Суд Рейнмена

Глава 1.

Незнакомый город

Ночью прошел дождь, и из-под колес микроавтобуса фонтанами разлетались мутные брызги. Сверху нависали новые тучи, и завывал холодный ветер, пахнущий чем-то отсырелым. Было начало мая, а погода стояла как в ноябре.

Микроавтобус «ДАФ», высокий, блестящий, с квадратными фарами, на пустынном шоссе казался пришельцем с другой планеты. Все вокруг было серым, унылым, размокшим после дождя – и дорога, и обочины, и рекламные щиты, и редкие частные домики, а автобус сверкал новизной и яркостью.

Внутри автобуса было тепло и уютно: мягкие кожаные кресла, бежевая отделка под кожу стен и потолка, шторы кремового цвета, на приборной панели мигают лампочки, из звуковых колонок льется тихая расслабляющая мелодия, смешиваясь с запахом обивочной кожи, пластика и ароматизатора салона. Так пахнет только в новых машинах, попавших в руки бережливых хозяев.

Мотор ровно урчал, и автобус, казалось, не ехал, а скользил по асфальту. Водитель, коренастый блондин лет тридцати, вел машину, расслабленно положив руки на руль. Он завершал очередной рейс Симферополь – Причерноморск, перевозя в центр Региона тридцать пассажиров. Вот за окном промелькнула стела с названием города. Уже считай, доехали.

Синдия Соболевская на переднем сидении настолько расслабилась в уютном тепле салона под тихую музыку с новым детективом своего любимого Тао Брэкстона, что ей хотелось бы так ехать вечно. Вставать с удобного кожаного кресла и выходить под это серое небо, вздрагивать от сырого ветра, пронизывающего сквозь одежду до костей не хотелось…

Автобус уже кружил по окраинным улицам Причерноморска, пробираясь к автостанции. Вот они проехали мимо маленького и суетливого вокзала. Вот целая улица каких-то заводов и фабрик – сплошные рабочие корпуса и закопченные трубы, и окна высоко над землей. Следующая улица наоборот похожа на Ботанический Сад в Ливадии – настоящее буйство зелени и цветов. А вот и следы жизни: степенно трусит впереди троллейбус, его нетерпеливо обходят два маршрутных такси. Прямо перед носом автобуса материализовался замызганный зад неспешного грузовика, и скорость пришлось снизить.

– Начинается, – проворчал водитель. – На межгороде за это время десять раз по столько проехали бы, пока здесь толкаться будем.

– Да, верно, – кивнула Синдия, бросив на себя взгляд в зеркало над лобовым стеклом. То, что она увидела, подняло ее настроение: даже после долгого переезда она не выглядела на свои тридцать восемь лет. Высокая худощавая шатенка со свежей кожей, тонкими чертами лица и длинными густыми волосами цвета черного шоколада. Карие глаза, слегка удлиненные к вискам и изогнутые, как у пантеры. Выражение лица как всегда задумчивое, прохладное. Длинный прилегающий бархатный жакет, белая водолазка и узкая черная юбка безупречно сидят на стройной фигуре. Ноги в тонких колготках телесного цвета и черных «лодочках» приковывали к себе восхищенные мужские взгляды.

Затаенное выражение грусти и подспудной боли появилось на красивом лице Синдии несколько месяцев назад – когда ее отец, махнув ей рукой на прощание: «До вечера!», сел в машину – и раздался оглушительный взрыв. А потом Синдия узнала, что отцом Аркадия Соболевского на самом деле был известный магнат из Детройта Джеймс Корвин, который недавно скончался, завещав все свое состояние сыну, живущему в Москве. Это сильно не понравилось американским родственникам Корвина, и ради того, чтобы вернуть себе деньги, они пошли на все. Аркадий Соболевский погиб. Жизнь его дочери, Синдии, висела на волоске, но, в конце концов, киллеры были выслежены, и вывели на заказчиков, которые вскоре направились на скамью подсудимых, а американский адвокат с широкой улыбкой поздравил Синдию Соболевскую с получением наследства.

А вскоре Синдия, следователь по особо важным делам Московской прокуратуры, подала заявление о переводе в другой город. В Москве оставаться ей было тяжко – сами улицы родного города как будто изменились, тая в себе тяжелые воспоминания о тех неделях изматывающего ужаса, когда каждый прожитый час был чудом, а каждый новый рассвет – подарком Судьбы. Может, через несколько лет все изменится, и Москва перестанет быть для Синдии заповедником худших воспоминаний, но эти годы лучше провести вдали от нее. Тем более что теперь Синдия может себе это позволить.

Эти несколько лет она могла бы провести, путешествуя по мировым курортам, как элитная туристка, но едва ли безделье смогло бы ей помочь. Новое назначение, адаптация в новом городе и новой среде быстрее поможет ей уйти от воспоминаний к нормальной полноценной жизни.

Поэтому Синдия Аркадьевна Соболевская и направлялась в Причерноморск, где ее ждало назначение на пост начальника следственного отдела городской прокуратуры.

Автобус проехал еще несколько улиц, на этот раз – центральных, с изобилием сверкающих витрин, роскошных фасадов и дорогих машин, и остановился на автостанции с выходом на центральную площадь города. Пассажиры зашевелились, стали подниматься, вытаскивать деньги, у дверей сразу выстроилась очередь. Синдия не спешила подниматься. Чем стоять и смотреть в затылок соседа она предпочла подождать, пока все выйдут.

Дождавшись этого, Синдия не спеша закрыла яркий томик Брэкстона, запомнив страницу – 212, убрала книгу в сумочку и встала. Протянув водителю двадцать гривен синими «пятерками» с портретом Богдана Хмельницкого, она взяла из багажного отделения свои вещи – два чемодана на колесах, кожаную сумку и небольшой несессер.

– Тут рядом стоянка такси, – сказал Синдии водитель автобуса. – Они уже знают наше расписание и к прибытию автобуса всегда тут собираются. Махните рукой, и кто-нибудь к вам подъедет.

Синдия поблагодарила водителя и махнула рукой. В ожидании машины женщина огляделась. Да, центральную площадь Причерноморска не сравнить с Красной площадью в Москве или Невским проспектом в Петербурге! Площадь 30-летия Великой Победы была в несколько раз меньше Красной площади. Небольшой сквер с несколькими клумбами, россыпь ларьков и торговых палаток, театр с башенными часами, звучно отбивающими полдень, кинотеатр, пестреющий афишами – однако, похоже, киноиндустрия здесь поставлена хорошо, если новинки кинематографа приходят в Причерноморск одновременно с большими городами России!

Массивное здание центральной городской библиотеки, пара художественных школ, несколько баров и мелких магазинов, гордо именующих себя «маркетами», снующие туда-сюда автобусы, троллейбусы и машины – вот и весь центр города.

За спиной у Синдии расположился на складном табурете длинноволосый молодой человек с гитарой и старательно играл мелодию к песне «Я прошу, хоть ненадолго…», и эта музыка словно была частью серого неба, темной зелени скверика и майского ветра, пахнущего свежескошенными газонами.

«Я прошу, хоть ненадолго,

Боль моя, ты покинь меня…»

«Да, похоже, об этом просить бесполезно. Я в этом уже убедилась, когда вынуждена была бежать от своей боли из России!»

Синдия внезапно достала кошелек и, повинуясь неясному порыву, положила в открытый футляр от гитары, лежащий перед музыкантом, десятидолларовую купюру. Молодой человек удивленно посмотрел на женщину, улыбнулся: «Большое спасибо!» и возобновил игру, теперь он играл еще старательнее, поглядывая на слушательницу. «Хорошо играет, – подумала Синдия, – чувствуется музыкальное образование у хорошего педагога. Мог бы выступать на профессиональной сцене. Но не имеет железных локтей или «волосатой лапы» и вынужден выступать на центральной площади, а на сцене главенствуют Рома Зверь, Сергей Шнуров, Дима Билан и группа «Тату»!»

Эпатажный дуэт «Тату», две девочки в школьной форме, худая брюнетка с глазами мартовской кошки и упитанная рыжуха с масленым лицом и такими же глазками со своими страстными поцелуями, стриптизом на сцене, скандальными интервью и признаниями в своей запретной любви пользовались большой популярностью у невзыскательной публики, а когда в дни военной кампании США в Ираке вышли в майках с нецензурным пожеланием войне, приобрели репутацию чуть ли не защитниц мира и национальных героинь. А Синдия недоумевала: как это может нравиться всерьез? Даже если девочки и талантливы, почему они предпочитают настоящей славе скандальную популярность?

– Куда едем, дама? – высунулся из подъехавшего к бровке тротуара бежевого «Мерседеса» таксист. – Вы извините, что не сразу подъехал. День выходной, пробки в центре сумасшедшие, еле протолкался. Вам нужно в гостиницу? – он вышел погрузить в багажник вещи Синдии.

– А какую гостиницу вы посоветуете? – спросила Синдия.

– Ну… Вам, наверное, подойдет гостиница «Крым», она лучшая в городе, так сказать, люкс. Но и цены там тоже, хм, люкс!

– Подходит, – кивнула Синдия, и водитель засуетился с ее чемоданами и сумками, потом распахнул перед ней заднюю дверцу:

– Прошу вас!

Салон оказался отделан в бежевых тонах; сиденья обтянуты бархатом.

– Не боитесь за обивку? – спросила Синдия. – Пассажиры попадаются неаккуратные.

– Я с неаккуратными не работаю, – важно ответил водитель, тронув машину с места. – У меня ВИП-клиенты, и кого попало я не вожу.

«Я должна гордиться тем, что выгляжу как персона ВИП?»

Глава 2.

Любимый писатель

Когда такси довезло ее до места, Синдия увидела в окно нависшую над ней белую громаду из двадцати этажей с огромной золотой надписью по фронтону: «Hotel «Crimea». Сбоку прилепилась другая вывеска: «Гостиница «Крым».

Вестибюль был выдержан в кремовых и ореховых тонах и с первого взгляда слепил глаза роскошью. «Стараются для постояльцев номеров люкс, – про себя съязвила Синдия, – а на обычных этажах, наверное, двери фанерные, ковры истерты ногами как решето, и меньше чем на четверых номеров нет!». Тут она одернула себя: что это опять на неё нашло? Может, в этой гостинице как раз нормальные условия для всех клиентов. А если Синдия в прежней жизни несколько раз в командировках оказывалась в гостиницах с номерами на четверых, фанерными дверями, щелями в окнах и протертыми коврами, это не зна-чит, что все отели такие же!

Лифт в гостинице «временно не работал», но к счастью Синдии, отделение люкс занимало второй и третий этажи. Синдия сняла номер на втором этаже. Служащие за стойкой регистрации проявили чудеса любезности, чуть не вывихнув челюсти в улыбках, вручили новой постоялице ключи от номера, и вещи в номер Синдии отнесли два безупречно вежливых молодых человека в строгих черных костюмах с карточками служащих гостиницы.

Номер оказался размером с хорошую однокомнатную квартиру, только не в пример комфортабельнее; в спальне стояла широкая кровать с ортопедическим матрацем, в ванной уже были приготовлены полотенца, мыло и шампунь.

Пареньки в черных костюмах занесли ее вещи в спальню, получили по двадцать гривен чаевых, коротко учтиво поблагодарили и вышли, аккуратно затворив за собой дверь.

Оставшись одна, Синдия сбросила жакет и туфли и прошлась по номеру, почти по щиколотку уто-пая ногами в пушистом ковре. Потом Синдия подступила к свои чемоданам, повесила было в стенной шкаф несколько костюмов – и поняла, что переоценила свои силы, и с дороги ей надо отдохнуть. Хоро-шо, что теперь она может позволить себе отдельный номер, куда больше никого не подселят, и не при-дется делить и без того маленькую площадь с соседками! Синдия не любила тесноту, но раньше отдель-ный номер пробивал солидную брешь в бюджете следователя прокуратуры. И приходилось по несколько дней тесниться в пятиместных номерах с «удобствами» на этаже, из-за чего Соболевская чуть не вознена-видела навеки гостиницы.

Пожалуй, за две недели она успеет подыскать себе квартиру, провести все операции по покупке и оформлению документов и обставить квартиру. Если этого времени ей не хватит, придется оплатить еще несколько дней в «Крыму».

Синдия достала из сумочки томик Брэкстона, пачку «Собрания» с ментолом, устроилась в кресле у стола и закурила – в этом люксе не красовалась повсюду набившая оскомину табличка с перечеркнутой сигаретой, зато всюду стояли пепельницы. Потом открыла книгу и возобновила чтение. Детектив уже двигался к финалу, и Синдия уже примерно представляла, кто окажется преступником, хотя могла и оши-баться. Тао Брэкстон любил повести читателя по неверному пути, а потом огорошить совершенно неожи-данным финалом на трехсотой странице. На опусы в 500 или 600 страниц Тао не замахивался, все дейст-вие укладывал в 250 или 300 страниц и за два года издал уже 13 детективных романов. Сейчас в руках у Синдии был последний его роман; остальные 12 книжек лежали на дне одного из ее чемоданов.

С первой книги Тао Брэкстон стал любимым детективным писателем Синдии, решительно оттеснив ранее любимых Дашкову, Платову и Устинову. Его романы Синдия читала на одном дыхании, не в силах оторваться, а, закрывая последнюю страницу, жалела, что следующую книгу еще нужно дождаться. Судя по аннотациям на оборотах книг, Тао был еще совсем молодым человеком; родился в Австралийских Альпах в семье ученых этнографов, изучающих обычаи и нравы аборигенов, до десяти лет жил с родите-лями в поселении австралийских аборигенов, в десять лет остался сиротой после схода лавины с горы Косцюшко, пешком добрался до Мельбурна, сел на первый попавшийся корабль, доплыл в трюме до Кейптауна, а через десять лет уже из Йоханнесбурга прибыл в СНГ и решил поселиться на родине своей матери, в Причерноморске. Синдия всерьез подозревала, что эта биография вымышленная, и на самом деле родители Брэкстона живы и здоровы по сей день, а сам Тао в Австралии и ЮАР был только по тури-стической визе. В книгах Тао ей часто попадались профессиональные описания рукопашных схваток и холодного и огнестрельного оружия, и ясно было, что и то, и другое автор хорошо знает в практическом применении. Детективы Тао Брэкстона были скорее интеллектуальными боевиками, и, хотя и изобилова-ли драками, погонями, выстрелами и взрывами, показанными так реально, что со страниц как будто были слышны грохот и хрип потасовок и пахло порохом и горящей резиной, не превращались в заурядные ис-тории экшн, а сохраняли свою непохожесть на других, авторское «я». И к ним было трудно придраться даже самым желчным критикам, готовым сравнять с землей все подряд.

Стиль Тао Брэкстона носил оттенок агрессивности, смешанной с горьким цинизмом, но это не раз-дражало читателя, а заставляло вместе с писателем кусать губы: в каком сумасшедшем мире мы живем, как жизнь любит бить людей по самым больным местам! Агрессивность Тао была с каким-то надрывом, с отголосками непонятой боли, которая тоже не спешила покидать парня.

В отличие от многих мужчин, пишущих детективы, Брэкстон не расписывал кровавых сцен, избегал «чернухи» и слишком смачных сексуальных сцен, не выходя за рамки легкой эротики. Он старался избе-гать многоходовых сюжетов, любимых детективными писательницами. Сюжеты почти всех его детекти-вов были однолинейными, без нагромождения героев, событий и сюжетных линий, в которых неподго-товленный читатель без бутылки не разберется. Пишущие дамы часто так запутывали сюжет, что к концу их опуса читатели забывали начало. Татьяна Полякова слишком часто смаковала издевательства и даже побои, переносимые героиней от какого-нибудь брутального самца, в которого она непременно влюбля-лась примерно ко второй трети романа. Так как многие свои романы Полякова ваяла от первого лица, можно было заподозрить писательницу в латентной страсти к садомазохизму.

У Тао этого не было. Не было безвольных дамочек, об которых вытирали ноги. Не было «настоящих мужиков», через каждые несколько страниц унижающих и даже избивающих «любимую». Не было тоже поднадоевшей от частого употребления темы «все мужики козлы и идиоты, все женщины умницы и дви-гатель прогресса», как у Донцовой.

Уже два года Тао Брэкстон оставался для Синдии на первом месте среди авторов детективов. Дочи-тывая последние страницы «Голоса дождя», она даже жалела, что следующая книга Тао, «Каменная гро-за», выйдет, по словам пресс-центра издательства, лишь в июле.

Глава 3.

Прокурор

К вечеру Синдия закончила распаковывать вещи и развесила их в шкафу. С этим пришлось прово-зиться до полуночи. Спать Синдия ложилась с мыслью, что завтра надо будет позвонить своему новому начальнику, городскому прокурору Михаилу Олеговичу Волкову и договориться о встрече. Дел в новом городе с самого начала хватит, – подумала она с удовлетворением.

Волкову она звонила утром в половине десятого, надеясь, что в это время прокурора еще можно за-стать на рабочем месте. Потому что если он уехал в суд, придется или оставлять сообщение секретарю, или ждать до вечера.

Прокурор оказался на месте.

– Синдия Аркадьевна! – в его голосе прозвучала неподдельная радость. – Только прибыли, и уже оповещаете. Недаром мне так хвалили вас из Москвы. Похвальная оперативность!

«Догадываюсь, кто меня хвалил!»

– Очень рад, что вы приехали, Синдия Аркадьевна, а то следственный отдел после очередной кадро-вой встряски хромает. Малькова, заместитель начальника, одна не справляется. Железная женщина, на-стоящий Терминатор, но даже ей не под силу. Да и тут еще одно дело… При встрече расскажу.

Они договорились, что Волков приедет в гостиницу в полдень и поднимется в вестибюль второго этажа. Положив трубку и помешав почти остывший эспрессо, Синдия вспомнила, что она знала о при-черноморской прокуратуре и ГУВД. До января 2003 года оба ведомства хромали на обе ноги и тряслись от кадровых проверок и чисток. Это началось с того, что в феврале 2001 года прежнему прокурору Во-робьеву крупно не повезло. Он отказался возбудить дело о преступной халатности персонала роддома, повлекшей за собой смерть новорожденного и просто отмахнулся от истицы, торговавшей на городском рынке. Сын женщины работал троллейбусным кондуктором, а невестка, мать погибшего ребенка, была семнадцатилетней девчонкой, дочерью матери-одиночки, несколько лет назад умотавшей в Москву за длинным рублем, да так там и застрявшей. И Воробьев снисходительно объяснил истице, что не было преступной халатности, а был простой синдром детской смертности и неправильный образ жизни матери при беременности и забыл об этом деле, не ожидая ничего плохого. А плохое не замедлило грянуть . Мать девчонки, оказывается, в Москве вышла замуж за владельца международной бизнес-империи «Аме-рика плюс» Михаила Шестопалова. Узнав, что произошло с ее дочерью в родном городе, мадам Шесто-палова и ее влиятельный муж немедленно примчались в Причерноморск. Неизвестно что нашло на Во-робьева, но когда московский гость явился к нему для личной беседы, прокурор повторил олигарху то, что уже говорил свекрови потерпевшей: оснований для возбуждения уголовного дела нет.

Через две недели на причерноморское региональное телевидение прислали видеокассету, на кото-рой сильно нетрезвый Воробьев резвился в сауне аж с тремя красавицами юного возраста, а в редакцию центральной городской газеты пришел по почте толстый пакет фотографий прокурора в дружеской ком-пании теневых дельцов Региона, находящихся в розыске через Интерпол, и в еще более дружеской ком-пании грудастой длинноногой негритянки.

Скандал грянул страшный. В итоге Воробьев был смещен с должности и против него возбудили уголовное дело. Всю прокуратуру перетрясли, ненароком вытряхнув из кресел кое-кого из его команды, и до 2003 года без конца меняющиеся и.о. прокурора бились как рыба о лед, пытаясь свести концы с кон-цами.

Все изменилось вскоре после губернаторских выборов в Регионе. К власти пришел энергичный и волевой Павел Лученков (говорили, что его успеху способствовала поддержка его друга детства Михаила Шестопалова, с которым они вместе росли в послевоенном подмосковном детдоме) . Лученков, утвер-дившись в губернаторском кресле, обратил начальственный взор на прокуратуру, и сообразил, как навес-ти там порядок. Для этого он провел почти полное обновление кадрового состава, а в кресло прокурора посадил молодого, но хваткого частного юрисконсульта Михаила Олеговича Волкова, славящегося своей железной принципиальностью и неподкупностью. А на место начальника следственного отдела губерна-тор решил взять дочь своего покойного товарища из Москвы, Синдию Соболевскую, которая незадолго до этого раскрыла убийство своего отца и заговор родственников Джеймса Корвина против московских наследников магната. Правда, говорили и о том, что идея взять на работу «важняка» из Москвы приходи-ла в голову и самому Волкову…

«Ладно, это не важно. Вот встречусь с прокурором, он введет меня в курс дел, и с понедельника приступлю к работе!» – подумала Синдия, выходя из номера в 11.40. Уже сидя в вестибюле, она вспом-нила, что кроме квартиры ей понадобится еще и машина. Да… Нелегко будет уложиться со всеми делами в намеченные две недели!

«Все номера люкс во всех гостиницах одинаковы, впрочем, и номера второго класса – тоже, – не-весело констатировала Синдия, сидя в вестибюле второго этажа гостиницы «Крым», как две капли воды похожего на все ВИП-залы в России, Украине, а может и во всей Европе.

До встречи с прокурором оставалось еще десять минут – если только Волков не освободится рань-ше. Снаружи моросил дождь, и истерически выла сигнализация машины на отельной стоянке – так, по-хоже, на окнах с шумопоглотителями в вестибюле сэкономили.

Было пять минут первого, когда на пороге появился высокий молодой мужчина, удивительно похо-жий на итальянского актера Ремо Джирона, запомнившегося многим русским телезрителям после роли Тано Каридди в сериале «Спрут»: стройный светлокожий брюнет с малоподвижным лицом и немного выпуклыми черными глазами-льдинками. Ему очень шли белый кардиган и черные джинсы от Пако Ра-банна. Несмотря на то, что до сих пор Синдия видела городского прокурора Михаила Олеговича Волкова только на фотографиях, она сразу узнала его, увидев в дверях вестибюля.

На гладко причесанных черных волосах и белом кардигане прокурора еще поблескивали капельки воды. На ходу Волков слегка поеживался от уличной промозглости.

Он сразу подошел к Синдии:

– Синдия Аркадьевна! Я вас сразу узнал, хотя в жизни вы выглядите эффектнее, чем на фотографии! Объектив всего не передает.

– Спасибо, Михаил Олегович, – кивнула Синдия, про себя надеясь, что прокурор не спросит «От-куда у вас такое имя?». Отвечать на этот вопрос ей в своей жизни приходилось не одну тысячу раз. Да и сейчас не очень хотелось вспоминать об американских родственниках отца. Почему-то в июне 1965 года, в разгар застоя и «холодной войны» Аркадий Соболевский решил назвать свою дочь Синдией.

Аркадий Константинович знал, что его настоящий отец – служащий посольства США в Москве. В 1936 году у двадцатилетней студентки факультета иностранных языков Полины Нелидовой родился сын Аркадий. Отцом ребенка все считали жениха девушки, Константина Соболевского, и сам Константин так думал, и с этой уверенностью погиб в бою в 1945 году, накануне легендарной встречи на Эльбе. Еще че-рез десять лет, когда народ начал приходить в себя после ужасов сталинских времен, Полина рассказала Аркадию всю правду о себе и Джеймсе Корвине.

Аркадий Соболевский совершенно неожиданно спокойно принял эту новость, хотя мать боялась бурной реакции юноши. Он никогда не разделял массовой истерии на тему «США – империя зла», а ко-гда узнал о своем отце, стал проявлять еще больший интерес к Америке, ее истории, менталитету, вы-дающимся личностям США, образу жизни американцев, их нравам и традициям. Его не устраивали идеологически выдержанные статьи о США в советских справочных изданиях. Аркадий через вторые, третьи, десятые руки доставал переводные книги о США, читал, анализировал, знакомился с приезжаю-щими в Москву американцами и приходил к выводу, что если какую-то страну в мире и можно считать империей зла, то уж никак не Америку. Аркадий очень хотел познакомиться с Джеймсом Корвином, но их разделял «железный занавес». И даже свою старшую дочь он в пику идеологии назвал иностранным именем и смог привить ей ироническое недоверие к бушующей во все времена эпидемии массового пси-хоза против США. В последние годы этот психоз мутировал в «продвинутость» и «моду». Над этим Ар-кадий Константинович и Синдия снисходительно смеялись.

– Мода на политические пристрастия и мировоззрение – глупее словосочетания не придумаешь, – сказал однажды дочери Соболевский. – Это придумали люди, которые свой недостаток ума выдают за умение приспосабливаться «как все» и могут жить только по законам стада, потому что сами принимать решения и иметь собственное мнение не умеют. Взгляды на жизнь и окружающий мир у каждого челове-ка должны формироваться самостоятельно и не могут диктоваться массам или быть «модными» или «не модными» – это же не фасон пиджаков!

Аркадий Константинович умел точно и емко формулировать свои мысли, особенно когда знал, что прав. И действительно, просто смешно было читать в газетах перлы вроде «сейчас стало модно открыто выступать против политики США», а откровенные хамские выпады против Америки и американцев от журналистов или сатириков выглядели убого и злобно, и их авторов хотелось только пожалеть.