- -
- 100%
- +
Трошин заходил взад-вперед по своему кабинету и лихорадочно соображал, как поступить, что предпринять… Но что может предпринять человек, от которого ничего не зависит? Одно он решил: дочери, под свою ответственность, ничего не сообщать как можно дольше. Тут он вспомнил, что Боб обещал отправить Леночку рожать за границу, и какой-то план у него созрел. Он тут же связался с Божмеровым по телефону и попросил его заехать для важного разговора.
Боб не заставил себя долго ждать. Через пару часов он приехал.
Трошин рассказал другу все, что знал, и попросил его пораньше отправить Леночку за кордон.
За чаем Боб, как бы впроброс, спросил Леночку, не решилась ли она рожать в заграничной клинике.
– А что тут думать, – неожиданно ответил за нее Трошин, – того и гляди гражданская война начнется в России. Я раньше не настаивал, но в связи с такими событиями… Поезжай, Леночка, чем скорее, тем лучше. Отдохнешь там от нашего кошмара и родишь в спокойной обстановке. А Владу мы с мамой все объясним. Не враг же он тебе и собственному ребенку.
– Наконец-то понял! – радостно воскликнула Ирина Николаевна.
Леночка с удивлением поглядела на отца, потом на Боба, и настороженно спросила:
– Что случилось? Скажи, па, что произошло? Почему вдруг такая спешка?
– Ты еще спрашиваешь, что случилось… – раздраженно выпалил Трошин, – ты что, в Белом доме со мной не была? А ведь это только начало! Сейчас каждый час будет что-то случаться. И это надолго… Боб, старина, давай отправим ее прямо на этой неделе. Воспользуйся хоть раз своими шпионскими связями ради простой роженицы…
– Ладно-ладно, успокойся, – урезонил его Боб, – за неделю не получится, но дней за десять вполне можно утрясти это дело. А ты, Леночка, зря так реагируешь, отец прав. Каша действительно заваривается крутая. Москва забита войсками… Поживешь в Париже, в клинике у тебя будет отдельная палата со всеми удобствами и комфортом. Никто тебя ни в чем ограничивать не будет. Да и вообще, когда еще во Франции удастся тебе побывать…
– Ладно, – согласилась Леночка, – но с Владом, па, сам будешь разговаривать и все объяснять.
– Не волнуйся, с ним мы уладим, – обрадовался Трошин, – я всегда знал, дочка, что ты у меня умница.
Он встал из-за стола, подошел к Леночке и поцеловал ее в рыжую прядь надо лбом.
– На тебя, па, этот переворот расслабляюще подействовал, сентиментальным ты у меня стал, – весело сказала она.
После чая отец с Бобом вновь уединились в кабинете и долго о чем-то толковали. Леночку это нисколько не удивило: время накладывает свой отпечаток на все, и на поведение людей тоже.
В постели она размечталась о Париже. “Кому война, а кому мать родная”, – вспомнила она на этот случай поговорку. Действительно, все для нее складывалось лучшим образом: в связи с политическими бурями в Москве, она чувствовала себя вправе, не посоветовавшись с мужем, уехать рожать заграницу. В глубине души она очень этого хотела и сильно переживала, зная заранее, что Влад будет против.
И вот все решилось само собой… Отец поговорит с ним… он умеет зубы заговаривать. Ее немножко расстроило только то, что опять забыла спросить у Кирного, как он додумался нарисовать картину “Саламандра” с длинноволосой девушкой, очень похожей на нее.
В следующий раз она решила начать общение с Пашей прямо с этого вопроса. Может, выяснится, где она его раньше встречала. Леночка уже подумывала, уж не шутки ли это дяди Боба? Он первый, узнав о картине в “Работнице”, ей этого Кирного напророчил.
“Засыпаю с Кирным и просыпаюсь с Кирным, тьфу, зараза!” – в сердцах подумала она и нырнула с головой под одеяло.
Боб проявил удивительную расторопность: через неделю все документы на выезд Леночки в Париж, включая авиабилет, были готовы.
Он торжественно вручил их ей за столом в розовом пакете. Правда, Леночке пришлось несколько раз съездить с Бобом в различные департаменты и в посольство Франции, но это ей было даже интересно.
– Итак, послезавтра утром твоя мечта сбудется, деточка! – торжественно провозгласил он, – Париж, за окошком вечная кокетка Сена, цивилизованный мир, сервис и еще масса всякого потрясающе интересного, и никаких проблем! Хозяева клиники милые люди, русские, муж и жена, тебе они понравятся. Артюр, кстати, поклонник журналистского и общественного, так сказать, таланта твоего отца, а его жена Кристина весьма обаятельная женщина и классный врач.
– Какие же они русские, если Артюр и Кристина? – удивилась Леночка.
– Это потомки русских эмигрантов, так сказать, первой волны, которые от большевиков во время революции и гражданской войны сбежали. Язык наш они знают хорошо, но говорят уже с акцентом. Россию любят этакой фольклорной лубочной любовью. Иногда устраивают застолья и поют разухабистые русские народные песни типа “Из-за острова на стрежень…” В их сознании Россия, собственно, такая и есть. Так что их не разочаровывай, показывай широту русской души…
– Буду песни петь про Стеньку Разина и ходить в сарафане и с кокошником на голове, идет? – перебила его Леночка.
– Вот-вот, ты не смейся, именно так или примерно так и надо русским вести себя за границей, – продолжал Божмеров, – а многие наши этого, к сожалению, не понимают и стараются быть похожими на них. В результате на наших соотечественников там смотрят с подозрением.
– Как на шпионов?
– Да, и как на шпионов тоже, – серьезно ответил Боб, – но тебе это не грозит, – улыбнулся он, – рыжих в шпионы не берут.
– Это еще почему? – обиделся за дочь Трошин, – взаправдашний Штирлиц, говорят, был рыжий и конопатый к тому же.
– Ну, про Штирлица я спорить не буду, хотя ты его точно ради дочки рыжим сделал, а вот про то, что разведчик не должен иметь яркую, бросающуюся в глаза внешность, я знаю точно…
– Еще бы тебе не знать, – хмыкнул Трошин, но Ирина Николаевна неодобрительно покачала головой и с укором глянула на мужа.
– Не волнуйся, Ирочка, – заметив ее реакцию, спокойно отозавлся Божмеров, – Саше очень хочется видеть во мне шпиона, и я ему, как настоящий друг, в этом не могу отказать.
Сказав это, Боб заразительно рассмеялся.
Потом он обстоятельно объяснил Леночке, что она, войдя в здание аэропорта, должна внимательно смотреть на листы бумаги, которые встречающие будут держать над головой. Она должна будет подойти к мужчине и женщине, державшим лист, на котором будут написаны ее имя и фамилия.
Закончив инструктаж, Боб распрощался с Трошиными до послезавтра.
Когда Леночка ушла в свою комнату, Ирина Николаевна тихо спросила мужа.
– Саша, что произошло? Я же тебя знаю, говори, что случилось…
Александр Кириллович с наигранной веселостью начал подтрунивать над женой:
– Какая ты у меня все-таки обывательница, Ирочка. Конечно, случилось. За окном революция, а ты хочешь видеть меня таким же, каким был при тирании коммунистов. Не выйдет, дорогая моя!
– Прекрати, Саша, – оборвала его Ирина Николаевна, – ты и при коммунистах не унывал. Я ведь чувствую, что произошло что-то в нашей семье. Почему Влад не звонит?
Трошин не мог долго врать жене, но он начал издалека:
– Понимаешь, Ирочка, люди делятся на три вида потребителей времени: одни живут только прошлым, другие настоящим, а для третьих единственно подходящей средой обитания является лишь будущее. Так вот, дорогая моя, мы с тобой относимся к третьим. Наша жизнь – это будущее. И по сему ни настоящее, ни тем более прошлое не властно над нами. И мы к ним должны относиться спокойно, как к чужой собственности. В данный момент наше будущее – это Леночка и ее дитя. Поэтому то, что я тебе сейчас расскажу, моя дорогая, наша дочь должна узнать только после возвращения из Парижа…
И он рассказал жене все, что узнал от Туркина, но как он ее ни подготавливал к этому, нервы Ирины Николаевны не выдержали такого удара: голова ее затряслась, слезы брызнули из глаз, еще мгновение, и с ней бы случилась истерика. Но Трошин вовремя сообразил, что надо делать: он подхватил жену под руку и увел в спальню.
Ирина Николаевна зарылась лицом в подушку и глухо подстанывала от рыданий. Александр Кириллович нежно ворошил ладонью ее волосы, целовал. Принялся разминать ей спину. Шептал на ухо, что очень ее любит, и что-то еще не важное и не нужное в этот момент, а может, как раз самые нужные сейчас слова. Постепенно Ирина Николаевна начала успокаиваться в его объятиях, и вскоре тихо проговорила:
– Саша, милый, я все поняла, ты не беспокойся, я все поняла…
Трошины договорились свое подавленное состояние объяснять дочери треволнениями последних дней и тревогой за нее. Все-таки в другую страну летит…
Но Александр Кириллович все равно ума не мог приложить, как они с такой конспирацией проживут эти сутки до отлета дочери. У жены в любое время мог повториться нервный срыв. Однако на следующий день сам Бог послал Трошиным пьяного Кирного. Вернее, не пьяного, а с жуткого похмелья. Увидев в дверях опухшую физиономию с лиловым синячищем под глазом, Ирина Николаевна охнула и запричитала:
– Пашенька, боже мой, кто же тебя так избил? Ой, ой, ой… Что творится!
Трошин выглянул из кабинета и сразу понял, что это пришло спасение!
Он подскочил к бедолаге и потащил его прямиком на кухню.
– Мать, хватит горевать, – бросил он через плечо Ирине Николаевне, продолжавшей стоять в прихожей в скорбной позе, – хватит, мать, горевать, давай-ка нам срочно чего-нибудь головку подлечить.
– Извините, Ирина Николаевна, я, кажется, опоздал, – почему-то ляпнул Кирной, упираясь и оглядываясь подбитым глазом на хозяйку.
– Пойдем, пойдем на кухню, Паша, – успокоил его Трошин, – никуда ты, Паша, не опоздал, утро на дворе. Ты даже не представляешь себе, как ты вовремя явился…
Ободренный Кирной воскликнул:
– Ну, тогда, загремели тамтамы и папуасы ринулись…
Трошин весело продолжил:
– Ринулись к корыту с тараканами! Ура! Пожрем!
Кирной удивленно взглянул на Трошина и солидно поправил:
– Между прочим, с термитами… большая разница!
– Да хрен с ними, Паша, нам все равно с тобой, чем закусывать, – дурачился Трошин. – Прав Хайям: “Дай мне чашу вина! Ибо мир этот – сказка, ибо жизнь – словно ветер, а мы – словно пух…”
Леночка проснулась от шума в прихожей и, услышав клич папуасов, а вернее, клич Паши Кирного, нервно расхохоталась.
– Ну, блин, точно: засыпаю с Кирным и просыпаюсь с этим алконавтом! Судьба! Но в Париже он меня не достанет! Сюрозавр чекнутый!
Она привела себя в порядок и заглянула на кухню, где учитель лечил своего любимца.
– О, привет! Кажется, сегодня непобедимых папуасов грохнули мордой об корыто с клопами?! Ничего фингал!
– Саламандра, не заставляй меня пожалеть, что я рассекретил тебе это корыто, прекрати наполнять его кровососущими тварями! – улыбнулся он Леночке, прикрыв лиловое веко.
– Посмотрите-ка на него, он уже на моей территории мне указывать начинает, чем наполнять, чем не наполнять. А вот я хочу, чтобы сегодня твои папуасы клопов жрали, не все их термитами баловать, они еще для цивилизации ничего не сделали, чтобы так роскошно жить.
– Ладно, Леночка, у человека несчастье, а ты на него нападаешь, – урезонил дочь Трошин, – за что выпьем, Паша?
– Позвольте, Александр Кириллович, поднять тост за сны гениев! – сказал Кирной, подняв рюмку.
– Оригинальный тост, – хихикнула Леночка.
– Своевременный тост, – поправил ее Кирной, – лучше гениальные сны, чем бездарная действительность, – добавил он и, чокнувшись с учителем, выпил.
– Если не возражаете, я вам расскажу, как меня сегодня ночью во сне Президентом России выбирали? – спросил он, зажевывая водку колбасой, и, не дожидаясь согласия, продолжал:
– Значит, так: засыпаю, а на самом деле вхожу в зал заседаний Белого, естественно, дома. Не успел я в кресле как следует устроиться…
– Ладно тебе, Кирной, – перебила его Леночка, – лучше ответь мне, как я у тебя в натурщицах оказалась?
– Случайно, совершенно случайно, Саламандра, сама виновата. Я вначале весны устроился руководителем художественной студии в ДК “Меридиан”. Как-то раз мои желания совпали с желаниями студийцев. И вместо занятий все пошли в кино. Я сидел рядом с какой-то рыжей девушкой, назвавшей себя Саламандрой. Это слово у меня всегда ассоциировалось с иностранной обувной фирмой “Саламандра”. Я сказал, что работаю на обувной фабрике. Никакой реакции… Пришел домой, заглянул в литературу. Оказалось, что Саламандра – это, по русским сказкам, человек, над которым не властен огонь. Я подумал: неплохо бы нарисовать картинку, что и сделал. Память у меня профессиональная, только твои волосы пришлось мне разметать по ветру. У картинки сразу же появились поклонники. Один из них зам. главреда в “Работнице”. Остальное – дело техники… Но интереснее другое. Я сделал вывод, что в России пользуется непреходящей популярностью среди публики все, что объято пламенем. А если еще это все в огне не горит, то полный успех! Сразу же громыхают тамтамы и папуасы сломя голову бегут к корыту, скажем так, с духовной пищей.
– А почему ты нам не показала журнал, Леночка? – удивилась и одновременно обрадовалась Ирина Николаевна.
– Надо было сначала выяснить, мама, что Кирной нарисовал именно меня, – гордо ответила она.
Сбегав в свою комнату, вернулась с журналом. Мать с отцом умиленно разглядывали репродукцию и хвалили поочередно то Леночку, то Павла.
– Пашенька, ты – гений! – воскликнула Ирина Николаевна, – надо же! Ты, доченька, хоть спасибо Паше скажи, так тебя красиво изобразил.
Леночка улыбнулась и проникновенным голосом сказала:
– Спасибо, Паша, картина мне очень нравится, но в следующий раз, когда будешь ее предлагать в журнал или на выставку, подпиши, пожалуйста, “Саламандра Трошина”. О’кей?
– О’ кей! – Согласился Кирной, – с фамилией даже эффектнее будет. А ты не боишься, что тебя захотят проверить на несгораемость?
– Это уже, Кирной, мои проблемы, тем более я завтра утром в Париж рожать улетаю, и там наши поджигатели меня не достанут. Так что, подписывай смело.
– В Париж? Рожать? – удивился Кирной. – Что, у нас забастовка?
– Па, объясни ему, что я боюсь рожать в городе, где постоянно гремят тамтамы и носятся до зубов вооруженные папуасы, – сказала она шутливо и ушла в свою комнату.
Кирной проторчал у Трошиных до позднего вечера. Отцу пришлось трижды бегать в магазин за вином. В конце концов они угомонились и завалились спать в кабинете.
Утром Александр Кириллович, взглянув на себя в зеркало, сказал, что ехать придется в такси. Паша опохмелился и пошел на Ленинский ловить тачку до Шереметьево.
Он разрядил обстановку. Леночка ничего не заподозрила в поведении родителей. А в день отлета тем более ей было понятно настроение матери и отца. Кто же прощается с радостью?
Позвонил Боб и попрощался по телефону, сославшись на занятость.
– Не забудь про “Стеньку Разина”, – шутливо напутствовал он Леночку, – и все у тебя там пройдет на отличку.
Глава 6
Начало 90-х. Сибирь.
Охранники устроились на нарах в дальнем углу вагончика. Федор Туркин бросил на них быстрый взгляд. О чем-то вполголоса переговариваясь, они жевали колбасу с хлебом и пили чай.
После третьей рюмки старший из комиссии, удовлетворенно пыхтя, обратился к Туркину.
– Так значит, Федор Петрович, мы сейчас на золотишке сидим?
– Так точно, – с готовностью отозвался Туркин. – И на двух трупах, – добавил он, отставляя рюмку в сторону.
Старший брезгливо поморщился и продолжил:
– Мы, прежде чем сюда ехать, побывали в Лензолоте, ознакомились с информацией по этому руднику. Выходит, ваши подопечные Абасов, Кравцов этот и, как его, Немцов…
– Извините, Французов, – уточнил Федор.
– Ну, Французов, не мудрено перепутать, иностранная фамилия, – поправился старший.
– Да нет, это исконно сибирская фамилия… – возразил было Туркин, но осекся, перехватив недовольный взгляд старшего.
– Преступная фамилия вышла, – вновь начал старший. – Ведь что выходит из результатов проверки: эти сволочи специально остановили рудник как полностью выработанный, а сами нелегально успели добыть не менее полтонны золота. И это все на ваших глазах.
– То есть как на моих глазах?! – удивился и насторожился Туркин.
– Да вы не волнуйтесь, – успокоил его старший, – я имел в виду, у вас под носом. Но и должен вам сказать, что промашку вы тоже сделали большую. Когда вы располагали, собственно, уже точными сведениями о незаконной добыче золота Абасовым и его компаньонами и даже видели, что якобы пропавший на охоте отец Кравцова и представитель иностранной фирмы, заключающий с Абасовым инвестиционный договор, это один и тот же человек. Чего вы еще ждали? Почему не арестовали их в тот же день?
Туркин напрягся, кашлянул в кулак, и бесстрастно произнес:
– Разрешите, я все по порядку доложу.
– Все это будет целый роман, – прервал его старший. – В трех словах прошу вас доложить.
– Никакими фактическими уликами я не обладал, хотя мое чутье подсказывало именно этот вариант с золотом, или примерно этот. Но когда со стола Абасова пропали документы, подтверждающие нерентабельность использования и реконструкции этого рудника, я понял, что средь них согласья нет. Это мог сделать только Кравцов или Французов. После того как в иностранном бизнесмене вычислил папочку Кравцова, то Виктор Кравцов тоже отпал. Остался только Французов. Я допустил просчет только в том, что сразу же откровенно не поговорил с ним. Жаль парня. Поговори я ним тогда, остался бы жив… Вообще он был очень себе на уме и неконтактный человек.
– А почему вы, Федор Петрович, не выкрали эти документы у Абасова вперед Французова? – сощурился старший.
Туркин был готов к такому вопросу, ответ его был четким:
– Я профессионал, я этот документ просто переснял. Копия в папке вместе с другими документами и моим письменным донесением по этому делу.
Он вынул из портфеля тонкую папку и протянул ее старшему. Тот одобрительно кивнул, и, листая содержимое, улыбнулся:
– Вы ради Бога не подумайте, что мы не доверяем вам, Федор Петрович. Кстати… А что это за отдельный список фамилий женского рода?
– Это фамилии жен Кравцова, Абасова и Французова, а также офицера пожарной команды Акулина, состоявшего с ними в контакте.
– Как! Сразу со всеми женами в контакте? – удивился старший.
– Да нет, – смутился Туркин, – я хотел сказать, в контакте с подозреваемыми. В баньке они частенько вместе парились, пикнички разные, словом, контактировали. Все они должны быть обязательно использованы следствием как свидетели. С женой Французова советую работать аккуратнее. Ее отец ведущий журналист, в чести у президента.
Старший отодвинул папку и стал разливать коньяк. Покончив с этим явно милым его сердцу актом, он поднял рюмку и произнес весело и гордо:
– Когда речь идет о таких количествах золота, то для правоохранительных органов не должно существовать никаких авторитетов, в присутствии которых надо аккуратничать, вплоть до министров.
– А дальше, если связи потянутся, что делать органам? – не удержался захмелевший Туркин.
– А дальше, дорогой подполковник, как говорится, органам яйца мешают, – сострил старший и так рассмеялся своей неожиданной остроте, что полрюмки коньяка выплеснулась ему на пиджак. Все, включая офицеров охраны, дружно заржали на всю теплушку.
– Трупы опознали? – спросил у Туркина сидящий рядом старший член комиссии.
– К сожалению, это невозможно. Сильно обгорели. Удалось установить только пол: это были мужчина и женщина. Были застрелены в упор из пистолета “ТТ” в голову. Убийца несомненно профессионал. По два выстрела в каждую жертву. Второй – контрольный. Затем перенесены в шахту, облиты бензином и подожжены, но лесничий делал обход с собаками и…
– Ну дальше мы знаем, – вновь перебил его старший. – Кстати, насчет того свидетеля, как его… Осьминогов, да, говорят, у него действительно чудесная банька, с зимним садом, понимаешь, с пальмами и прочей экзотикой. Не свозишь ли ты нас к нему, Федор Петрович, старые косточки погреть, да и поглядим заодно, что это за хищник морской.
– У него фамилия Акулин, – опять поправил забывчивого на фамилии, или просто шутника, Туркин.
– А… все одно, хищник, – отмахнулся старший. – Так что свозите, свозите, – повторил он просьбу. – После такой командировки прямая дорога в больницу, если не пропариться, – кивнул он на залепленное мокрым снегом окно теплушки.
– Почему бы не попариться с дорожки, – живо согласился Федор, вспомнив старые добрые кагебешные времена и поняв, что комиссия, а стало быть и он, осматривать место, так сказать, преступления не будут. Кому охота в темноте да еще в такую погоду по преисподней рыскать.
– Тогда будем считать, что осмотр рудника закончен, – бодро выпалил старший и кивнул охране.
Те начали было убирать со стола, но старший тихо, с деланным упреком, произнес:
– Ну что вы, братцы, пусть останется, солдатики покушают, оставьте на столе. Вы словно в армии не служили, – пожурил он офицеров охраны.
Те, чтобы выказать свою лояльность к солдатикам, выложили остатки своего ужина на стол.
– Вот-вот, так-то лучше, – одобрил старший. – Заводи трактор, пусть дотащит до твердой дороги.
Сидевший рядом со старшим член комиссии что-то сказал ему негромко, кивнув на Туркина.
– Ах да, чуть не забыл, – буркнул он. – Федор Петрович, одна маленькая формальность: подпишите протокол осмотра прииска.
Федор, довольный, что все кончилось гораздо лучше его ожиданий, подмахнул документ, не прочитав текста. Потом всю дорогу клял себя за эту глупость.
“Совсем одурел, черт его знает, что они там понаписали. Не даром этот толстый хрен коньячком потчевал. Не так он прост, каким прикидывается, не так прост. Солдатиков, видите ли, пожалел… Не, пора тебе на пенсию, Туркин. Склады с импортным барахлом охранять тебе у коммерсантов, а не на государственной службе под ногами путаться. Чего я там подписал… Но нет, я этого так не брошу! – вдруг с какой-то мстительной злостью подумал он, и в его узких глазах качнулся холодный всплеск. – На этот раз золото от меня не уйдет…»
На несколько минут он впал в полубредовое состояние, предавшись своим страстным переживаниям и вслушиваясь с замиранием сердца в собственные монологи. Микроавтобус тряхнуло на ямке, и Туркин очнулся. В тот же миг его глаза натолкнулись на удивленный взгляд одного из членов комиссии. Туркин спохватился, уж не произнес ли он, сам того не ведая, чего-то вслух, как это с ним случается порой.
– Что случилось? – резко спросил он.
– Да нет, ничего, – быстро ответил смотревший на него эмведешник. – Просто я вас уже трижды спрашиваю, далеко ли банька от гостиницы, а у вас уши как золотом заткнуты.
– Золотом? – подозрительно переспросил Туркин.
– Ну да, – смутился эмведешник, – поговорка есть, когда человек не слышит, ему говорят…
– Да оставьте вы Федора Петровича в покое, – весело вступился за него старший. – Оно, это золото, у него вот где. А вообще, говорят, не заткнуты золотом, а завешаны.
Туркин облегченно вздохнул и мысленно приказал себе не расслабляться в этой компании. Тем более, что Акулин постарается поднакачать их коньячком, это уж точно, а если назавтра не уедут, то он им и бабцов в баньку доставит. Надо предупредить эту акулу, а то и в панику впадет, подумает еще, что брать приперлись. А брать его действительно пора уж…
С такими невеселыми мыслями въехал Туркин в Бодайбо. Он попросил членов комиссии подождать несколько минут в машине, и вышел. Направившись в первый попавшийся офис, подошел к телефону и набрал номер Акулина. Тот оказался на месте. Федор пояснил, что к чему, предупредив: «не болтай лишнего», на что Акулин ответил, что, дескать, и рад бы, да нет лишней болтанки.
В баньке Акулина, запрещенной, но любимой сильными мира сего как запретный плод, члены комиссии и офицеры охраны расслабились по настоящему: вволю парились, созерцали эротические картины на стенах, дивились диковинным деревьям в кадках и чучелами зверей да птиц. Коньяк лился рекой, закусь была по высшему разряду, как в ресторане. Акулин нутром чувствовал, что начальство размякло, и сам присоединился к парильщикам, показывая гостям чудеса массажа и рассказывая соленые истории из провинциальной жизни. Туркина все еще мучил вопрос о том, что он второпях подписал. Что было в документе? И, сославшись на головокружение, он вышел в раздевалку. К его радости и одновременно большому удивлению ни один охранник не последовал за ним. Коньячок да жар чудесной баньки притупили их бдительность. Старший даже одобрительно понапутствовал:
– Я давно вижу, Федор Петрович, что сердчишко у вас того… подышите малость.
“Наверное, хочет без свидетелей насчет завтрашнего вечера договориться с Акулиным, чтобы баб устроил”, – хмыкнул про себя Туркин.
Он вяло вышел из парилки, но, только за ним закрылась дверь, быстро подошел к шкафам. К счастью, дипломат старшего оказался без кодового замка. “Дилетанты несчастные! Какой черт вас по службе продвигает при всех властях?!” – раздраженно подумал он.