Рассказы для взрослых. Начать новую жизнь…

Дед Петро

Дед Петро был особенной личностью. Он не брил свою рыжую бороду и усы лет пятнадцать, не стриг свои густые, соломенного цвета волосы. Редко мылся и носил грязную одежду. От него пахло навозом и потом, словно он целый день работал на скотном дворе. Но скотину он не держал, был вегетарианцем. Он считал, что живность всякая – это отдельная личность, у которой есть душа и свои желания, и они никак не совпадают с человеческими.

Даже самое бесполезное и неприятное существо, по его мнению, не рождено просто так, оно создано богом для какой-то миссии, в этом есть особенный тайный смысл.

Я помню его доброе и умное лицо с легким прищуром глаз; плавные движения рук его высокой и худощавой фигуры. Когда мы с ним случайно встречались на дороге, он громко здоровался и непременно заводил разговор о погоде или о положении в стране. Голос его звучал плавно, монотонно. Казалось, что ни одна новость не обошла его стороной, и он непременно хотел поделиться ей с кем-нибудь, а сегодня со мной. Я его слушала, соглашалась с ним, отвечая: да и точно. Иногда я вставляла какое-нибудь умное словечко. Тогда он заводился еще больше, и мысль его текла, словно быстрая речка.

Но иногда я встречала его у мусорных контейнеров. Он доставал каждый пакет из ящика, развязывал его, пересматривал содержимое, а потом снова завязывал и возвращал на место. Когда в пакете попадалось съестное, он перекладывал его в свой вещевой мешок. Мне же было неудобно смотреть на него в это время, я отворачивалась и делала вид, что его не знаю. Я думала, что и он чувствует тоже самое, несмотря на свое спокойное и невозмутимое лицо. А может быть, я ошибалась.

Собранное на мусорках отдавалось собаке и десяти кошкам, которые жили в креозотных шпалах на конце его огорода. Эти обиженные судьбой создания и искалеченные сибирскими морозами отроки каким-то образом радовали деда. Но только те, кто видел этих обмороженных кошек, поймет, что жалость Петра вовсе не во благо: давая им возможность жить в этих ужасных условиях, он обрекал их на терзания. Но убрать он их не мог, был сердоболен, в отличие от своей жены Нины, которая терпеть не могла кошек и грозилась расправой над ними, как только муж окажется в больнице.

И это день настал.

У деда Петра была грыжа в паху, он готовился к операции. Дома, по наставлению жены, он сбрил свою бороду, усы и обстриг коротко свои длинные волосы, отмылся и надел чистую одежду. Все эти приготовления давались ему нелегко, и он делал это с нежеланием.

Этот человек так изменился, что его даже собака не узнала, кошки кинулись врассыпную, а друг прошел мимо.

Вот так преображение.

В больницу он приехал рано, врач его принял, осмотрел и отправил в палату.

На завтра ему была назначена операция.

В больнице дед Петро не лежал очень давно, поэтому вид врачей он воспринимал болезненно. А его богатое воображение рисовало страшную картину: будто лежит он на операционном столе и совсем не дышит, а рядом суетятся врачи, пытаясь вернуть его к жизни, он же смотрит на них сверху испуганным взглядом и пытается понять в чем дело; да он просто умер. От этих мыслей у него перехвалило дыхание и сердце заколотилось так быстро, что тошнота подступила к горлу.

«А ведь я и не жил толком. Мне всего лишь 65 лет… Сыну моему уже сорок. Какой кошмар! Кто бы мог подумать, что моя жизнь прервется в таком возрасте… Ох, сынок, сынок, а как живешь ты… Пьешь, семью бросил, ведь жизнь так коротка. А жена моя Нина, ведь я ее любил, когда-то и она меня. А теперь вот что… я даже не обсказал, как меня хоронить», – думал больной, лежа на кровати.

До самого вечера Петро мучился. Несколько раз он пытался уснуть, даже разговор с соседом по палате был сухим и коротким. Ничего его не радовало, а только одна мысль крутилась в голове: «Это мой последний день. А если каким-то образом я выживу, то жить буду по-другому».

Утром он встал очень рано, долго смотрел на ясное апрельское небо. Солнце уже было высоко, а больничный холодный двор казался мрачным и неуклюжим. Высокие стены корпусов, выкрашенные в грязно-розовый цвет, казалось, смотрели на деда с сочувствием, как смотрят на других тяжелых больных. А дворник, появившийся на горизонте, долго чиркал своей метлой по асфальту, словно выписывал слова: а я-то буду жить, а ты – нет. И хотя он тоже выглядел серо и невзрачно на фоне двора, он тоже был частью вселенной и был живым.

Сосед лежал с закрытыми глазами. Дед Петро посмотрел на него и обвел взглядом небольшую палату с четырьмя койками и тремя тумбочками, возле раковины стоял холодильник и стол. Стены в белой плитке, на потолке две люстры. Все здесь было чужим и холодным, несмотря на белоснежную чистоту и строгость.

В комнату зашла медсестра, она напомнила больному, что есть сегодня нельзя и позвала смерить давление.

Но давление со вчерашнего дня не изменилось, как было 160 на 90, так и есть.

– Ничего, – сказала женщина в бледно-оранжевом костюме, – сейчас я вам дам таблеточку и все будет в порядке.

– Я что-то разволновался перед операцией, – словно оправдываясь, проговорил больной, желая услышать слова утешения в ответ.

– Все будет хорошо, не волнуйтесь, вы не первый и не последний.

– Спасибо, утешили!

Дед Петро ушел в палату.

Сосед проснулся и молча смотрел в потолок.

Дворника уже не было, но двое мужчин несли кого-то на носилках.

«Вот так и меня поволокут», – подумал дед Петро.

Измученный мыслями, больной лег на кровать и, как бы ему не было тошно, смог все же уснуть. И ему приснился странный сон, в котором все перемешалось – кошки, люди, собаки, и все агрессивны и хотят его растерзать, а он, умирающий, лежит возле мусорки и внимательно обводит всех взглядом. И тут сквозь сон слышатся слова доктора: «Петр Семенович! Петр Семенович!»

Старик вздрогнул и открыл глаза, над ним стоял его врач.

– Пойдемте со мной.

– Пора?

– Да.

В операционной было стерильно чисто, пахло спиртом и еще чем-то. Врачи в белых и голубых костюмах заканчивали приготовления к операции. Больного раздели догола, накинули на него какую-то материю и попросили надеть тряпочные бахилы. Дед Петро был послушным, но руки у него тряслись и плохо слушались, а дыхание стало учащенным и появилась одышка. И, казалось, страх сковал все тело и мешал логично думать.

«Будь что будет, – подумал он и лег на операционный стол. – Что уж теперь говорить».

Больной обвел взглядом врачей, посмотрел на окно и приготовился ждать своей участи.

Операция прошла успешно, только наркоз долго мешал собраться с мыслями. Голова кружилась, а во рту пересохло. Но то, что он был жив, обрадовало и потрясло Петра Семеновича. А слова доктора: «Как вас звать?» – были самыми желанными в эту минуту. – «Петр Семенович», – ответил он каким-то далеким и глухим голосом. – «Очень хорошо!», – произнес ласково мужчина.

«Теперь все будет по-другому», – подумал дед Петро.

Через неделю его выписали домой.

Жена встретила мужа на пороге с улыбкой. А в доме по-прежнему было грязно. Раньше он не обращал на это внимания, а теперь заметил. В спальне стояли пакеты, принесенные когда-то с мусорки им самим.

«Вот поправлюсь и наведу здесь порядок… теперь все будет по-другому».

Кошки исчезли из его жизни, вернее пропали они по вине жены, которая всегда грозилась расправой над ними, но дед Петро о них не вспоминал.

Я встретила его уже летом. Он был опрятно одет, чисто выбрит, а запах резкого одеколона разносился по всей улице. И голос его звучал по-другому, он был строгим и деликатным. Сперва мне показалось, что я общаюсь с двойником деда Петра или с его братом, но зная, что нет того и другого, я поверила в его перевоплощение.

И возле мусорных контейнеров я его больше не видела. Говорят, что он стал и правда другим.

Не исправим

Александр Семенович пил очень часто, но пьяницей он себя не считал.

В лет сорок он начал это гиблое дело, но потихоньку, по праздникам или после работы. Работал Александр Семенович слесарем. Закинет одну стопку вечерком и доволен. А его жена Варвара Егоровна – женщина нервная и требовательная, твердила:

– Ох, сопьешься, Александр! Ей богу, сопьешься!

– Да что ты, Варя, такого быть не может, я вот выпил немножко и все, – отвечал он и думал: «Сейчас бы еще малеха выпить и больше не пить. Но завтра на работу, и придется ждать праздника, чтобы расслабиться по полной».

Праздник наступал, и Александр Семенович радовался ему, как дитя. Теперь можно и выпить, никто не запретит и пофилософствовать от души с самим собой. И одна стопка следовала за другой.

– Хватит пить, Александр! – повышала голос Варвара Егоровна, когда его умное лицо становилось небрежно глупым и беззаботным, а строгая интеллигентная походка превращалась в угловатую и неуверенную.

И вся его худощавая фигура крадучись передвигалась по дому, боясь попасться на глаза своей непьющей жене. А когда она его обнаруживала, то громко и с укором кричала.

Когда Александр Семенович вышел на пенсию, пьянка стала продолжительнее и смачнее. Времени свободного было больше. В огороде управлялась жена, а сам Александр всю работу по дому не мог уже выполнять без бутылки. У него получалось это как-то невесело и долго, а выпив, он оживал и, громко крякнув, брался за дело. В гараже у него всегда стояла заначка.

А однажды случилась неприятность. После недельного запоя Александр Семенович заметил, что опорожнить мочевой пузырь ему удается с трудом, появились рези и боль. Он пожаловался жене и услышал:

– Я же тебе говорила, что допьешься.

– Похоже, я допился! – спокойно произнес он и сел на диван. А он вообще был всегда спокоен, не скандалил, не дрался, выпьет и ходит себе преспокойно по дому, словно тень, а потом засыпает где-нибудь.

Но сегодня он забеспокоился. Так страшно не было ему давно. Мочевой пузырь у него наполнялся, а сходить в туалет толком он не мог.

Промучился больной до трех часов ночи, а ночью сказал:

– Вызывай, Варвара, скорую помощь, мочевой у меня заклинило.

– Допился! – громко произнесла она и вызвала врача на дом.

– Ох, хо-хо! – только и произнес муж.

Машина приехала через минут двадцать. За это время Александр Семенович несколько раз холодел, краснел, клялся, что в рот не возьмет спиртного, если останется жив. А мочевой пузырь, тем временем, все копился и становился больше. А Варвара думала, что давно бы вот так его переклинило, может быть он раньше бросил пить, ведь сколько он выпил – одному богу известно. Александр Семенович считал минуты и молился, чтобы его жизнь не оборвалась вот так, глупо и неприятно.

«И зачем я только пил… вот, если бы вернуться назад, то я ни за что бы не начал пить… где мои сорок лет», – думал больной.

Помощь ему оказали, он вздохнул с облегчением и сел не диван. Врач, мужчина степенный и важный, присев за стол в зале, сказал:

– Вы понимаете, Александр Семенович из-за чего у вас случился криз, вы человек взрослый и должны все понимать?

– Да, понимаю, – опустил глаза больной.

– Вот и хорошо! – обрадовался доктор такому пониманию. – Собирайтесь, поедете с нами.

– Нет, с вами я не поеду.

– То есть, как не поедете?

– Не поеду.

– Хорошо, от госпитализации вы отказываетесь, тогда распишитесь здесь, – показал доктор пальцем. – И вот вам список лекарств… и не злоупотребляйте соленым и острым, исключите всякие излишества, вы человек взрослый и умный.

– Я все понял, – основательно произнес больной.

– До свидания! Следуйте моим рекомендациям.

– Я все понял.

– До свидания! – сказала Варвара Егоровна и посмотрела на мужа, она давно не видела его таким покорным и воспитанным. Ведь от него в последнее время не дождешься слова приличного и доброго взгляда, а ходит как в рот воды набравши и лицо его вечно перекошено и недовольно. А тут – нате, интеллигент сраный.

Когда скорая помощь уехала, Александр Семенович решил, что за свое здоровье надо браться окончательно и бесповоротно, а иначе конец. Он заварил себе семена укропа, тысячелистник, душицу и вышел на улицу. Свежий июльский ветерок был чистым и добрым.

«Как все-таки прекрасно жить на белом свете… и когда на тебя уже не давит мочевой пузырь, а лишь немножко потрясывает с похмелья – очень хорошо, – подумал он, глядя на раскидистую черемуху. – Нет, за себя надо взяться, ведь жизнь у меня одна и другой такой не дадут».

Из дому вышла жена, прилично одетая, напудренная.

– Я за лекарством, – громко и важно сказала она и направилась к воротам.

– Ох-хо-хо! – тихо произнес муж и пошел в дом. Александр Семенович подумал о том, чем он займется завтра, когда его перестанет трясти. Работы, конечно, очень много, но работу по душе найти очень трудно, ту, которую можно сделать без выпивки, таких работ днем с огнем не сыщешь. И чем же ему таким заняться?

Вскоре вернулась жена и принесла кучу лекарств.

– Я редко употребляю лекарства, – громко произнес он расстроенно. – Разве можно одному человеку столько употреблять таблеток.

– Пей, это тебе прописал доктор!

– Я лучше травки попью, – махнул он рукой.

– А зачем я на тебя деньги потратила, паразит ты эдакий!

– Хорошо, я выпью попозже.

– Ладно! – успокоилась Варвара.

Пить лекарства все же пришлось, так как жена стояла над ним, как жандарм. Через несколько дней Александру Семеновичу стало значительно легче, но всю работу по дому делала Варвара, а он слонялся из угла в угол и думал: «Да, без бутылки здесь не разобраться».

– Ведь можно жить без выпивки очень хорошо и весело, – говорила она, глядя на опрятного и хорошо пахнущего мужа. – Ведь можно же жить по-человечески, без выпивки.

– Да уж, – отвечал муж. – Все можно, если осторожно. – А сам думал иначе.

– Завтра начинай делать что-нибудь по дому: забор поправь, во дворе приберись.

– Хорошо, – согласился Александр Семенович. – Завтра обязательно начну, а сам подумал: «Без ста грамм тут не обойтись… доктор, конечно, говорил не злоупотреблять, но про водку он ничего такого не говорил, а вот от соленого и острого надо отказаться… точно, так и сказал доктор».

Александр Семенович целый день думал и ходил, словно тень. А жена на него поглядывала и думала: «Как все-таки хорошо, что с мужем случился кризис, пить он больше не будет из-за страха… ведь, как не крути, он у меня трус и бездельник».

На следующий день, когда Варвара Егоровна ушла к соседке рассказать хорошую новость про мужа, Александр Семенович вспомнил, что в гараже у него имеется заначка – пол бутылки водки. В мозгу словно что-то щелкнуло, и настроение сразу поднялось. Захотелось жить и радоваться. Заначку он нашел быстро, но пить не спешил, а подумал, стоя с рюмкой наготове. Он вспомнил слова доктора: не злоупотребляйте соленым и острым, исключите всякие излишества. «А про водку он ничего не говорил… точно не говорил… но я же взрослый человек, и сам знаю, что для меня лучше… а для меня лучше – выпить и начать работать… что же зря время терять, итак столько времени потерял зря… надо выпить и работать».

Так он и сделал – выпил две стопки, закусил огурцом и пошел в огород поправлять забор.

Варвара Егоровна пришла домой и первым делом взглянула в огород. Александр Семенович ремонтировал забор.

– Ведь может же не пить и работать, – сказала она громко и улыбнулась.

Прошло около двух часов. Забор был отремонтирован, а Александр Семенович пропал из виду.

Варвара Егоровна довольная зашла в гараж, чтобы посоветоваться с мужем и дать ему новую работу. И перед ней предстала такая картина: Александр Семенович лежит на верстаке и храпит. Под головой у него лежит старый пиджак, свернутый аккуратно. Рядом лежит пустая бутылка водки, стопка и жопка от огурца.

– Паразит! – вскрикнула Варвара Егоровна. – Опять напился!

– Ага! Я иду работать! – в бреду произнес муж, не открывая глаз.

– Нет, тебя только могила исправит! – плаксивым голосом сказала жена.

– А! Ну! Да! – отрывисто проговорил Александр Семенович и повернулся на другой бок.

Без предупреждения в гости

Семен Красин сидел за столом на кухне и медленно ел щи. За его спиной весело потрескивала печь, только что затопленная, изредка выплевывая седой дымок с неприятным едким запашком. Но Семен, насупившись, выпятив вперед большие губы и втягивая с ложки наваристый суп, не обращал на это внимания. Он был пьян. В кухню зашла его жена Тоня, небольшого роста и полная, как Семен.

– Ой, алкаш, опять напился с утра… даже печь толком затопить не можешь… дымит… ой, глаза бы мои на тебя не глядели! – поругала она мужа и вышла в коридор.

– Но и не гляди, кто тебя просит, – произнес тихонько Красин себе поднос. – Ведь топится же печка.

– Что толку тебя кодировали… целых шесть тысяч на тебя потратили… какой толк… раньше меньше пил, а как вышел на пенсию… ай, что говорить, тараканья кровь Красинская! – громко сделала вывод Тоня. – У вас все алкаши.

– Помолчи, раскудахталась! – опять тихонько произнес Семен совершенно без злобы, так как горячий супец согрел его нутро и разморил.

Тоня снова зашла на кухню и открыла пластиковое окно настежь, октябрьский утренний морозец заторопился ворваться в комнату. Но Семен и на это не обратил внимания, хотя холодок был совсем близко. Он молча глядел в свою тарелку. Тоня вышла опять в коридор.

Наевшись, Семен откинулся на спинку стула и бережно погладил свой большой живот. Сам он был толст и ел много, но сегодня, кроме супа, в рот ничего больше не полезло, хотя настроение было неплохое, несмотря на ругань жены. Она его бранила, когда он напивался и ничего не делал. Семен не скандалил, не размахивал кулаками, даже когда Тоня постукивала его то по спине, то по голове. Он молчал, терпел и лишь заслонялся от нее руками.

– Окно закрой! – крикнула Тоня из спальни и, не услышав шума от закрывающегося окна, пошла на кухню. – Проветрили немножко и хватит…

Семен сидел с закрытыми глазами и наслаждался утренней прохладой.

В дверь позвонили, и Тоня пошла открывать.

– Здравствуйте! Вы не ждали, а мы приперлись! – послышался какой-то незнакомый, но очень громкий женский голос на веранде. – «Опять эти подруги будут косо смотреть на меня и осуждать», – подумал Семен и хотел уже уйти в свою комнату, но остановился в коридоре. На пороге стояла его двоюродная сестра Зоя и недовольная жена, глаза которой неугомонно твердили: «Опять эти твои родственники».

– Здравствуй, братец! – произнесла весело сестра.

– Зоя! Сколько лет, сколько зим! – обрадовался Семен и полез целоваться. Он точно отрезвел в один миг.

Следом зашел сын Зои, Максим и дочь Варя с грудным ребенком на руках. Тонины глаза ехидно сверкнули на мужа.

– Что так с утра, спозаранку дома не сидится? – спросила она недовольным тоном, точно видела гостей только вчера.

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! – запел Семен весело и оживленно, целуя Варю и здороваясь с племянником. – Проходите в зал.

– Их еще не хватало, хоть бы предупредили, что приедут, – шепотом сказала Тоня своему мужу.

Гости прошли в зал и сели на диван.

– Сестренка моя, целый год я тебя не видел! А может, больше?!

– Год, год… последний раз виделись на похоронах у моей мамки, а у вас я не была лет пять… далеко живете, братец… три часа до вас ехали, – проговорила Зоя. – Максим машину купил месяц назад, вот и решили по родственникам прокатиться… ты первый… потом поедем к тете Тане с дядей Петей… к сестрам заедем, а завтра утречком домой.

– Ну, как вы там поживаете?

– Ничего, живем.

– Я так рад, что вы меня не забыли, – плаксивым голосом проговорил Семен.

Тоня постояла в дверях и ушла на кухню.

– Тоня! Чайку там поставь! – крикнул Семен жене.

– Ну, рассказывайте… как там деревня поживает? Дышит деревня?

– Нормально…

– Сейчас, минутку, – проговорил Семен гостям и, выйдя из зала, направился в кухню. – Тоня, чайку сооруди, – обратился он к жене.

– А ты купил что-нибудь к чаю… сооруди… вот и сооруди, – возмущенно упрекнула она мужа.

– Сбегай в магазин, гостей покормить надо, – сказал Семен жене тихо.

– Сбегай сам… у меня денег нет, – ответила она громко.

– Мы не голодные! – крикнула Зоя из зала. – И мы ненадолго! Иди, посиди с нами, Семен!

Разговора супругов Зоя, конечно, не слышала, но, по недовольному виду Тони поняла, что они гости нежеланные ей. И почувствовав себя неуютно который раз в этом доме, ей захотелось скорее покинуть его.

– Я вас никуда не отпущу… как я рад, что вы приехали… сестренка моя. – проговорил Семен, вернувшись из кухни.

Пятидесятилетняя Зоя была женщиной полной, очень приятной, доброй, веселой и работящей. Только вот горя она хлебнула – за пять лет она схоронила отца, мать, мужа и теперь жила, радуясь трем детям и шестерым внукам. У Максима, у Вари и у Кристины было по двое детей.

– Я рада, что все у вас в порядке… но попроведали вас, нам пора, – весело сказала сестра.

– Как пора?! Я вас так не отпущу… у меня водочка есть, – заволновался Семен. – Я сейчас в магазин сбегаю… если бы я знал, что вы приедете, хоть бы позвонили…предупредили.

– А мы без предупреждения любим, – вставил Максим словечко. – Тете Тане мы, правда, звонили.

Гости вышли в коридор.

– Вы что уже уходите? – обрадовалась Тоня, но сделала обеспокоенное лицо. – Семен сейчас в магазин сходит…

– Нет, ничего не нужно, – оборвала ее Зоя.

Семен засобирался ехать с гостями.

– Я поеду с вами, – суетливо проговорил он и стал надевать теплую куртку.

– Куда собрался? – спокойным тоном проговорила Тоня, довольная тем, что скоро останется одна и не нужно будет тратить нервы на непутевого мужа. – Дома будь и гости еще посидят, – сказала она для приличия.

– Нет, мы уходим, – приговорила Зоя спокойно и вышла на веранду.

– Ты с ними? – обратилась она к мужу. – Больше не пей.

– Знаю я, сколько мне пить… указывать мне еще станешь, – осмелевшими тоном проговорил Семен.

Сели в машину и поехали.

– Как брат твой поживает? – спросила Зоя.

– А, так себе… он женился же… а давайте к нему заедем, он недалеко теперь живет, дом приобрел… а вот его дом.

На глаза попалась очень маленькая перекошенная избенка, обшитая облезлыми узкими дощечками, кое-где прогнившими. Пристроенная веранда накренилась и готова была упасть, но лишь из-за жалости к хозяевам терпела и держалась. Из-за дома вышел и сам хозяин, пятидесятилетний Виктор. Он внимательно посмотрев на гостей, которые вышли из машины и направлялись к дому, подошел к воротам. Его лицо было серьезным и озадаченным. И даже когда он узнал Зою и ее детей, оно не изменилось, лишь густые русые брови расступились и не стали хмуриться. Гостям он не был рад и не ожидал, что его навестят. Зоя всегда плохо о нем отзывалась, называя его алкашем и тунеядцем. Так оно и было, Виктор, отсидев в тюрьме шесть лет, выйдя на свободу, женился, но работу так себе и не нашел, а по-прежнему пил и довольствовался случайными подработками. Семен купил ему этот старенький полуразвалившийся домик, скорее дом ничего не стоил, он заплатил лишь только за участок, за гнилые доски да кучку угля во дворе.

– Привет, Виктор! – громко и весело произнесла Зоя.

– Здрасьте! – тихонько ответил Виктор. Он растерялся, попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло, угловатое морщинистое лицо было холодным и равнодушным.

– Как живешь? – спросила двоюродная сестра, заходя в ограду.

– Помаленьку, как все.

– А в дом пригласишь нас или нет?

– Входите.

– А может, дальше поедем? – спросил сын у Зои.

– Да, сейчас… мы быстренько, – ответила мать. – Идемте, ребятишки.

Зашли в дом. В маленькой кухоньке сидела худенькая сорокалетняя женщина, с испитым желтым лицом, обрамленным темно-каштановыми жидкими волосами и вязала. Она выпучила большие карие глаза на гостей, отложила вязание в сторону и поздоровалась.

– Здрасьте! – Зоя с большим любопытством стала разглядывать комнатку, обставленную очень старой мебелью: полуразвалившимся шкафом, умывальником в углу, под которым стояла побитая раковина. Потом заглянула в соседнюю комнату с одной кроватью и шкафом. Все было убого, но почти чисто и тепло.

Пауза минутная.

– Разувайтесь, проходите, – предложил Виктор и был слегка растерян.

– Нет, мы поедем дальше, – ответила Зоя.

– Даже чаю не попьете? – спросил Семен.

– Мы не ждали гостей… Аля, чайку поставь, – сказал Виктор.

– Хорошо, – согласилась женщина и встала. Ее смешное и мужеподобное лицо стало очень серьезным и озабоченным.

– Не стоит, – произнесла Зоя и подумала: «А чайник тут хоть есть, я его не вижу… да, обстановочка!» – Нам пора… до свидания, – проговорила Зоя, брезгливо оглядываясь вокруг.