Десять лет на востоке, или записки русской в Афганистане

Я осваивала языки с трудом, мучилась и сидела часами, разбирая и выучивая наизусть заданный материал. Иногда после занятий на военной кафедре наши кавалеры прямо в форме заходили в центральное здание института и заглядывали в современно оборудованный лингафонный кабинет, где наша Изольда Иосифовна ставила нам британское произношение.

«Кончик языка ставим на альвеолы! — тыкала она пальцем в схему бокового сечения ротовой полости. — А теперь заводим за альвеолы!» Потом она оборачивалась, замечала ребят, расплывалась в елейной улыбке и декларировала на своём безукоризненном британском наречии: «Feast your eyes on it! These young ladies speak the language of Shakespeare like true Hindus!»3 Курсанты ей льстиво отвечали в духе: «But if they have been fortunate enough to fall into your delicate hands, my dear preceptress, they enjoy all chances to turn into true-born English aristocrats!»4

Изольда Иосифовна кокетливо поднимала брови и с ещё большей энергией впивалась в нас, а мы, боясь шевельнуться, беспомощно косились на них, всем своим видом демонстрируя невыносимые мучения. До сих пор в ушах стоит её истеричный и почти припадочный при малейшей ошибке смех, но, надо отдать должное, чистое британское произношение она поставила нам на всю жизнь. С итальянским всё обстояло гораздо печальнее, и я подумывала, что итальянский явно не моё призвание, зато философия всегда шла на отлично, так как мама — учитель истории, и книг по теме имелось дома достаточно.

Во время учёбы я проживала в сталинском доме на Шмитовском проезде в доме № 6 в одной из комнат большой квартиры наших хороших знакомых, уехавших из Москвы. В ней были высокие потолки и большие окна, в коридоре стояло старое чёрное пианино, на котором стоял серый тяжёлый телефон.

Пресненский район в 90-е годы был, мягко говоря, не самым спокойным местом в Москве. Особая активность наблюдалась у Пресненских бань, за которыми жила моя грузинская подруга. Мы часто видели чёрные джипы с амбалами в золотых цепях на шее и запястьях и огромными спутниковыми телефонами. Однажды нам даже пришлось удирать сквозь кусты при непонятной уличной перестрелке.

В магазине за домом всегда были полупустые полки, где однажды мне смогли предложить только соль, чай и пряники. Не сказать чтобы приходилось голодать, но и наесться досыта при таком обеспечении тоже не всегда удавалось. Выручали родительские запасы, но каждый день бегать домой не получалось, так как учёба занимала практически весь день.

После пар мы с подружкой-грузинкой бежали на улицу. Дома сидеть было неохота, и мы ездили на наше любимое место — Пушкинскую площадь, где всегда было много иностранцев. Наша Изольда Иосифовна, та самая преподавательница по английскому, запрещала разговаривать между собой по-русски, что вызывало у нас бурную реакцию.

«Давай мы с тобой притворимся англичанками!» — предлагала моя закадычная подружка. «Давай!» — соглашалась я, и мы начинали демонстративно громко говорить по-английски, сопровождая болтовню непрестанным хохотом. После часа такого «высокоинтеллектуального» времяпровождения мы, довольные собой, расходились по домам, предвкушая, как будем рассказывать об этом сокурсникам и как это будет уморительно.

Дома раздался телефонный звонок, я подняла тяжёлую серую трубку и услышала мужской голос с мягким восточным акцентом:

— Алло, здравствуйте! Это Юля?

— Здравствуйте! Да, а вы кто?

— Это Саид. Ты учишься в институте, я тебя видел и взял твой телефон у нашего общего друга. Ты похожа на наших…

«Ты похожа на наших». Как же меня достала эта фраза! Мне приходится слышать эту фразу от грузин, армян, азербайджанцев, евреев — и всё это при том, что я не имею никакого отношения ни к одной из этих национальностей. Может, я не права, но мне кажется, что время, когда все русские были высокими голубоглазыми блондинами, осталось где-то во временах «Слова о полку Игореве». Я среднего роста, с карими глазами и чёрными вьющимися, как спиральки, волосами, и я — русская.

И всё-таки именно с этой фразы началось наше знакомство.

Два года в Москве. Советники

— Мда, ну и кавалера ты себе выискала… — растерянно смотрит мама в справочник «Кто есть кто в мировой политике».

«Саид Мансур Надери — лидер афганских исмаилитов, занимал руководящие посты в правительстве Афганистана, — читает она статью справочника на букву ,,Н“. — Это его отец? И что с этим делать?!»

Богатый Саид сорил долларами направо и налево. Теперь у меня вместо полупустого холодильника на полу стояли ящики с мандаринами, а холодильник был забит пиццей с Кутузовского и бургерами с Тверской. Его чемоданы были полны цветастых шёлковых рубашек из Германии, а на ногах он носил «казаки» из крокодиловой кожи, которых у него также было множество. Он снимал просторную квартиру на Сухаревской, и с ним всегда было несколько афганцев-хазарейцев, выполнявших домашнюю работу. Иногда мы ездили на Фрунзенскую набережную к его другу Востоку, сыну Бабрака Кармаля, жившему в огромной квартире с очень высокими потолками, сверху донизу занятую книжными шкафами.

«Ты не слышала об Эдуарде Лимонове? — обескуражил он меня неожиданным вопросом. — Вот читаю его книгу».

Однажды летом 1994 года к Саиду пришёл в гости его родственник, долгое время проживавший в Лондоне. Я не понимала дари5, и они свободно разговаривали в моём присутствии, хотя было заметно, что разговор секретный, так как говорили они тихо, чтобы афганцы в соседней комнате их не слышали. В разговоре часто произносилось слово «талиб», и я как лингвист поняла, что говорят о них.

После ухода гостя я спросила Саида:

— А что такое «талиб»?

Он как-то неуклюже дёрнулся от неожиданности:

— Талиб — это студент. И вообще, больше не повторяй за нами то, что слышишь. Мой брат сказал, что англичане организовали новую группировку под названием «Талибан». Они тренируют её в Пакистане. А затем к власти вернётся Захир-шах, бывший афганский король.

Я не поняла тогда ни слова, особенно, что плохого в том, что англичане тренируют студентов в Пакистане…

Любимым местом времяпровождения Саида был валютный ресторан «Дели» на улице 1905 года. Ресторан был действительно шикарный, у входа стоял швейцар, которому гости давали валюту на чаевые. В ресторане было несколько тематических залов: один — в стиле диско с танцевальным кругом, другой — модерн, но мы всегда сидели в третьем, традиционном, с резными деревянными ширмами, разделявшими зал на уютные кабинки. Саид встречался там с советскими «мушавирами», то есть советниками. Один из них, Генрих Анатольевич Поляков, поразил меня особенно. Он знал об Афганистане и афганцах буквально всё: историю, экономику, роды, кланы, имена полевых командиров и их взаимоотношения. Тогда я не понимала, что сижу за одним столом с бывшим начальником афганского сектора международного отдела ЦК КПСС, с человеком, прошедшим все этапы до ввода и во время присутствия советского контингента в Афганистане, блистательным аналитиком и востоковедом.

Советник был в чуть затемнённых очках в золотой оправе, в красивой белой рубашке, рукава которой он немного подвернул от жары, тёмно-синих брюках с дорогим кожаным портфелем. Его движения были энергичны, он несколько раз вставал и куда-то уходил, потом возвращался обратно. Разговаривал он аккуратно, взвешивая каждое слово, чувствовался большой опыт общения с афганцами.

— Да, мы в курсе бедственного положения нашего друга доктора Наджибуллы, — говорил советник. — Советского Союза, «шурави», больше нет. Нас всех предали.

— Англичане скоро выпустят из Пакистана талибов, — отвечал Саид.

— Какова будет позиция вашей семьи в решающий час? — спрашивал советник, сверля его внимательным взглядом. — Дайте Наджибулле возможность покинуть страну перед приходом талибов. Его семья в Индии, дайте ему возможность уехать к семье.

— Вы не можете перекладывать решение проблем, созданных уходом «шурави» и прекращением материальной поддержки на нас, — огрызался Саид. — Мы вынуждены выживать, у нас всего тринадцать тысяч бойцов, мы объединяемся с северными командирами для создания северного фронта противостояния талибам. Это всё, что мы способны сделать.

— Мы не снимаем с себя ответственности за действия нашего правительства, — отвечал советник, — но и вы не должны забывать, что для вашей семьи лично доктор Наджибулла сделал очень много.

— Да, вы правы, мы помним добро, что сделал нам этот благородный человек, и я понимаю, на что вы намекаете, напоминая нам об этом. Да, наша семья поступила подобно вам, мы тоже его предали, как предали его «шурави». Но что сделано, то сделано. Видно, такова его судьба. Сейчас вы должны отдавать себе отчёт, что далеко не факт, что наши объединённые силы смогут долго сопротивляться талибам, и тогда они подойдут к границам Таджикистана и Узбекистана, что чревато для России большими проблемами.

— Мы осознаём колоссальную угрозу и возможные последствия приближения талибов, поэтому обещаем со своей стороны помощь формируемому Северному Альянсу в борьбе против новой террористической группировки.

Под воздействием напитков все расслабились. Я же продолжала смотреть на советника в изумлении, так как впервые в жизни слышала подобные вещи. Через некоторое время я решилась и осторожно спросила:

— Простите, а вы кто?

— Я востоковед, — ответил он. — Моя работа — страны Востока, в том числе Афганистан.

— А разве есть такая работа? — удивлённо спросила я.

— Да, есть, — улыбнулся он.

После ресторана мне нужно было заехать к родителям на Марьину Рощу. Поляков был с нами в машине и неожиданно сказал, что тоже хочет зайти со мной домой. Я удивилась и согласно кивнула. Саид после обильного застолья заснул прямо в машине. Молча войдя в лифт, мы поднимались на нужный этаж. Я пыталась понять, зачем он это делает. Резко распахнув входную дверь, он быстрыми шагами прошёл прямо на кухню.

— Где родители?! — громко спросил он.

Пришла мама, советник сел на табурет напротив неё. Я удивилась тому, как он вдруг изменился. Только несколько минут назад он еле выполз из ресторана и со смешками и прибаутками упал в машину. Сейчас же на кухне сидел трезвый и пугающе серьёзный человек.

— Что вы делаете?! — произнёс он, окинув нас мрачным тяжёлым взглядом. — Вы вообще осознаёте, во что ввязывается ваша дочь? Забирайте её немедленно! Пусть лучше она за негра выйдет, раз ей наши ребята настолько не по вкусу. Поверьте, это будет гораздо лучше для неё.

Сказав это, он так же стремительно встал и вышел.

Многие годы спустя, когда я познакомлюсь с однокашником, другом и единомышленником Генриха Анатольевича Полякова, профессором Новосибирского государственного университета Владимиром Никитовичем Пластуном, написавшим о своём соратнике в книге «Изнанка афганской войны», я буду неоднократно вспоминать эти встречи в ресторане «Дели» и анализировать то, что видела и впоследствии слышала об этом незаурядном человеке от российских дипломатов в Ташкенте и Кабуле.

Мне станет известно, что Генрих Анатольевич так и не сможет пережить развал страны и предательство высшего руководства и закончит жизнь трагически, скончавшись от тяжёлой болезни, будучи всеми брошенный, в хосписе в 2012 году в Москве.

«Он мог прекрасно ,,пересидеть“ все тяжёлые переходные времена на ,,тёплом местечке“ в одном из посольств России в высоком ранге советника, который имел, — размышляла я. — Он уже в девяностые имел полный доступ в Государственную Думу и другие государственные учреждения страны, а уж научная карьера ему была бы обеспечена при любом раскладе. Что же настолько подкосило и подорвало жизненные силы столь волевого человека?»

Как оказалось, далеко не все советские советники были такими, как он: искренне верящими в своё дело и любящими свою страну. Безусловно, потрясающие интеллектуальные способности Генриха Анатольевича давали ему полное осознание реалий происходящего, он не обманывал себя ни в чём. Но становится ли легче от мысли, что ты-то не виноват, ты-то не просто говорил, ты кричал, стучался в закрытые двери, выслушивал замечания тупиц, терпел их насмешки и пошлые хихиканья в свой адрес? Не каждый сможет это пережить. Не смог и он.

Второй вопрос, который оставался для меня загадкой в советской военной кампании, — это причина, побудившая слабеющий Советский Союз делать поистине колоссальные усилия, чтобы заполучить эту страну в свой социалистический лагерь. О геополитических фактах можно было прочитать в любом учебнике, а информация о том, что львиная часть выделенных на Афганистан средств разворовывалась, тоже не являлась особой тайной. Однако картинка всё равно не складывалась, не хватало утерянных, но значительных частичек пазла. Понимая, что русскую душу никогда не удовлетворяли вещи сугубо материальные, я ощущала наличие некоего «третьего элемента», помимо стандартных «власти и наживы».

Этот недостающий элемент я нашла, посетив в декабре 2019 года афганское мероприятие в Москве, посвящённое двадцать третьей годовщине со дня кончины товарища Бабрака Кармаля. Собрание проходило в ресторане «Бакинский бульвар», недалеко от рынка «Садовод» — места работы афганской диаспоры.

Я сидела за красиво сервированным столом в компании пожилых пуштунов6 и внимательно наблюдала за ними. Они были элегантно одеты в европейские костюмы и трикотажные жилеты с галстуками. С нами они говорили на прекрасном русском языке практически без акцента на светские темы, обсуждая русскую классику, которую перевели на пушту7 практически в полном объёме, приглашая нас на последующие литературные вечера, организуемые афганской диаспорой. Благодаря прекрасным книгам Владимира Никитовича Пластуна, основная теоретическая база была сформулирована у меня в голове, и я имела представление о давних перипетиях межфракционной борьбы внутри Народно-демократической партии Афганистана, а также об их последствиях. Но меня интересовало не это.

Я понимала, что нахожусь на уникальном мероприятии и что каким-то чудом мне удалось застать в живых тех самых людей, которые сидели в афганских тюрьмах за коммунистические идеи, которые боролись бок о бок с товарищем Кармалем в рядах фракции «Парчам»8 за лучшее будущее своей страны. Старики выходили один за другим на трибуну и рассказывали о пережитых тяготах и лишениях, вспоминали погибших соратников в борьбе с отсталостью, самодурством и беспределом феодальных князьков. Они восхищались мужеством своего ныне покойного вождя трудящихся, отвергшего обеспеченную жизнь в аристократической семье ради простого трудового народа.

— Ради своего безграмотного и обездоленного народа товарищ Кармаль вступил в борьбу со строем тиранов, прошёл тюрьмы и лишения, — говорили они. — Товарищ Кармаль остался в истории страны единственным лидером, сумевшим создать общенародное правительство, в котором были обеспечены права всех национальностей Афганистана. Именно во время правления Бабрака Кармаля премьер-министром страны стал хазареец – Султан Али Кештманд. Ранее такого не было ни в одном афганском правительстве. Все национальности в государстве были уравнены в правах, и все они служили народу на основе взаимоуважения и братства. Укреплялись права различных слоев общества – женщин, молодежи, бизнесменов, артистов, учителей, рабочих, крестьян и даже владельцев малых капиталов в государственных акционерных компаниях. Создавались детские дома для сирот, ясли, детские сады, средние школы, развивалось начальное, среднее и высшее образование, как в стране, так и за рубежом с помощью дружественных социалистических стран. Дела и инициативы Бабрака Кармаля, направленные на развитие страны, навсегда останутся в памяти народа!

В ресторанном банкетном зале были развешаны портреты Кармаля, а лозунги были написаны на пушту и дари белой краской на алых лентах и транспарантах. В зале находилось только пятеро русских, среди которых был мой попутчик бывший советник в Афганистане, глава фонда ветеранов Афганистана и пара сотрудников МГИМО. Советник, слушая пламенные речи и лозунги, словно погрузился в годы своей молодости: он сиял и воодушевление пронзало весь его облик. Моё состояние было аналогично состоянию сотрудников из МГИМО, которые были примерно моего возраста и сидели, ошарашенно смотря на происходящее, думая, что время повернулось вспять и мы сидим на партийном собрании коммунистической партии.

На трибуну вышел ярко одетый импозантный руководитель Национальной организации «Афганское трудовое движение в Российской Федерации» генерал- лейтенант Мохаммад Эваз.

— Что с нами случилось, товарищи?! — восклицал он. — До чего докатилась наша страна?! Если мы с вами боролись за просвещение и образование народа, за развитие промышленности и экономики, за повышение дисциплины и уровня сознательности наших граждан, то сейчас наша молодёжь, даже та её часть, которой с огромными усилиями удаётся получить образование, не может найти себе не только достойную работу, но и элементарную возможность для обеспечения пропитания своим семьям. Нами понукают оккупировавшие страну западные империалисты, презирающие многострадальный афганский народ. Они окупают свои военные расходы героином, который переправляют на своих же военных самолётах для уничтожения молодёжи неугодных стран.

Долго говорили выступающие, с горечью констатируя современные реалии. От этих людей разливалась такая энергия и эмоциональность, что, казалось, сам воздух в зале раскалился и стал осязаемым.

И тут картинка в моей голове сложилась. Я поняла, почему советники и государство не жалели сил и средств, чтобы превратить Афганистан в шестнадцатую республику СССР. Наверное, потому, что во времена брежневского застоя они и сами уже не верили в идеалы социалистического будущего. И только в среде этих «новообращённых» темпераментных и верящих в коммунизм людей они находили необходимую им эмоциональную подпитку. Они купались в вере афганцев, чувствуя себя творцами этой веры. А, ввиду того что в среде советских советников присутствовала значительная часть действительно талантливых и неординарных личностей, они вложили свою душу в трансформацию своих подопечных, перестроили их сознание на глубинном уровне, создали новую прослойку афганского общества по своему образу и подобию, проделав колоссальную, филигранную работу психологов, владевших тайнами тончайших настроек человеческих душ. И когда практически всё было сделано, и переломная середина была позади, то это искусственно созданное монументальное сооружение рухнуло, подобно Вавилонской башне, прогневавшей творца своим горделивым замыслом.

Ташкент, город хлебный

Холодным февральским днём 1996 года в Москву из Афганистана неожиданно приехал старший брат мужа, занимавший пост губернатора провинции Баглан. Он выглядел очень озабоченным и сразу уединился с Саидом для разговора. Когда они вышли, я поняла, что произошло что-то нехорошее.

— Я хотел с тобой поговорить, — сказал мне брат на американском английском.

Я подошла и встала перед ним, вопросительно глядя на него.

— Я приехал сюда, чтобы забрать своего брата и тебя с ребёнком в Афганистан, — объявил он мне.

— Что-то случилось? — испуганно спросила я.

— Пока нет, но скоро случится, — уклончиво ответил он. — Ты же знаешь, где у вас проживают чеченцы?

— Ну-у… на Северном Кавказе, — как-то неуверенно ответила я.

— Да, — продолжал он. — По нашей информации, скоро здесь начнётся война, чеченцы будут воевать с русскими. В Афганистане вам будет безопаснее, чем в Москве. Там у нас есть люди и армия, которые нас защитят, здесь же у нас таких возможностей нет. Если ты останешься, то можешь жить в нашей квартире и мы будем содержать тебя и ребёнка, а также иногда навещать. Если ты поедешь за своим мужем, то увидишь то, что никогда не увидит ни одна русская. Решай сама.

Через пару недель с восьмимесячным ребёнком на руках, в чёрной кроличьей шубе и с пачкой памперсов через плечо я поднималась по трапу боинга Аэрофлота «Москва — Ташкент». Приветливая стюардесса быстро прикрепила люльку к стене и положила в неё спящего ребенка. Сидя в самолёте, я думала о том, что лечу в новую неизведанную жизнь, что теперь всё будет по-другому, хотя даже приблизительно не представляла себе как именно.

Через четыре с половиной часа самолёт приземлился в аэропорту Ташкента. Выйдя из аэропорта, я обомлела при виде покрывшихся распустившимися зелёными листочками деревьев и яркого, горячего солнца. Дочка даже не проснулась и спала завёрнутая в светлое одеяло с соской во рту. Подъехали два больших джипа, вышел Саид и приказал сопровождавшим его хазарейцам погрузить мои вещи в другую машину. Мы поехали в дом узбека, которого звали Талиб-ака.

После советских квартир-маломерок огромный особняк узбека показался мне сказочным дворцом с большим садом и банным комплексом во дворе. Стены и потолки были увешаны зеркалами, пол отделан ярким кафелем. Ковры причудливых узоров были разостланы по всем этажам дома. Во дворе распустились листочки неизвестных мне диковинных фруктовых деревьев. Меня заселили в одну из комнат, где я провела несколько дней, пока афганское консульство в Ташкенте оформляло мою въездную визу. Глядя на расставленные повсюду фруктовые вазы, я думала о том, что, пожалуй, в таком доме я с удовольствием осталась бы и особо незачем ехать в Афганистан. Но вскоре принесли мой паспорт с белой наклейкой, исписанной арабской вязью, — это и была виза Афганистана.

Выезд в Термез был назначен на следующий день.

Ташкент — Термез-Хайратон

Как бы быстро ни неслись джипы, одиннадцать часов езды по однообразной, местами разбитой, дороге в Термез выматывают не на шутку. Впоследствии мне придётся часто ездить по этой дороге, и мне порядком поднадоест этот монотонный горностепной пейзаж за стеклом машины. Но первый раз всё было в диковинку.

В день выезда подул прохладный мартовский ветер. Из верхней одежды, в которой я приехала из Москвы, у меня была только чёрная кроличья шуба. Недолго думая, я надела её, повергая узбечек в длинных вязаных кофтах, накинутых поверх платьев из хан-атласа, в немой шок.

Наконец добрались до Термеза, где у семьи мужа был собственный дом, который использовался как перевалочный пункт по дороге в Афганистан. После краткой остановки мы подъехали к пограничному мосту через Амударью, так называемому «Мосту Дружбы», построенному в 1981 году советскими инженерами. На афганской стороне моста нас встретили афганские пограничники. Увидев мой паспорт, они помахали рукой куда-то влево, отправляя нас в российское консульство, расположенное недалеко от моста.

В будущем, каждый раз проезжая по этому мосту, я буду проверять свои ощущения, думая, что это случайность, но в результате приду к выводу, что что-то в этом есть. Дело в том, что когда с территории Узбекистана въезжаешь на афганскую сторону, то на человека наваливается какая-то тяжесть и напряжённость. Тебя будто накрывает невидимым замкнутым куполом. И, наоборот, при выезде через мост в Узбекистан эта тяжесть куда-то исчезает. Мне будет казаться, что от обилия пролитой крови, тут бродят неприкаянные души погибших и замученных людей, прося о помощи.

Тем временем мы подъехали к консульству, где нас встретил Александр Анатольевич, консул, ранее знакомый с Саидом.

Он подошёл ко мне и заглянул в одеяло с ребёнком:

— Девочка? — весело спросил он.

— Да, Дианка… — смущённо ответила я.

— Смотри-ка, ксерокопия Саида! — улыбнулся консул.

Саид тоже довольно улыбается. Мы проходим в комнату, обшитую деревянной рейкой, где в мой паспорт ставят печать «Поставлена на учёт в Генкосульство России в Хайратоне».

Снова рассаживаемся по машинам, чтобы отправиться в Мазари-Шариф. Только отъезжаем по асфальтовой дороге, как вокруг машины начинают перелетать с места на место зелёные шевелящиеся облака. Затем в лобовое окно машины на скорости врезаются огромные кузнечики и, разбиваясь о стекло, оставляют противные зелёные кляксы. Через пять минут все стёкла покрываются тошнотворными подтёками.

— Что это?! — вскрикиваю я с отвращением.

— Саранча. Поля же не обрабатывают, вот и развелась везде, — объяснил Саид.

Через час-полтора быстрой езды мы прибываем в Мазари-Шариф, столицу северной провинции Балх.

Мазари-Шариф

Как мне сказали, городом управлял афганский узбек, генерал, которого звали Абдуррашид Достум. Повсюду стояли патрули из узбеков. Мы направлялись в район за городом под названием Кудебарг, где находилось предприятие по производству азотно-туковых удобрений. Иметь дом в этом районе считалось престижным, поэтому семья Надери приобрела себе двухэтажный особняк именно здесь.

Дом был добротным и хорошо сделанным. На втором этаже находился просторный, устланный коврами зал, по периметру которого были расставлены необыкновенно длинные, сделанные на заказ диваны, но ими мало кто пользовался: все сидели на коврах, облокачиваясь на бархатные подушки. Моё внимание привлёк огромных размеров телевизор с очень тонким видеоплеером — таких в Москве я не видела.