Манино счастье

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Алексеева Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Моим родителям, семье, роду

Дисклеймер:«Все имена и события в романе вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живущими ныне или ранее жившими, случайны».

Часть 1

О своем детстве Маня рассказывать не любила. И если ей задавали вопросы о ее детстве, то она что-нибудь сочиняла. На Манин взгляд, история ее происхождения была тем, что следует скрывать. Еще бы: Маню и ее сестру-близнеца мать родила от некоего таинственного мужчины, за которым некоторое время была замужем и который очень быстро из их жизни исчез. Дети знали только его имя – Борис. И то не от матери, а просто потому, что в документах каждой в графе «Отчество» значилось «Борисовна». Отцовской фамилии в документах не оставили – обеим девочкам поменяли фамилию на материнскую – Казариновы.

Младший их брат Киря был и вовсе приемным: когда он только-только родился, его родители уехали на заработки на Крайний Север, оставив внука на бабку (мать матери). Пообещали, что через полгода вернутся. Но не вернулись и пообещали, что еще через полгода точно приедут домой. Но они снова не приехали. Бабка Кири обиделась на дочь и зятя и тоже перестала им писать. И даже когда они захотели вернуться за своим ребенком, она делать им это запретила – так сильно была обижена. Она растила внука в любви и обожании. Но как только ему исполнилось семь лет, умерла. И над мальчиком нависла угроза в виде страшного слова «детдом».

Но мальчик в детдом, к счастью, не попал: правдами и неправдами, проскандалив несколько недель с сельсоветом и местной опекой, его усыновила бабушка Мани и Вари – Капитолина Ефимовна, жившая в Сибири, в деревне Петухово, – старинная подруга родной бабушки Кири. В то время Маня и Варя уже жили в доме у своей бабушки – Капитолины Ефимовны, ибо их мать вечно была занята своей работой. «А что? Где двое – там и трое», – говаривала бабка и растила детей.

Обе сестры и их названый брат жили между собой дружно: помогали друг другу, правда, время от времени ругаясь с бабкой и между собой. Иногда девочки поддразнивали Кирю, называя его своим «дядькой». Но он не обижался и даже в ответ называл их «племянницами». И вроде бы все было неплохо, если б только Маня и Варя не скучали по матери, постоянно жившей в Москве.

Когда-то давно Манина мать, Людмила Казаринова, была настоящей красавицей и при этом вполне уважаемой преподавательницей физики в одной московской физико-математической школе-интернате, где жили и учились одаренные дети, собранные здесь со всего Советского Союза. Ее ученики побеждали на олимпиадах, после школы поступали в университет и со временем становились гордостью научно-исследовательских институтов страны – открытых и закрытых.

По мнению Мани и ее сестры Вари, эти дети и были смыслом и единственной любовью их матери. Но девочек мучила не одна только эта обида. Вторая их обида заключалась в том, что мать никогда им не рассказывала про их отца.

Девочкам лишь однажды сказали, что он был человеком героической профессии, которому нельзя было раскрывать ни своего имени, ни своего местонахождения. Когда-то Мане и Варе такого объяснения было достаточно: главное, что их папа был героем. Возможно, даже разведчиком или космонавтом. А не каким-нибудь там механизатором, или трактористом, или просто алкоголиком: таких отцов у соседских детей было пруд пруди. Но потом тоска по отцу стала сильнее, правда была какой-то неявной. Эта тоска как будто впиталась в обои, наклеенные в их деревенском доме. Со временем сестры, не сговариваясь, этой темы почти не касались, тем более что судьба Кири была еще более странной и печальной, чем их судьба.

Когда Маня и Варя появились на свет, мать до года продержала их при себе: кормила грудью, но потом отправила к своей матери – к бабке Капитолине Ефимовне. У нее не было другого выхода: будучи преподавателем в ТАКОЙ школе, она не могла позволить себе сидеть дома с детьми. Так что она продолжала свою таинственную жизнь в Москве, а ее дети тем временем жили в далекой сибирской деревне Петухово.

Их бабка, баба Капа, бывшая учительница математики в деревенской школе, вышедшая к тому моменту на пенсию, была раздражительной и скорой на расправу. Детей она колотила всем, что попадалось под руку. Нельзя сказать, что у нее было злое сердце или скверный характер, просто так сложилась ее жизнь. Она, как и ее мать, растила детей одна. Капитолина Ефимовна не стала жить со своим мужем, который был горьким пьяницей и, по ее словам, слабаком. Ее мать тоже почти всю жизнь прожила в одиночестве: она рано потеряла мужа, который не выдержал высылки из Москвы в Сибирь.

Баба Капа по этим причинам относилась ко всем мужчинам и мальчикам (и к ученикам, и даже к Кире) с подозрением: ей казалось, что они все – слабаки и потенциальные пьяницы.

Киря знал, конечно, что бабка в глубине души любит его (иначе не усыновила бы), но вечно чувствовал себя виноватым из-за своего происхождения, поэтому он старался бабке Капе угодить – по хозяйству и особенно в учебе, потому что в школе спрос с него – приемного сына бывшей учительницы – был большим. Но усмирить мальчишескую натуру окончательно он, конечно, не мог: и с обрыва в реку сигал с друзьями, и по деревьям лазал. Даже несколько раз с медведем в лесной сибирской глуши встречался, хотя знал, что дальше заимки ходить было нельзя. Так что перепадало ему за это изрядно и регулярно.

Правда, Кире повезло: с самого раннего детства его взял под свое крыло бывший бригадир-механизатор Трофим Матвеич, живший по соседству. Уже много лет он был вдовцом. Его сын с дочкой жили в Свердловске, приезжали нечасто. Вот ему и было в радость возиться с Кирей. Поговаривали еще в деревне, что давно когда-то захаживал он время от времени к их бабке Капе, да она не больно об этом распространялась, так как, по ее словам, «дело это было прошлое». А Киря с Матвеичем и на охоту ходил, и в моторах тракторных ковырялся, и мастерил что-нибудь. Так что и в самом деле ему повезло.

Сестры, конечно, в чем-то были похожими друг на друга, но все-таки у них была разная внешность и абсолютно разные характеры.

Варя считалась старшей, так как родилась на несколько минут раньше Мани. Она была тихой и усердной и очень похожей на мать: с тонким профилем и темными миндалевидными глазами. Она тоже рано поняла, что лучше стараться – и в школе, и в бабкином доме, – и потому без конца сидела над книжками. За что бабка ее, кажется, любила больше и поощряла частенько. То конфет ей купит и в ранец незаметно подсунет, то юбку новую, то тетрадку красивую. За старание ее и учителя хвалили, и бабка.

Отрадой Вари были книги – целый мир, в который можно было убежать от почти нищей жизни, от ощущения беспомощности и от осознания своего странного положения. Когда она была совсем маленькой, она любила книги про животных и растения. Они казались ей иной цивилизации, пришельцами с других планет, которые чудом остались жить с людьми и на любовь отвечали любовью, и с ними ей все было понятно. В отличие от мира людей, где на любовь отвечали холодом и разлукой.

Но когда Варя стала старше, мать однажды привезла ей книгу Якова Перельмана «Занимательная физика», и Варя влюбилась в эту науку. Она постоянно читала и перечитывала книгу, подаренную матерью, а потом часами просиживала в библиотеке, читая старые и новые энциклопедии, открывая удивительный и таинственный мир, в котором всем и всему было место – от атомов до далеких планет.

А Маня была средней сестрой. То есть младшей из двух сестер, но так как детей в семье было трое, то все считали ее средней. В ней не было ни одной материнской черты, но у нее были огромные голубые, сияющие глаза, которые придавали ей совершенно ангельский облик. Да еще светлые волосы с золотистым отливом. Может быть, она была похожа на отца. Но сказать этого точно было нельзя, ведь сестры никогда его не встречали.

Собственная внешность ей не нравилась. Глаза ей казались какими-то несоразмерными лицу, волосы – тонкими и бесцветными, уши казались ей почти лишенными мочек, а нос – слишком острым.

Часами она стояла перед зеркалом, смотрела на себя и думала, как ей можно было бы стать красавицей. Такой, как мать. Но в голову, кроме отчаяния, ничего не приходило.

Да еще и бабка подливала масла в огонь. Бывало, выпьет рюмку водки в субботу после бани, посмотрит на Маню, и затянет: «Да-а-а-а-а, средняя и есть средняя. Во всем ты, Манька, средняя. И ум средний, и лицо – смотреть не на что. Одно слово – ненормальная. Потому мать вас и не забирает к себе. Гордиться-то нечем… Ты, Манька, в школе-то старайся, тебе в люди надо выбиться хоть как-нибудь, раз умом и красотой ты обойденная. Даже папашка ваш сбежал. Да что с мужиков брать, со слабаков…»

Потом бабка ложилась и начинала храпеть, а Маня плакала под одеялом, чувствуя нарастающую ярость, смешанную с беспомощностью, и жалость к себе, к брату, сестре и матери.

А однажды она, дождавшись, пока все уснут, пошла к Большой Реке и хотела броситься в ее ледяную осеннюю воду, но, к счастью, одумалась.

Одумалась, решив, что она нужна брату и сестре. Ей казалось, что всем им она заменяла мать. И ей нравилась эта мысль. Во-первых, как ей казалось, она была источником тепла для всех, а во-вторых, какая-никакая, а это уже была власть над обстоятельствами. Так она могла контролировать ситуацию. Причем с самых ранних лет. Незаметно, исподволь, она проталкивала свои варианты решений тех или иных вопросов. Мирила всех, находила для каждого свои слова, умела убедить каждого члена семьи в чем угодно. Даже бабку. Особенно бабку! Хоть бабка почему-то считала Маню недалекой, Маня умела так с ней поговорить (по просьбе ли сестры и брата или по собственным надобностям), что бабка делала так, как Мане было надо.

Маня умела наблюдать за людьми. Она знала о каждом жителе деревни довольно много: кто куда по вечерам ходит, кто кому симпатизирует. Она, будучи ребенком, порой даже легко предсказывала, кто за кого выйдет замуж или кто на ком женится.

И все же Маня очень переживала о том, что она не так умна, как ее сестра и брат. Но к пятнадцати годам она научилась выживать в этих сложных условиях, поняв одну главную вещь: внимательное наблюдение и умение находить общий язык с любым человеком дают надежный контроль над любой ситуацией. А значит, и власть.

Мама время от времени присылала детям письма, а сама появлялась в их деревне только раз в год, в конце июня, ровно на три дня, после того, как принимала у своих учеников выпускные экзамены и перед тем, как уезжала в отпуск – всегда на Кавказ.

Дети не знали, одна ли она отдыхала на Кавказе или с кем-то, но они совершенно точно знали, что мать их с собой на Кавказ никогда не возьмет. Как бы им ни хотелось увидеть таинственное Черное море и волшебные горы, на вершинах которых даже летом, неизвестно каким образом, лежал снег. Все, что им доставалось, это открытки с видами Кавказских гор и любительские фотографии моря, сделанные то ли матерью, то ли еще кем-то, им неведомым. Бабка приучила сестер на мать за это не обижаться: говорила, что матери нужно отдохнуть от своих учеников-оболтусов. Втайне же бабка надеялась, что ее дочь все же устроит свою судьбу – если не в Москве, так в своих черноморских отпусках.

Вернувшись с Кавказа, Людмила Казаринова появлялась в доме своей матери сияющая неземной красотой, как принцесса из чехословацкой киношной сказки, с подарками и ласковыми словами.

Но терпения ей не хватало: уже на второй день они с бабкой начинали отчаянно ссориться, обе курили и кричали друг на друга страшными громкими голосами, в которых, как от удара сабель, то и дело звенел металл.

Бабка называла детей «си́ротами» и «брошенными», а свою дочь – «гулящей». И детям было страшно. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, в своей комнате и молчали, не в силах смотреть друг другу в глаза. (Ведь так их называли соседи: и в глаза, и за глаза.) Им было невыносимо страшно и стыдно тем самым жутким видом стыда, когда они верили в собственную ущербность, но совершенно не видели никакой возможности хоть что-то исправить. Потому-то они были друг за дружку горой.

Прекращала ругань всегда средняя, Маня. Она выходила из укрытия и дрожащими руками пыталась обнять то мать, то бабку, которые в своем запале порой стряхивали Маню с себя словно назойливое насекомое. Но все же благодаря ей, Мане, ругань скоро прекращалась, и все ее участницы, тяжело дыша, расходились кто куда.

Да и в школе она всегда мирила ссорившихся детей: ей казалось, что, если ссору или драку не остановить, произойдет что-нибудь страшное, непоправимое, и что только она в ответе за всё и за всех.

Правда, иногда, все еще находясь в круговороте ярости, мать начинала паковать вещи детей в свой маленький чемоданчик, а бабка налетала на нее с криками: «Себя сгубила, так хоть детей оставь в покое!» – и мать, вдруг обессилев, опускалась на стул. А потом уходила на берег Большой Реки…

Последний день ее пребывания всегда тянулся долго и бывал мучительным. Бабка демонстративно не выходила из своего угла, мать поминутно курила, дети чувствовали вину и беспросветную беспомощность.

И только Маня, средняя, притворно глупыми вопросами и репликами, как могла, сглаживала этот острый, как лезвие, последний день визита матери.

Это был год, когда Варя уехала в Москву – учиться в той самой физико-математической школе, где преподавала ее мать. То, что она будет физиком, было давно решено.

Маня хотела ехать с ней: ведь они никогда в своей жизни не расставались даже на минуту. Маня даже ходила на почту, чтобы позвонить матери и разрешить ей приехать в Москву вместе с сестрой, но мать была неумолима.

«Варя – будущий физик, и ее место – в моей школе. А ты здесь учиться не сможешь», – как заведенная повторяла мать, а потом и вовсе положила трубку.

Варя обещала безутешной Мане писать каждую неделю, но слова своего не сдержала. Ее поглотила новая жизнь. Пять дней в неделю Варя училась не поднимая головы, а на выходных вместе с матерью они ходили в театры, музеи, кино, на ВДНХ и даже несколько раз – в лабораторию одного научно-исследовательского института. Они обе мечтали, что Варя выучится в университете, а со временем станет ученым-физиком или будет работать вместе с матерью в той же самой физико-математической школе.

Варя боялась писать сестре еще и потому, что сейчас, здесь, в Москве, мама была только ее. Наконец-то. А если бы Маня приехала сюда, то мать снова пришлось бы делить. К тому же (думала Варя) Киря не должен был один оставаться с сердитой бабкой, которая отчаянно скучала по старшей из сестер.

Так что Варя была в Москве, а Мане и Кире все чаще доставалось от бабки, отчего Маня все больше чувствовала страшное бессилие и бесправие. И тоску по своей любимой сестре.

В те годы Маня очень сблизилась со своей школьной подружкой – умницей и отличницей Валечкой. Валечка была дочкой петуховской докторши и, как ее мать, собиралась стать врачом. Она без конца читала книжки, которые брала в библиотеке, и те, которые ее мать выписывала из Новосибирска. Валечка на будущий год собиралась в медицинское училище, и тоже в Москву. Валечка говорила, что потом поступит сразу на третий курс медицинского института: ей давно не терпелось приступить к делу. Она-то и придумала для Мани отличный план.

Однажды зимним вечером, сидя в библиотеке и готовясь к завтрашнему докладу по физике, подружки разговорились снова про Валечкин отъезд.

Сверкая глазами, Валечка жарким шепотом сказала Мане:

– А поехали летом в Москву вместе со мной! Тоже поступишь в медицинское училище, а?! Будет легко! Вот увидишь! А я тебя подготовлю! Вместе будем жить в общежитии! Давай?!

Маня изумилась и застыла. А через минуту вдруг ее осенило. И в самом деле! Здесь ей жить было невыносимо. Варя уехала и забыла ее. Мать тоже не приезжала. У брата тоже были свои дела, он только и знал, что возиться со своими тракторами. Бабка без Вари стала совсем раздражительной. К тому же Маня никак не могла решить, кем ей быть. Ни к одному школьному предмету она не испытывала интереса. Она даже взяла в библиотеке детскую книжку «Кем быть?» в надежде найти там хоть какую-нибудь идею для будущей профессии. Но книжка так и не дала ей ответа. Она чувствовала, что ее призвание состоит в чем-то, о чем не было написано в этой книге. Но что это могло быть – кто бы ей сказал…

Потому-то ей и понравилась Валечкина идея. Наконец она увидит в своей жизни что-то другое, интересное, захватывающее и, возможно, поймет, кем ей нужно стать! К тому же Маня смогла бы уехать к матери и сестре: без матери она, конечно, привыкла обходиться, но без сестры она была как без руки.

Дело оставалось за малым: нужно было эту идею выложить бабке. Маня несколько дней собиралась с духом, все ходила вокруг да около, пока сама бабка однажды вечером не спросила ее:

– Да что ты маешься всё? Спросить хочешь? Или сказать? Ты там не ребенка нагуляла, часом?

Маня в ответ засмеялась, да и выложила бабке все как есть. Сказала, мол, хочу с Валечкой в Москву ехать, профессию медсестры получать. Сказала и зажмурилась. И, зажмуренная, выговорила что-то бессвязное, вроде: «Чтобы тебя, бабуленька, лечить и других хороших людей».

Бабка выслушала Маню, но не заругалась, а, наоборот, задумалась, глядя куда-то в потолок.

– М-м-м-м… – медленно промычала бабка после затянувшейся паузы. – А что… Это идея… Медсестра – хорошая профессия. Ты и в Москве сможешь работать, и… тут, если захочешь вернуться. – Тут бабкин голос дрогнул, и она нахмурилась и даже как будто всхлипнула. Впервые в жизни она всхлипнула при Мане. – Езжай, девочка, езжай. Только не забывай свою бабку Капу, – надтреснутым голосом продолжила она.

Манино горло сдавило невидимой рукой, а из глаз покатились крупные слезы.

– Ну не плачь, не плачь, – проворчала бабка уже своим обычным голосом. – Иди ложись. А завтра позвоним из сельсовета в Москву матери, пусть она там все узнает про документы и… и… уладит.

Дальше ситуация развивалась очень быстро. Через несколько дней мать приехала в Петухово, воодушевленная и разгоряченная происходящим. Она обняла Маню и Кирю, раздала им подарки, и сразу они пошли с бабкой прогуляться к реке. А когда вернулись, бабка была неправдоподобно тихой. Только ее красное лицо говорило о том, что пронеслась буря. У матери лицо было заплаканным, но по-прежнему светилось воодушевлением.

– Дети, – сказала бабка тихим хриплым голосом. – Дети… Вашей маме дали в Москве большую квартиру. Там места хватит всем. Вы можете поехать с ней. – Потом бабка откашлялась: – Кто хочет… может поехать с ней.

– Дети мои любимые, поедем домой, в Москву! И ты, Машенька, и ты, Киря! – выдохнула мать и радостно оглядела детей.

Маня и Киря переглянулись. Потом они извинились и на несколько минут вышли из дома во двор. Вернувшись, они все вместе подошли к матери, и Киря, опустив голову, хрипло сказал:

– Мама Люда… ты прости меня… Но я… не могу ехать. Председатель обещал Трофим Матвеичу, что если я здесь останусь, то мне стипендию в техникуме большую дадут, отслужу рядом, в нашей военной части, а потом на новых тракторах работать буду… На новых, понимаешь? А вот Маня может! Маня обязательно с тобой поедет! Она давно хотела!

Бабушка радостно выругалась, почище мужика, а потом громко засмеялась, да так, что слезы заструились из глаз, потом закашлялась. И сквозь слезы и смех прохрипела счастливо, глядя на Кирю:

– Э-э-эх! Патриот какой!

Мать растерянно смотрела на Кирю: она ведь почему-то была уверена в том, что ему тоже захочется в Москву.

– Мам Люда, ты не переживай, я к тебе еще приеду в гости. Летом. Хочешь? – с жаром предложил Киря.

Маня изумленно молчала. Вот это да! Вот как повернулась жизнь! Оказывается, всё складывается как нельзя лучше: и бабка одна не останется, и она, Маня, будет жить в Москве с мамой. И с Варей. Хоть Варя всё это время совсем не вспоминала о сестре.

– А ну вас всех к лешему, – проворчала бабка, – до кондрашки меня доведете.

И, уйдя на кухню, загремела там посудой. Потом она жарила блины с припеком, а потом они, все вместе, долго пили чай, ели блины, болтали и смеялись, как никогда раньше. И в окошках их дома долго горел свет.

Прошло два года. На дворе стоял тысяча девятьсот девяносто второй год.

Мать, Варя и Маня жили вместе в новой московской квартире. Жили по-королевски – у каждой было по комнате, где они делали что хотели.

Мать бесконечно читала, готовясь к урокам, и непрерывно курила, отчего из-под двери ее комнаты выползал едкий дым, который порой сводил обеих дочек с ума.

Мать выглядела уже не так хорошо: она сильно похудела, лицо стало темным, она поминутно кашляла, перестала заботиться о себе. Хозяйством она не занималась. Лишь время от времени готовила дочкам странный суп из тушенки, картошки, морковки и макарон, который Варя едко окрестила «змеиным супчиком». Кавалеров у матери, кажется, не было. Словно тема эта была навсегда для нее закрыта. На вопросы об отце, которые девочки время от времени задавали ей, она по-прежнему не отвечала.

Варя уже училась на первом курсе в университете, на физмате. На том самом, где когда-то училась ее мать. Время от времени они шушукались с матерью и увлеченно рисовали формулы на пыли материного стола. И такие произносили умные слова, которых Маня раньше и слыхом не слыхивала.

Маня поступила в медицинское училище, но с учебой у нее совсем не заладилось. Медицина ей была отвратительна, как и все больные, на которых они, учащиеся, практиковались. Ей их было невыносимо жалко, как ей было жалко и себя, ведь мысль о том, что ее жизнь пройдет среди горшков, стонущих и писающих под себя пациентов, сводила ее с ума.

Одно ее держало в училище – ее единственная подруга Валечка, которая блистала там как настоящая звезда. И, в отличие от Мани, практика вдохновляла Валечку. Уже в первый год учебы она работала без устали и с разрешения старшей медсестры зачитывалась историями болезней, а потом делилась с врачами отделения своими соображениями, да так метко, что те к концу года начали спрашивать ее мнение то в одном случае, то в другом. Все чаще, говоря о ней, преподаватели произносили слова «интуиция» или «дар божий», а иногда и вовсе – «вундеркинд». К тому же Валечка расцветала, и молодые пациенты частенько не могли отвести от нее глаз и дарили ей то шоколад, то цветы.

Но все же Маня старалась и порой засиживалась над тетрадками до ночи, потому что боялась, что если она вылетит из училища, то ее в два счета снова отправят в Петухово.

Мане от этого становилось не по себе. По сравнению и с Варей, и с Валечкой она была даже не средней, а самой последней. От этого Маня начала впадать в тоску. К тому же, несмотря на стипендию, у нее не было денег, чтобы купить себе новое платье, или косметику, или, тем более, тонкие красивые колготки. Всё это стоило очень дорого в недавно появившихся коммерческих магазинах. Она все больше себе не нравилась, отчего отчаянно тосковала.

Прошел еще год. Маня изо всех сил постаралась и все же с грехом пополам окончила медучилище. Валечка же после второго курса, сдав экстерном все экзамены, перевелась в медицинский институт. К тому же у нее начались свидания и почти не находилось времени на подругу.

Сестра Варя к тому времени по-прежнему блистала на своем физмате, а названый брат Киря благодаря знаниям техники блистал в колхозе, научившись чинить все что угодно. Благодаря этому председатель колхоза однажды пошел на поклон к районному военкому, и Кирю не забрали в армию. Так его, к счастью, минула Осетия и прочие горячие точки. Зато колхоз и недавно появившиеся фермеры получили отличного специалиста, который разбирался в тракторах и без которого нельзя было обойтись.

Однажды даже Киря на спор с закрытыми глазами разобрал мотор «МТЗ-82», за что ему аплодировали и Матвеич, и председатель. И Киря так поверил в себя, что собрался наконец с силами и написал письмо в Магадан – туда, куда когда-то уехали его родители. Он уже много лет хотел их разыскать.

В этом же году, в тысяча девятьсот девяносто третьем, в Москве Маня – дипломированная медсестра – думала о том, куда ей идти работать. Валечка уговаривала ее пойти хотя бы медсестрой в районную поликлинику, но Мане этого совсем не хотелось. Для нее это означало прозябание и вечнозеленую тоску на многие годы вперед. Но ей было стыдно сидеть у матери на шее, и она устроилась на работу в маленький коммерческий магазин, где продавалась женская одежда, привозимая из-за границы.