы болезни. Нет, это был вызов. Вызов смерти, боли, унынию больничных стен. В этом простом жесте, в этом ярком пятне на изможденном лице заключалась вся её суть — не сдаваться, не терять себя, до последнего вздоха оставаться женщиной, актрисой, играющей свою самую трагическую, но самую честную роль.
Теперь Ульяна, моя Жуля, сидела напротив, и в её помаде я видела не просто дань моде или желание понравиться. Я видела тот же самый вызов. Она унаследовала от матери не только форму носа и разрез глаз, но и эту внутреннюю силу, эту отчаянную потребность в красоте посреди любого хаоса. Её идеально прямые волосы, каждая волосинка к волосинке, были её способом навести порядок в мире, который год назад рухнул. Это была её броня, её способ сказать: «Я здесь. Я справлюсь. Я помню». И я, глядя на неё, понимала, что эта хрупкая девочка действительно справится. Ведь в её жилах текла кровь женщины, которая встречала смерть с накрашенными губами.
Я молча кивнула им в знак приветствия и опустилась на свободный стул. Кощмарик пододвинул ко мне чашку с дымящимся травяным отваром, от которого пахло мятой и чем-то горьковатым, лесным. Никто не начинал разговор. Мы словно боялись нарушить эту хрупкую, спокойную утреннюю тишину, в которой каждый думал о своем.
Жуля медленно водила пальцем по краю своей кружки, ее взгляд был устремлен в окно, на мокрые, почерневшие ветви старой яблони. Она поправила прядь гладких, почти стеклянных на вид волос. Алые губы сложились в привычную полуулыбку.
Марик, наоборот, смотрел в стол, разглядывая узоры старой клеенки.
— Доброе утро, сони, — пробурчала баба Нина, ставя на стол тарелку с оладьями. — Егор уже ждет.
Мы быстро позавтракали. Вспоминать свой сон мне не хотелось, а уж рассказывать тем более.
Мои синяки под глазами кричали о бессонной ночи, и Марик безошибочно уловил тревогу.
— Ты чего, Люсь? Всё в порядке? — участливо спросил он, допивая чай.
— Сон дурной приснился, не хочу вспоминать, — отмахнулась я, присаживаясь рядом.
Когда все вышли на улицу, Егор уже стоял у калитки, опираясь на длинный посох. Его светлые глаза внимательно оглядели каждого из нас.
— Резиновые сапоги у вас есть? — усмехнулся проводник, бросив взгляд на наши кроссовки. — За ночь всё развезло, вы так собираетесь идти?
Пришлось всем переобуваться. Я уже чувствовала, как продрогла, и мысль о походе в лес вызывала лишь отторжение.
Кощмарик, шагая за Егором, вроде бы снова воспрял духом, но улыбка на его лице, выдавала напряжение. Жуля, напротив, погрузилась в раздумья. И тут она осталась верна себе: из-под синей куртки выбивался розовый свитер со стразами, создавая весьма комичный и совершенно неуместный ансамбль. Впрочем, чего еще ждать от Жули?
Мы тронулись. Поселок растворился за спиной, и вот мы уже нырнули в лес. Сразу же стало ощутимо темнее, а воздух ударил в ноздри терпким, бальзамическим запахом хвои, влажной землей и прелой листвой. Деревья смыкались вокруг, их кроны переплетались над нами, образуя плотный, почти непроницаемый зеленый потолок.
Егор шел впереди, двигаясь с поразительной легкостью. Мы старались не отставать, следуя за ним по пятам. Тропа была едва различима, местами вовсе пропадала, превращаясь в чавкающую грязь. Дождь не прекращался, и очень скоро наши куртки промокли насквозь.
Лес жил своей особой, таинственной жизнью. Он дышал влажным воздухом, наполняя легкие прохладой, шелестел тысячами листьев, словно нашептывая древние тайны, и стонал старыми ветвями под тяжестью времени. Казалось, он внимательно следил за нами, вслушиваясь в каждый наш шаг, будто задаваясь вопросом: зачем мы выбрали этот суровый поход? Суровый, прежде всего, в смысле комфорта. Холод пробирал до костей, сырость пропитывала одежду. Этот лес казался по-настоящему недоброжелательным. Что за безумная идея овладела Кощмариком, и почему мы все поддались его зову? Я шла, проклиная себя за согласие, ведь можно было наслаждаться безмятежным дачным отдыхом. У Кощмарика есть прекрасная дача в Туле, расположенная в лесу, но с полным комфортом.
Мы все вместе встречали там Новый год, и это было чудесно: камин, глинтвейн, смех и уют. Тогда Марик приехал с другом, Артемом, который чуть не разбил мое сердце.
Он ворвался в нашу компанию, как порыв морозного, свежего воздуха. Громко смеялся, рассказывал невероятные истории о своих путешествиях и смотрел на меня с дерзким вызовом. В ту ночь мы сбежали от всех кататься на санках с ледяной горы, и там, под огромными звездами, он вдруг стал серьезным и признался мне в любви. На тот момент это казалось сказкой, а через неделю выяснилось, что у него в другом городе есть невеста.
Сказка обернулась жестокой реальностью, оставив после себя лишь пепел несбывшихся надежд. Карета превратилась в тыкву, а принц — в крысу. Я пыталась забыть, но его образ преследовал меня, как навязчивая мелодия. Ну знаете, та, случайно услышанная, которая потом зудит в твоей голове с утра до ночи. Марик, видя мое состояние, старался поддержать, наверное, чувствовал себя виноватым, ведь это он притащил Артема на дачу.
Артем исчез из моей жизни так же внезапно, как и появился, оставив лишь эхо своего смеха и неоправданные ожидания.
А теперь? Теперь комфорт остался где-то в мечтах, а я брела по этому дикому, неприветливому царству. Лес как будто прощупывал нас, и было это не в нашу пользу. Ветер становился все сильнее. И каждый раз, когда я спотыкалась о выступающий корень, мне казалось, что это не случайность.
Я обернулась, и мне стало не по себе. Стволы деревьев, казалось, сдвигались, перекрывая тропу за спиной и отрезая путь к отступлению. Тени под ногами извивались, словно живые — еще немного, и они начнут цепляться за лодыжки, чтобы утащить в сырую, пахнущую прелью землю. Каждый треск сухой ветки отдавался в ушах насмешкой, а шелест листвы складывался в зловещий шепот, обсуждающий нашу судьбу. Лес будто не скрывал своих намерений: он позволил войти, но даст ли выйти?
Собственные мысли завели меня в какой-то ад. Я шла, понимая, что все это, скорее всего, надумано. Но именно такой я чувствовала энергетику этого места.
По карте до нашей цели- двадцать пять километров от поселка. Если бы мы шли налегке, теоретически это расстояние можно было бы преодолеть часов за пять. Практически же, с Жулей, это превращалось в нескончаемое испытание. Она сдавалась каждые пятьсот метров, демонстративно бросая рюкзак. Сначала раздавалось трагическое: "Я больше не могу!", а потом, словно по щелчку, она переключалась на милые беседы с флорой, используя свой личный, детский диалект.
Перед нашим походом я заглянула к ней, чтобы помочь упаковать рюкзак. Едва я переступила порог её спальни, как у меня буквально отвисла челюсть. Представьте себе: среди всего этого вороха вещей обнаружились и платья с наивными бабочками и цветочками!
И не одно, а целых три!
— Ты это серьезно? — вырвалось у меня, когда я выудила из-под флисовой кофты кружевное боди.
Она, ничуть не смутившись, выхватила его у меня из рук.
— А вдруг там будет романтический вечер у костра? Я должна быть во всеоружии! — заявила Жуля, с энтузиазмом запихивая в боковой карман рюкзака флакон духов и набор для маникюра.
Мой взгляд упал на гору косметики, способную обеспечить гримом небольшой театральный кружок на весь сезон. Там было всё: от палетки с блестящими тенями до накладных ресниц. Кажется, моя практичная подруга решила, что «поход» — это просто кодовое название для выездной фотосессии в диких условиях, а медведи и комары будут лишь восхищенными зрителями её дефиле.
Я молча подняла с пола тяжеленный фен и вопросительно посмотрела на нее.
— Ну а как я буду сушить волосы? Мы же не сразу пойдем в лес? В поселке переночуем. В баню, наверное, пойдем. Не ходить же с мокрой головой, простужусь! — парировала она, ловко утрамбовывая рядом с палаткой выпрямитель для волос.
Я сдалась. Спорить было бесполезно. Мои доводы о весе рюкзака, практичности и здравом смысле разбивались о её железобетонную уверенность в необходимости вечернего макияжа в тайге. Пока я пыталась объяснить ей разницу между треккинговыми ботинками и теми изящными ботильонами, что она припасла «для красивых фото на фоне заката», она успела добавить в общую кучу еще и шёлковую пижаму.
— Это чтобы спать как принцесса, — пояснила она, заметив мой испепеляющий взгляд. — Комфортный сон — залог хорошего настроения!
В конце концов, совместными усилиями мы всё же смогли закрыть молнию на её необъятном рюкзаке, который теперь весил, кажется, больше самой хозяйки. Я взвалила на спину свой, скромный и до смешного лёгкий по сравнению с её баулом, и мы вышли. По дороге к вокзалу она с восторгом рассказывала, какой оттенок помады лучше всего будет гармонировать с цветом мха на камнях, а я мысленно добавляла в свой список аптечки пластыри от мозолей и мазь от боли в спине. Для неё, разумеется. Этот поход обещал стать легендарным.
Стоило нам войти в редколесье, как земля под ногами будто растаяла, превратилась в какую-то вязкую кашу. Ноги сразу начали тонуть. Я понял, что мы угодили в настоящую трясину. Если бы не Егор, мы бы пропали. Он шёл впереди и каким-то чудом видел, куда можно ступать, а куда — ни в коем случае. Нам оставалось лишь одно: идти за ним, след в след, и молиться, чтобы он не ошибся.
Я старался не отвлекаться и не смотреть по сторонам, на пузырящуюся тёмную жижу, из которой торчали мёртвые, скрюченные коряги, похожие на костлявые руки утопленников. Всё моё внимание было приковано к спине Марика, который шел за Егором.
Его сапоги, облепленные грязью, то исчезали в чавкающей жиже, то появлялись вновь, оставляя за собой быстро затягивающиеся воронки. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гнили и торфа, таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Тишину нарушало лишь наше сбивчивое дыхание, хлюпанье под ногами да редкое, тоскливое кваканье какой-то невидимой твари.
В какой-то момент Марик оступился. Его нога ушла в трясину по самое колено. Он вскрикнул, коротко и глухо, и инстинктивно попытался опереться на вторую ногу, но та тоже начала вязнуть. Егор обернулся и рявкнул: «Не дёргайся! Замри!». Он медленно развернулся и протянул Марику длинную, суковатую палку, которая служила ему слегой. «Хватайся, — прошипел он, — и тяни на себя. Плавно, без рывков». Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в дерево. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Марик, хрипя от натуги, сумел выдернуть ногу из цепких объятий болота. Удивительно, но его сапог остался на ноге. Марик хотел переобуться, но Егор его остановил.
После этого мы шли в ещё более гнетущем молчании. Каждый шаг превратился в пытку, в осторожное прощупывание коварной топи. Я больше не могла смотреть только на спину Марика. Мой взгляд невольно метался по сторонам, выхватывая из полумрака новые детали этого гиблого места. В зеленоватой воде, у самого края нашей тропы, я заметила движение. Нечто длинное и бледное, похожее на огромного червя, лениво шевельнулось и снова замерло, притворившись частью донного ила. А с коряги, что была ближе всего, на нас смотрели два крошечных, фосфоресцирующих огонька. Они не мигали, просто взирали с нечеловеческим, холодным любопытством.
Лямки рюкзака больно впились в плечи, и я почувствовал, как по спине струится холодный пот, смешиваясь с болотной влагой.
— Я проведу вас до поляны, — внезапно произнес Егор, не оборачиваясь. — Будьте осторожны с туманом.
По спине пробежал озноб. В памяти всплыл ночной кошмар: туман, из которого явилась та женщина-ведьма.
—А что не так с туманом? – спросил весело Кощмарик, идущий следом за проводником.
—Вы заблудитесь и растеряетесь, – проронил он, но его слова лишь усилили подозрение, что истина осталась скрытой.
Мы шли несколько часов, углубляясь все дальше. Лес становился все гуще, деревья — выше, а тропа исчезла вовсе. Вдруг он остановился.