Десять лет на востоке, или записки русской в Афганистане

Я сбежала вниз по лестницам посмотреть, что там. Внизу была кухня с большими газовыми плитами. Один из охранников, повязав фартук поверх военной формы и засучив рукава, лихо помешивал шумовкой баранину, обжаривая её в луке. Рядом стоял тазик с замоченным длиннозёрным желтоватым пакистанским рисом. Но я смотрела не на рис, а в угол кухни, где за двумя вениками стояли автоматы Калашникова. С улицы донеслись голоса, и я увидела, что в пластиковых кастрюлях-«бартанах» принесли какую-то еду. Думая, что это шашлык, я побежала обратно наверх и сразу отпрянула назад, увидев их содержимое.

— Это же кале паче, — со смехом сказали мне. — Баранья голова и ноги. Очень полезно для суставов.

Но я категорически отказалась это пробовать. Сев поодаль, я искоса наблюдала, как они ели язык, глаза и выбивали мозг на ложки. «И я это должна буду тут есть?!» — с отвращением думала я.

Но мне продолжали объяснять как ни в чём ни бывало:

— Вот видишь язык? Женщинам мы его обычно не даём, так как у них и без того языки длинные. Глаза надо есть одному человеку, так как если по одному глазу съедят два разных человека, то обязательно поссорятся…

После такого «отвратительного» блюда мне всё-таки повезло, так как в одной из кастрюлек принесли мороженое ручного производства. Сбитые вручную сливки с ванилью и фисташковой крошкой оказались такими вкусными, что я скоро забыла пережитый стресс, а затем мне дали целое блюдо джелалабадских жёлтых манго и веточек крошечных спелых бананов, от которых моё настроение окончательно пришло в норму.

«Ничего… — думала я, наворачивая спелые сладчайшие манго. — В принципе жить можно».

Только я прилегла отдохнуть после таких деликатесов, как снова надо куда-то ехать.

«Расул Пахлаван послал за нами машину», — донеслось до меня.

Расул Пахлаван

Выйдя из дома на улицу, я снова удивилась, впервые в жизни увидев «Мерседес». Вообще в Афганистане было странное ощущение: вроде страна бедная, но ни такой бытовой техники, ни таких машин в Москве мне не приходилось видеть. Чёрный сияющий на ярком солнце «Мерседес» был не просто хорош, он был шикарен, и принадлежал он другому узбекскому генералу, которого звали Расул Пахлаван. И, если бы в тот солнечный мартовский день 1996 года нам кто-нибудь сказал, что хозяину этой машины осталось жить четыре месяца, мы подумали бы, что этот человек сошёл с ума.

А это действительно произойдёт в июне 1996 года, когда Расула Пахлавана по непонятным причинам застрелит его же собственный телохранитель. Это известие застанет врасплох и испугает семью мужа. Лихорадочно собирая информацию, они поедут домой к Малеку, сводному брату Расула, для выражения соболезнований. По случайному совпадению меня тоже туда возьмут.

Когда мы пришли в дом Малека, нас отвели в женскую половину. Это была просторная комната с белёными стенами и матрасами на полу. Я привыкла к более современным и всегда по моде одетым родственницам мужа, поэтому, увидев жён и родственниц Малека, приняла их за служанок. Они были одеты как женщины из горных кишлаков. От общения с ними складывалось ощущение, что они забиты и запуганы своим мужем.

На тот момент я плохо понимала язык, хотя они особо и не разговаривали. Вдруг неожиданно распахнулась дверь, и в женскую половину, где находились мы все, зашёл сам Малек, тем самым нарушая афганские обычаи, запрещающие чужому мужчине находиться в одном помещении с чужой женщиной. Он несколько раз проходил мимо нас в соседний зал, давал какие-то указания. Он был такого же высокого роста, как его убитый брат, но гораздо полнее. На нём был светлый пирантумбан9 и жилет.

Я обратила внимание, что Малек как-то перевозбуждён, весь дёрганый и вообще неадекватный. Он быстро ходил, что-то громко приказывал, и без того не общительные жёны при его появлении окончательно впали в ступор.

Нас позвали на выход, и мы сели в машины. Впервые я видела по-настоящему злыми уже своих родственников. Они были просто в бешенстве от выходки Малека, зашедшего в женский зал, где сидели женщины семьи Надери. Самое интересное, что они окажутся абсолютно правы, и этот поход Малека в женский зал будет иметь опасные последствия. Если бы через некоторое время я узнала, что Малека кто-то грохнул, то точно подумала бы на своих родственников. Но Малек жив и поныне.

Что касается гибели Расула Пахлавана, то Надери хранили молчание. Фактом было то, что они симпатизировали Расулу Пахлавану. Фактом было и то, что для Достума это был очень серьёзный конкурент, который заигрывал с Надери, пытаясь переманить их на свою сторону. А все хорошо помнили ситуацию с Наджибуллой, когда в той перетасовке сил именно Надери стали последней каплей, давшей перевес сил в пользу моджахедов. Но, с другой стороны, принимая во внимание крайне негативные личностные характеристики Малека как человека беспринципного и коварного, версия убийства им самим собственного брата по указке пакистанской разведки с целью самоличного захвата Балха и Фарьяба также имеет право на существование. К тому же, принимая во внимание тот факт, что оба брата были рождены от разных матерей, старые обиды и борьба матерей за внимание отца посредством сыновей могли также остаться в его памяти, ибо эти люди никогда и ничего не забывают. Говоря простым языком, оба брата были земным воплощением «зверя». Именно о таких узбеках хазарейцы говорили: «Жестокость таджика равнозначна милости узбека».

Но всё это будет потом, а на тот момент я с довольным видом сидела в огромном, сделанном на заказ «Мерседесе» Расула Пахлавана, и мне было абсолютно всё равно, кто он такой. Я думала лишь о том, что никто и ни за что на свете не поверит, что я каталась на такой шикарной машине.

Через четыре месяца, когда вся семья Надери полушёпотом обсуждала загадочную гибель узбекского генерала, я впервые увидела фотографию Расула Пахлавана в чёрной рамке. Породистое и беспощадное лицо, прямой нос, зелёные глаза — по сравнению с невзрачным Достумом он выглядел гораздо эффектнее. Я уже слышала жуткие истории о его страшном нраве, когда однажды он летел на вертолёте с одной из своих жён и его новорождённый сын беспрестанно плакал. Расул Пахлаван несколько раз приказал жене «заткнуть своего щенка», но ребёнок не умолкал. И тогда он схватил младенца за ногу, открыл люк вертолета и выкинул его за борт.

Мне рассказывали и другую историю о его зверином характере, когда он преследовал одну из своих жён, сбежавшую с молодым афганским певцом в Узбекистан. Беглецам удалось выбраться из Афганистана и добраться до Ташкента, но, как я поняла, узбекские власти проявили жестокость и, прекрасно понимая, на что обрекают несчастную молодую пару, выдали их обоих Расулу Пахлавану, который повесил их на цепи и резал на куски на глазах друг у друга. Воистину он был исчадием ада, хотя впоследствии я пойму, что таких, как он, было тогда много.

Пули-Хумри

Пули-Хумри оказался небольшим городком по дороге в Кабул. Это административный центр провинции Баглан, где старший брат мужа занимал должность губернатора провинции, а Саид — командира гарнизона, выполнявшего функцию местной полиции.

Меня привезли в длинный одноэтажный дом, построенный в форме большого квадрата с двориком посередине. Дом состоял из зала для гостей, спальной комнаты, детской, просторной кухни и отдельного помещения для прислуги и охраны рядом с входными воротами. В доме работало несколько девушек, няня, два повара, управляющий и охрана. Каждый день приходило несколько десятков человек по разным вопросам, в основном с различного рода заявлениями, которые разбирал муж. Всех посетителей следовало накормить. Повара готовили и на сжиженном газу в баллонах, и на дровах, разжигая огонь под большими казанами. Куриц привозили неочищенными, и повара быстро окунали куриные тушки в кипяток, отчего перья легко чистились. Еда была натуральной, которой я и не пробовала в Москве. Большие жестяные десятилитровые коробы пищевого жира также были неплохого качества. Рис использовали длиннозёрный пакистанский, при замачивании каждая рисинка увеличивалась в размерах в несколько раз, а плов становился рассыпчатым и ароматным. Готовили много разновидностей плова: «кабули» — с нашинкованной сверху морковью и кишмишем, «изумрудный плов» — рис, проваренный на зеленоватой воде от шпината, «апельсиновый плов», когда вместо моркови нарезали тонкой соломкой сухие апельсиновые корки… Из круглого узбекского риса готовили кашу вперемешку с варёной репой и картошкой, а также сладкую жёлтую рисовую кашу. Подлив к плову было также великое множество, начиная от фрикаделек, кончая подливками со шпинатом и даже из бараньего мозга. Еда была настолько вкусной, что для гурмана, пожалуй, это был настоящий рай. Накрывали обычно на улице, на веранде, устланной циновками. Хозяева ели отдельно.

По утрам я просыпалась, чувствуя, что на меня кто-то смотрит. Это были хазарейки, которые рано утром приходили из высокогорных кишлаков и заходили в мою комнату. Они пешком проделывали долгий путь из горных кишлаков, и их внимание было безобидным, поэтому я быстро привыкла к их присутствию и спокойно занималась своими делами, а они сидели и смотрели на меня, иногда что-то спрашивали.

Девушки были из бедных семей и не умели читать и писать. Их звали Узро, Марзие и Джамиле. Так как изучение языков было для меня привычным делом, то я попросила нанять мне учителя дари. Наличие советского воспитания отрицало классовое неравенство людей, а тем более разделение на слуг и господ, поэтому, когда ко мне пригласили учительницу из женской гимназии «Ева», я притащила с собой всех своих служанок и вместе с ними начала учить дари. Мой поступок вызвал недоумение в семье Надери, став поводом для шуток. Сами служанки тоже не ожидали такого поворота и не знали, что с этим делать. Но понемногу привыкли. Мы учились читать и писать, я повторяла за ними слова, мы списывали друг у друга, а когда я неправильно говорила слова и предложения, то они прыскали со смеху и убегали. В результате я выучила хазарейский диалект так, что незнакомые люди не могли определить, что я не афганка, а служанки научились грамоте.

Семья мужа относилась ко мне хорошо, и я быстро адаптировалась. Дочка уже вовсю бегала по двору за кроликами, ей даже привезли маленького оленёнка, которого кормили молоком из её старой бутылки с соской, что вызывало её громкий протест. Иногда прямо в саду устраивались собачьи и петушиные бои. Кроме петухов в клетках из ивовых прутьев приносили бойцовых куропаток, которых кормили отборным миндалем. Рассказывали, что ставки на собачьих боях в Мазари-Шерифе достигали выставления на кон новейших моделей джипов, привезённых из Дубая.

Другим любимым развлечением были бои воздушных змеев. К этому событию противники готовились тщательно. Они тайком друг от друга покупали особо манёвренные модели с каркасом из тонких реек, обклеенные разноцветной папирусной бумагой, которую торговцы специально завозили из Пакистана. Затем выбирали дорогую прочную нить, содержащую как можно больше частичек стекла, чтобы наверняка перерезать нить противника. Затем все ожидали подходящей ветряной погоды, выходили на открытую местность, где разражались настоящие воздушные баталии. Перед тем как сойтись в битве, яркие остроносые змеи, управляемые игроками, сначала расходились на большое расстояние, чтобы издалека набрать скорость и ринуться на противника со всей возможной мощью. Затем они начинали сближаться, грозно пикируя острыми концами друг в друга, и все мальчишки, наблюдавшие за сближением, замирали в ожидании. И вот удар! Крест-накрест сплетаются нити, стекло со скрежетом режет нить противника, и один из змеев срывается в воздух. Мальчишки, да и взрослые, начинают вопить от восторга, а грозный победитель уже уходит на разгон, чтобы вновь сойтись в битве с уже другим врагом.

Примечания