Молчи о нас

Маша

– Немедленно скажи мне пароль, Валера! – чувствую, как ногти впиваются в ладонь от силы, с которой я от безысходности сжимаю кулак.

– Зачем? Разве так твоя страничка не выглядит лучше? – ядовито доносится в ответ из динамика. – Ты мне спасибо должна сказать, Белова. Никому не были интересны фотки твоих картин. А вот те, что сейчас выкладываю яяя…. Заметила, сколько лайков? Как сейчас помню, как ты позировала мне. Жаль, не разделась до конца, народ бы заценил.

Сволочь! Зажмуриваюсь, стараясь не думать о том, сколько людей уже поглазело на меня жизнерадостно улыбающуюся в камеру моему бывшему. Тогда я была счастлива. Стояла утром на кухне в его рубашке на голое тело, жарила для нас сырники, а он подошел и сказав, что я выгляжу чертовски сексуально, начал фотографировать. Я шутливо спустила с плеча ткань и пару раз попозировала, наивно полагая, что эти снимки останутся только в его телефоне. Тогда, полгода назад, когда я еще не знала, какой на самом деле Панфилов подонок.

Узнала я его настоящую сущность только после того, как мы расстались. А сегодня он превзошел самого себя, взломав мой профиль в соцсети и опубликовав эти фотографии с подписями якобы от моего лица. Да такими, что мне от стыда провалиться сквозь землю хочется.

Стараясь не показать ему, насколько мне больно и гадко от его поступка, шумно сглатываю ком в горле. Там нет откровенных фото, все вроде бы прилично, если не считать того, что в целом я отличница и никогда никому не давала повода считать себя развратной. А после тех комментариев, которыми Валера подписал фотографии, я именно такой теперь себя и ощущаю.

– Валера, удали все сейчас же! Как ты мог вообще это сделать?

За окном раздается мощный раскат грома, но я даже не вздрагиваю. Я потрясена и разбита поступком человека, в кого еще какое-то время назад была влюблена и который сам казался таким же влюбленным по уши.

– Ты же не захотела ко мне вернуться. Вот я и подумал, почему бы не поделиться этими фотками с другими? Видела, сколько человек уже на тебя подписалось? Я, можно сказать, одолжение тебе сделал. В комментариях даже требуют продолжения фотосессии. Устроишь им, Белова?

Скотина! Скидываю вызов и со злостью бросаю телефон на кровать. Оседаю на покрывало следом за ним и роняю в ладони лицо.

Боже, какое унижение! Как я завтра в глаза всем буду смотреть в университете? Ведь эта новость разлетится, как тополиный пух в начале июня, и уже завтра слово «развратная» покажется мне райским елеем в сравнении с тем, какие еще ярлыки на меня навесят.

Комнату озаряет свет молнии, которую спустя пару секунд догоняет гром. Весь день сегодня льет как из ведра. Вероятно, Панфилов не нашел чем занять свой выходной в такую погоду и решил развлечься за мой счет.

Провожу дрожащими ладонями по щекам. Не плакать, не плакать, не плакать! В конце концов, народ в университете и похлеще отчебучивает. Вот только дело не в том, что творят они, а в том, что сейчас темой номер один стала я. И самое ужасное – получила такое от человека, в которого когда-то была влюблена. Встаю с кровати и нервно меряю комнату шагами. Меня душит злость вперемешку с отчаянием.

Хоть бы родители не увидели! Их примерная дочь, образец для подражания теперь как произведение искусств в музее, на которое можно смотреть сколько вздумается. А если представить, что подписи под фото оставила именно я… мама дорогая!

Порыв ветра сквозняком открывает дверь, и до меня доносится настойчивый стук с первого этажа. Замираю. Кто мог прийти в такое время? Одиннадцать вечера на часах.

Может, родителям удалось добраться до дома?

Срываюсь с места и, стирая со щек следы успевших выступить слез, спускаюсь вниз. Бросаю беглый взгляд на себя в зеркало. Глаза немного красные, но в целом не должны заметить.

Подхожу к двери и вздрагиваю, потому что по ней еще несколько раз с силой ударяют. Ключи что ли потеряли?

Щелкнув замком, распахиваю дверь. Первый порыв – захлопнуть обратно. Что я и делаю, потому что на пороге оказывается незнакомый мужчина, ростом на полторы головы выше меня. Но испугал меня не его рост. Взгляд карих глаз, довольно жесткий и суровый. Понадобилась секунда, чтобы меня пробрало от него до самых костей. Вот только дверь мужчина ловит на лету и, надавив на нее, заставляет меня отодвинуться. Делает шаг на порог.

Боже… У нас и брать-то нечего, если это вор.

– А ты гостеприимная, Маша, – вдруг произносит он без тени улыбки, заставляя меня слегла ослабить давление на дверную ручку и нахмуриться.

– Извините, а Вы кто?

Первый испуг проходит. Если ему знакомо мое имя, значит, я должна знать этого человека. Вот только такого мужчину я вряд ли бы забыла. Всматриваюсь в лицо, внезапно начинающее казаться очень смутно знакомым, но вспомнить, где я его видела, не получается.

Высокий лоб, мужественный подбородок, черная щетина, по которой обильными дорожками стекают капли дождя, четко очерченные губы и взгляд… Будто смотрит не на меня, а прямо мне в голову. Внутри начинает вопить сирена, предупреждая об опасности, потому что среди наших знакомых я этого человека не припоминаю. Таких мужчин не забывают, даже если постараться. У него слишком многоговорящая внешность, чтобы просто стереться из памяти.

– А отец тебя не предупреждал о моем приезде?

Предупреждал? Отец? Ох, чееерт!

– Дамир Маратович? – вырывается у меня прежде, чем догадка звонко хлопает меня по ушам.

Какой кошмар! Из-за этих фотографий я совершенно забыла о просьбе отца встретить его близкого знакомого, который как раз сегодня должен был приехать.

– Все же предупредил, – хмыкает мужчина. – Войти позволишь или будешь еще раз дверью в лоб целиться?

Щеки густо краснеют, и я тут же отступаю в сторону. На пол опускается черная спортивная сумка, а следом за ней в коридоре оказывается и гость. Не сказать, что он представляет из себя груду перекаченных мышц, но пространство как будто физически уменьшилось, стоило ему оказаться внутри.

Перевожу взгляд на стену, где среди других семейных фотографий есть снимок папы с Дамиром Маратовичем. Там он лет на десять младше и почти не похож на себя. Отец часто рассказывает о нем, ведь этот человек регулярно помогает нам материально, но последних его фото я не видела. Да и вообще знаю о нем только то, что он служит в полиции и что отец к нему питает самые теплые чувства благодаря их общему прошлому.

– Извините, пожалуйста, я немного закрутилась и забыла о вашем приезде. Вы разувайтесь, проходите. Только вот родителей нет.

– Знаю, – проведя широкой ладонью по своим коротким волосам вперед, струшивая воду, гость снимает черные спортивные туфли. – Иван звонил мне, сказал, что они застряли в мотеле.

– Да. Завтра будут пробовать добраться до дома, но сегодня в ночь уже никак. Вы, наверное, раздеться хотите? – спохватываюсь, понимая, что вся его одежда насквозь промокла.

Сколько же он так стучал стоял? Козырёк на входе не так давно сняли для ремонта, и теперь от дождя скрыться можно только внутри дома.

– И раздеться, и душ не помешал бы. На этот раз желательно горячий, – в мужском баритоне слышится сарказм, и я, виновато опустив глаза, проскальзываю между ним и стеной к ступеням. Стыдно-то как, кошмар!

И как я не услышала? Еще и кормить нечем человека. Я даже не приготовила ужин. Степку только кашей накормила перед сном, раз за разом вытаптывая кухню и пытаясь тщетно вернуть себе свой профиль через администраторов. Придется на скорую руку что-то соображать, чтобы не оставить с дороги голодным.

Поднимаюсь по узкой деревянной лестнице. Тяжелые шаги мужчины раздаются сзади. Радует хотя бы, что не нужно было встречать его на автостанции. Отец говорил, что он будет на машине. …

Стоп, машина же осталась за воротами!

Резко останавливаюсь и оборачиваюсь, тут же едва не врезаясь лбом в мужской подбородок. Дамир Маратович оказывается на ступеньке ниже, но даже так он выше меня. Вскидываю голову, ловя на себе вопросительный взгляд немного уставших глаз.

Личное пространство разбито вдребезги и у меня, и у него, потому что мы стоим так близко, что становится неловко. Стекающая по напряженному виску капля воды на секунду выбивает меня из равновесия. Набираю в легкие воздух, вместе с которым ненароком просачивается и терпкий аромат мужского парфюма.

Отступаю на ступеньку выше.

– Нужно Вашу машину загнать во двор, – озвучиваю свои мысли, поясняя такой резкий разворот.

– Уже. Твой отец дал мне секретное расположение вашего ключа от ворот, – отвечает серьезно, но в карих глазах появляются саркастические смешинки, придавая взгляду менее строгое выражение.

Ох, ну да. Это секретное расположение не знает разве что приезжий. Хотя… уже даже приезжий в курсе.

Снова отворачиваюсь и стараюсь как можно быстрее преодолеть расстояние до второго этажа. Не знаю почему, но выпрямляюсь по стойке смирно, спиной чувствуя наблюдательный взгляд. Пока поднимаюсь успеваю пожалеть о том, что на мне короткие шорты для сна. Краска бросается в лицо. Представляю какой сейчас вид открывается гостю. Руки тянутся, чтобы одернуть шорты сзади, но я останавливаю этот порыв. Глупо, наверное, будет выглядеть. Шагать только начинаю быстрее.

– Ваша комната здесь, – радуясь, что ступени закончились, останавливаюсь в коридоре около спальни, расположенной напротив моей. Толкаю дверь вперед. У нас, конечно, не евроремонт, но довольно уютно и чисто. – Сейчас я принесу полотенце.

Кивнув, мужчина входит внутрь и ставит под стену сумку.

– Спасибо, Маша.

Низкий хрипловатый голос доносится уже мне вслед.

Когда Дамир Маратович уходит в душ, я быстро меняю постельное белье и спускаюсь вниз на кухню, чтобы банально пожарить яичницу с макаронами. Знаю, что ужин так себе, но что уж поделать. Буду выглядеть плохой хозяйкой. После развратной студентки это не так уж и плохо.

Только открываю холодильник, чтобы достать оттуда необходимые продукты, как дом резко погружается в темноту. Этого только не хватало!

Дамир

Свет гаснет как раз, когда я успеваю вспенить шампунь. Не удивительно, с такой погодой вообще чудо, что электричество не отключилось часа три назад. В этой части города всегда были проблемы с водо- и электроснабжением. Окраина – одним словом. Я все детство и юность здесь провел, помню, как свечки в доме не заканчивались. Время прошло, но как показывает практика – ничего не изменилось. Хотя новый мэр мог бы и подсуетиться. Из того количества денег, которое он кладет в собственный карман, и сорока процентов бы с головой хватило на благоустройство города.

Постепенно глаза привыкают. Увидеть, конечно, что-либо все равно нереально, но я привык к темноте. И не в таких условиях бывал.

Смываю шампунь, наощупь нахожу мыло на краю ванной, которое заметил, пока залезал внутрь, как вдруг в дверь раздается робкий стук.

– Дамир Маратович, я Вам свечку принесла.

Усмехаюсь. Маратович… Нужно бы поправить ее, а то чувствую себя как на службе, ей богу.

– Оставь в комнате, Маша. Спасибо.

Десять минут в дверь тарабанил, промокший насквозь. Если бы не свет в окне, решил бы, что ночевать в машине придется и сохнуть там же. Хорошо хоть девчонка вообще услышала. Судя по опухшему лицу и красным глазам, которые она старательно отводила в сторону, причины для растерянности у нее были, но мне от этого не легче.

Последний раз я видел дочку Ивана, еще когда она мелкая была. Я тогда как раз из армии вернулся, а она дома в куклы играла. Лицо в веснушках, на голове косички. Я ночь у них переночевал и укатил в столицу поступать. Мы с матерью бывало гостили у Беловых. Иван очень помогал нам в свое время, когда отца не стало, а мать ушла в себя, с трудом переживая утрату. Помню, еще перед армией, как я после уроков ходил кирпичи укладывать на стройку, чтобы не загнуться от голода, потому что шитье у матери отошло на десятый план. Она как будто закрылась в себе, забыв о том, что мне, семнадцатилетнему пацану, нужно как-то дальше жить. Да и ей тоже. А Иван, видя все это, приносил со своего огорода овощи, мясо покупал где-то, яйца. Они с отцом были очень близки, и когда его не стало, Белов почти заменил его мне, помогая потом и при поступлении, и во время учебы.

Много ли у студента, приехавшего из небольшого города в столицу, денег? Только на макароны дешевые, буханку хлеба и пачку сигарет. Но даже после отъезда Иван находил время и чудом откуда-то бравшиеся возможности на то, чтобы к праздникам или на каникулы привезти мне их семейные соленья. Я ценил. Ценил, потому что понимал, что у него своя семья, которую нужно содержать, а он, несмотря на это, выкраивал что-то и для меня. Чужого человека, которого с ним связывает только многолетняя дружба с погибшим отцом.

Потом мы надолго потеряли связь. Я по городам мотался по службе, пока окончательно не осел в столице пару лет назад.

Выбираюсь из ванны и, нащупав на змеевике полотенце, начинаю вытираться.

– Может быть, я поставлю свечку на стиральной машине? Вам же не видно ничего там, – снова доносится из-за двери, заставляя меня покачать головой.

Я думал, она ушла уже.

Быстро обернув полотенце вокруг бедер, щелкаю щеколдой. Не натягивать же мокрые джинсы.

Выхожу в узкий коридор, освещенный оранжевым светом от свечи.

Взгляд Маши ненамеренно утыкается в мою грудь, медленно стекает чуть ниже, а потом быстро взметается вверх. Влажные губы приоткрываются и тут же смыкаются. Сколько это ей сейчас? Двадцать? По росту и не скажешь. Как была мелкой, так и осталась.

– Вот, возьмите, – говорит, протягивая мне стакан со свечой, – с лёгким паром.

Глаз больше не отводит. Смотрит с интересом прямо на меня.

Тень от длинных ресниц падает на щеки, а свет свечи играет на чистом, нетронутом косметикой лице. Красивая. Даже очень. В повседневной жизни я привык к более матерым женщинам. Обычно это или те, кто сидит по ту сторону решётки, или те, с кем время от времени коротаю ночи. Но ни одни, ни другие не имеют ничего общего с этой девочкой. От нее чистотой веет и какой-то воздушностью. Дунешь, и испарится.

– Спасибо, – забираю из тонких пальцев самодельный подсвечник.

– Только придётся подождать где-то полчаса, пока я ужин приготовлю, – виноватая улыбка растягивает девичьи губы. – Воду на макароны поставила, пока закипит, потом пока сварятся.

– Ты время видела?

Пора ужина прошла как минимум часов шесть назад.

– Я знаю, что поздно, но Вы с дороги, – тушуется младшая Белова.

– А тебе завтра в университет. Поэтому выключай давай свою воду и ложись спать.

От голода я до утра не завернусь. На заправке перекусил, этого вполне достаточно.

– Но Вы же голодны.

– Кто сказал?

– Ну… я так думаю.

Маленькая хозяйка заставляет меня подобревшего после горячего душа снова усмехнуться.

– А я думаю, что нет. И кто прав?

– Вы, наверное, – улыбается Маша.

– Не наверное, а точно.

– Отец убьет меня, если узнает, что я мало того, что не встретила Вас, так еще и оставила голодным.

– Мы ему не скажем, – обещаю, заговорщицки подмигнув.

Малиновые губы растягивает еще более широкая улыбка, от которой у меня в грудине неожиданное тепло разносится.

– Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Маша.

Вынув из заднего кармана джинсов мобильный, девчонка включает фонарь и, придерживаясь рукой за поручень, спускается по ступеням.

Стою ещё пару секунд, смотря зачем-то ей вслед, и захожу в комнату.

Ночь пролетает мгновенно. В сон я проваливаюсь сразу, как только касаюсь головой подушки.

Просыпаюсь бодрый и набравшийся сил для того, чтобы ехать доставать семейство Беловых из глуши, в которой они застряли по вине размытых дорог. Вообще в город я приехал для того, чтобы продать квартиру матери. Но так как предупредил квартиросъемщиков поздно, они пока не успели выехать. Это время, а именно несколько дней, Иван мне предложил провести у них. Соблазнил рыбалкой, походом за грибами и баней. Давно я уже так не отдыхал. Последнее время все моря-моря, а так чтобы с душой, на природе уже и не помню, когда последний раз. Наверное, года три назад, когда подполковнику звезду дали и он всех собрал у себя в загородном доме.

Надеваю спортивные штаны, майку и спускаюсь вниз. Думал, проснусь первым, но нет. На кухне меня ждёт сюрприз. Сюрприз, одетый в короткие шорты и футболку. Сюрприз, имя которому Маша.

Опираюсь на дверной косяк плечом, наблюдая за ее манипуляциями. Обычно завтрак готовлю себе сам, если не считать тех редких дней, когда у меня остается на ночь Вита. Но за ней я не наблюдаю. Не интересно. И так знаю, что увижу. Она любит выставлять мне напоказ свои "прелести", цепляющие чисто физически, но уже не так, как когда-то.

Сейчас же что-то в легкости движений Маши завораживает настолько, что я подвисаю. Она делает все так ловко. Выключает чайник, приподнимается на носках к верхнему ящику за чашкой, и я невольно обращаю внимание на оголившийся участок кожи спины с двумя ямочками. Белые шорты сидят низко, очерчивая привлекательные формы.

Ставит чашку на стол, движение рукой, и в ней оказывается кофе, потом сахар. Босыми ногами делает два шага к плите и, помешав что-то на сковороде, вдруг наклоняется, чтобы заглянуть в духовку. Всего секунда, а у меня в паху ожидаемо отзывается на это её простое движение. Да так, что я даже напрягаюсь. Приехали, брат. Нашёл на кого реагировать.

Но причина реакции тела вполне объяснима. Сейчас, при бьющем из окна солнечном свете, я могу более детально рассмотреть дочку Ивана. Хрупкая миниатюрная фигура, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, но мелкой я вчера назвал её зря. У девчонки все при ней и сзади, и спереди. Она давно сформирована как женщина, и за эту мысль я снова отвешиваю себе ментального леща.

Оттолкнувшись от косяка, вхожу на кухню и тут же сажусь к столу, дабы не выдать своего несвоевременного "утреннего коллапса".

– Вы уже проснулись, – заметив меня, констатирует с улыбкой Маша.

– Да, не думал, что ты окажешься здесь раньше меня.

– А я исправляюсь. Вот кофе, – передо мной опускается чашка с ароматным напитком, – яичница с колбасой, и буквально вот-вот будут готовы булочки.

Маша снова разворачивается ко мне спиной и заглядывает в духовку… Булочки, говоришь?

В памяти яркой вспышкой выстреливает момент, когда после последней сессии Иван приехал ко мне в общагу и выгрузил на стол целую сумку с домашней выпечкой Илоны, фрукты, колбасу и шесть банок пива в честь окончания университета. Совесть задирает голову и тычет пальцем в дочку человека, сделавшего для меня столько, сколько сделал бы для родного сына… А я пялюсь на нее, как на кусок той самой булки… Становится тошно от самого себя же.

Хватаю чашку, чтобы сделать несколько глотков обжигающе-горячего кофе, и принимаюсь за завтрак, который оказывается довольно неплохим. Со специями, как я люблю. Маша садится напротив, держа в ладонях большую белую чашку, наполненную кофе с молоком.

– Надеюсь, у Вас получилось выспаться? – спрашивает, заставляя меня поднять на неё взгляд.

– Да. Я всегда сплю как убитый.

– Везёт Вам.

– Тебе, Маш.

– Что?

– Не Вам, а тебе. Я вроде еще не настолько старый, чтобы ты меня на Вы и по имени отчеству звала.

Пара секунд уходит на то, чтобы она согласно кивнула.

– Тебе, – повторяет не торопясь, захлестывая меня синевой своих больших глаз.

– Доброе утро, – детский голос привлекает наше обоюдное внимание.

Потирая глаза, мальчуган лет пяти входит на кухню, но заметив меня, тут же спешит к сестре.

– Доброе утро, Степ. Это Дамир Маратович, друг нашего папы, – поясняет Маша.

Опять Маратович…

– Здоров, парень, – киваю ему, но он только сильнее хмурится.

– А где папа и мама?

– Скоро приедут, – успокаивает младшего брата Маша, – ты пока иди зубки почисть и приходи. Я твои любимые кукурузные хлопья тебе сделаю.

На ангельском девичьем лице расцветает улыбка. Искренняя такая, обезоруживающая. Прямо как вчера в коридоре.

И в кого только такие утонченные черты лица у нее? В ней вроде бы и есть что-то от Илоны с Беловым, но совсем немного. Все остальное как будто вылепили с кого-то другого. Аккуратный нос, большие, слегка раскосые глаза, благородное лицо и аккуратные губы, по которым гуляет её большой палец, пока она взглядом провожает брата. Девчонка так сильно контрастирует со всей обстановкой вокруг. Такие как она в столице находят себе богатеньких мажоров и всю жизнь катаются в шоколаде, меняя одного на другого уже даже в ее возрасте. А она… булки печет.

Маша

Дамир Маратович уезжает, я же кормлю Степу и отвожу его в детский сад. Ежедневный ритуал, неизменный уже несколько лет. Разница только в том, что сегодня он омрачается зудящими мыслями, которые безостановочно копошатся в моей голове. По мере приближения автобуса к университету, сердце стучит все более хаотично. Сидеть на месте получается с трудом. Несколько раз посещала мысль о том, чтобы встать на первой попавшейся остановке и уехать назад. Сказаться больной и попросить Арину прикрыть меня на парах. Только понимание, что это ничего не изменит, заставляет ехать до нужной мне остановки. Просто оттяну момент унижения и все. Те, кто захочет меня подковырнуть, сделают это если не сегодня, то в следующий раз. Лучше уж принять сейчас все, как есть, и переступить через создавшуюся Панфиловым ситуацию.

Ноги слушаются плохо, когда я спускаюсь с автобуса. Обхожу несколько внушительных луж, но подняв голову, уверенно иду вперед. От остановки до здания университета две минуты, за которые, я уверена, на моем лице не осталось ни капли краски, но даже это меня не останавливает.

– Машка, – на моем локте внезапно виснет Арина, звонко чмокнув при этом в щеку, – ну ты как?

Кузнецова живет в другой стороне, поэтому обычно подхватывает меня уже около входа. Сейчас поймала раньше.

– Сегодня лучше, – ей я всегда говорю правду.

– Гаденыш такой этот Валера! Я вчера ему столько ласковых слов написала, когда увидела твои фотки, – сокрушается подруга. – Сначала, конечно, подумала, что ты сама их выложила, даже обалдела, решила, что ты наконец рискнула показать себя миру, но, когда прочитала подписи… – серые глаза многозначительно расширяются, напоминая мне о красочных описаниях того, как я якобы жажду мужского внимания, и чтобы меня хорошенько отодрали. – Это же надо было до такого додуматься, мудак, блин! Знает же тебя и как это все на тебя подействует!

– Угу, – все, что нахожусь ответить.

Голова машинально вжимается в плечи, стоит наткнуться на похабный взгляд пятикурсника, который, когда мы проходим мимо, нахально присвистывает мне вслед, успев при этом скользнуть по телу липким взглядом. Раньше на меня так не смотрели.

Хочется надеть шапку невидимку или зарыться головой в песок.

Ладони потеют, пока я крепко сжимаю кулаки в карманах ветровки. Так, Маша, возьми себя в руки! Расклеивание не поможет.

Буквально силой заставляю себя выпрямиться и не горбиться. Подбородок выше и маску безразличия на лицо.

– Себе посвисти, придурок, – выплевывает Аринка и, как я догадываюсь, тычет парню средний палец у меня за спиной. – Машк, ты только не обращай внимания, – шипит мне на ухо. – Знаешь, сколько тут девок, которые и похлеще посты выкладывают?

Могу себе представить. Только легче от этого не становится. Проблема в том, что меня здесь знает абсолютно каждый, потому что мое фото наряду с фотографиями других студентов висит на доске почета за особые достижения в университете. Будь я обычной студенткой, наверное, никто бы и не заметил. Ну плечо оголила девчонка, что здесь такого. Ну пишет черти что в интернете. Но ведь это Я… Валера с меня пылинки сдувал и никому не давал в обиду. За это я в него и влюбилась. Казался эдаким рыцарем, за которым я как за каменной стеной. А теперь меня этой же стеной и придавило.

– Стараюсь, – даже улыбнуться получается.

– Вот и умница, нечего им давать повод раздувать эту тему еще сильнее. А вот Панфилову в рожу дать очень надо.

– Не надо. Я вчера, когда ему позвонила, услышала этот довольный тон и поняла, что ему нравится видеть мое унижение и слабость. А показывать ее еще раз этому ублюдку я не собираюсь. Буду делать вид, что мне все равно.

– Уверена? Я бы удавила, если бы мой Кит такое учудил.

Мы обе знаем, что ее Кит такое не учудит, потому что ругаться и мириться по сто раз на день они могут как пить дать, но при этом любят друг друга как ненормальные.

– Уверена. Я не хочу ни видеть его, ни слышать. А разговаривать уж тем более.