Неокантианство. Десятый том. Сборник эссе, статей, текстов книг

Философские течения современности [Продолжение]

«В Австрии Майнонг достиг примерно такого же значения, как Гуссерль в Германии. Он тоже основал новую дисциплину, не ориентированную на установление реальных фактов в мире, которую назвал теорией предметов. Основная идея схожа с идеей Гуссерля. Как признает Мейнонг, наука не всегда имеет дело только с реальным, но иногда и с нереальным, даже с невозможным: например, когда логика имеет дело с невозможными предметами, такими как деревянный утюг, и описывает такие противоречивые вещи как невозможные. Предрассудки в пользу реального должны быть преодолены. В самом деле, все, что представляется только в мыслях, может стать объектом вдумчивого исследования. Так возникает идея теории объектов вообще, в которой под объектом понимается все возможное содержание мысли. Процедура носит чисто априорный характер. Особое развитие теория объектов получила в математике».

Второе крупное эпистемологическое течение современности – позитивистско-эмпириокритицистское – также относится к концу XIX века. Его цель – как можно более чистая проработка опыта, освобождение его от пут метафизических идей, – цель, на лбу которой написано ее происхождение из натуралистической эпохи. Конечно, это движение не равно по значимости неокантианству, по крайней мере, по влиянию в рамках собственно философии; наибольшее влияние оно оказало в кругах точных наук, которым оно рекомендовалось в силу своего интеллектуального происхождения. Его основатель – австрийский физик Эрнст Мах (1838—1901), совершенно независимый от Авенариуса (1843—1896), влияние которого на современность столь незначительно, что он не может быть рассмотрен здесь, несмотря на тесную связь их идей. Мах и его последователи также отвергают вещь-в-себе. Но, в отличие от неокантианства, они делают акцент исключительно на стороне восприятия, от упущения важности которого Мах также был защищен своей физической практикой. В результате устранения метафизического балласта эта школа приходит к пониманию того, что вся реальность состоит исключительно из ощущений. Все, что в сознании предстает как нечувственное, Mах без лишних слов описывает как просто еще недостаточно проанализированное. Предположение о наличии субстанции, стоящей за ощущениями, совершенно излишне, как и гипотеза причинности в смысле внутренней конкатенации процессов, ненужный ментальный компонент. Это понятие причинности должно быть заменено свободным от метафизики математическим понятием функции, которое просто выражает фактическую зависимость величин. Поскольку все реальное состоит из ощущений, то с этой точки зрения различие между физикой и психологией заключается уже не в объекте, а только в способе его рассмотрения, так как все чувства, мысли и волевые акты также целиком состоят из ощущений. Если их рассматривать в зависимости от определенного комплекса ощущений, который мы называем нашим организмом, то возникает психология. Если же их рассматривать только в их отношениях друг к другу, полностью игнорируя эту зависимость, то возникает физика. Если старый позитивизм в лице физика Кирхгофа считал задачей науки полное описание мира, то новый позитивизм рассматривает ее с биологической точки зрения и видит в ней средство самосохранения индивида в борьбе за жизнь. Тем самым он демонстрирует решающее влияние дарвинизма. Польза науки теперь заключается в экономии опыта, поскольку каждый закон природы позволяет предвидеть бесчисленные процессы в природе, так что нет необходимости сначала делать соответствующие опыты. Кроме того, мышлению не нужно блуждать между бесчисленными возможностями, а сразу же находится нужная («экономия мышления»). МАХ оказал влияние на философские круги, особенно в Австрии, например на Вахле, Штохера, Г. Гомперца, а в Германии – на Корнелиуса.

В современной Германии наиболее ярким представителем эмпиризма является Теодор Циген, мыслитель, обладающий огромными знаниями и большой проницательностью, но, тем не менее, не свободный от натуралистических предрассудков и непонимания некоторых принципиальных вопросов. Он также стремился максимально освободить теорию науки от метафизических компонентов и, как и Мах, считал, что всю реальность можно разложить только на ощущения и идеи. Они должны быть классифицированы во всей своей полноте и описаны без гипотез. В результате одни изменения, происходящие в ощущениях, могут быть подведены под законы естествознания, другие – нет, но последние оказываются зависимыми от первых. В ходе исследований, однако, выяснилось, что даже первую часть ощущений, которую мы обычно называем «объективной», приходится все больше и больше редуцировать. Лишь с определенными моментами объективная часть ощущений все еще входит в научную картину природы. Даже объективное пространство и объективное время не являются непосредственно тождественными эмпирическому пространству и эмпирическому времени. Даже эти редуцированные ощущения все равно остаются интрапсихическими, даже если нельзя остановиться на содержании сознания индивида. Слабые стороны превосходной в некоторых отношениях теории познания Цихена заключаются прежде всего в его сенсуализме, который не позволяет ему признать ничего, кроме сенсорных явлений, не позволяет ему признать многообразие и своеобразие других психических переживаний. Кстати, изложение этой теории познания (неоправданно) осложнено множеством новых терминов и буквенных обозначений.

Подобно тому, как Мах и Авенариус независимо друг от друга пришли к близким взглядам в немецкой философии, такое же или, по крайней мере, очень похожее развитие мысли произошло и на негерманской почве. В американской академической философии уже около 15 лет успешно существует «новая теория реальности», которая полностью согласуется с реализмом Маха, но совершенно независима от него. Ее основатель – Дж. Э. Вудбридж. Наибольшее развитие она получила у Э. Б. Макгилвари. – В Италии Энрикес отдал дань родственным идеям.

Прагматизм представляет собой весьма своеобразную модификацию позитивистского эпистемологического движения современности. Это фактически запоздалое, в худшем смысле слова несвоевременное движение. Его можно охарактеризовать как эпистемологию дарвинизма. Пожалуй, ничто так не характеризует отсутствие большого философского интереса к натуралистически-дарвинистскому движению во второй половине прошлого века, как то, что оно не привело к каким-либо философским последствиям в широком масштабе, а его интеллектуальные последствия – даже если они уже в то время молча обдумывались некоторыми мыслителями – появились и, прежде всего, реализовались только после того, как философская жизнь вновь пробудилась в большей степени. Как и дарвинизм, прагматизм – движение абсолютно интернациональное. Впервые он сенсационно возник в Америке. Но задолго до этого решающие идеи уже были высказаны тремя немецкими мыслителями, причем совершенно независимо друг от друга: раньше всего Вайхингером, который, по общему признанию, выступил со своими идеями лишь 33 года спустя (1911 г.), затем Ницше и затем Зиммелем. Вайхингер не отвергает точку зрения, что всякое подлинное познание есть отражение действительности, но он отрицает всю полноту этого характера человеческого познания. Оно вообще не приближается к подлинной реальности. Она подтверждается практически, но не более того. В целях биологического самосохранения человек формирует свои представления о мире, не задаваясь вопросом, истинны они или нет. Внимательное рассмотрение многочисленных научных понятий, постоянно используемых в исследованиях, таких как атом, бесконечно малое, воображаемое, показывает, что они полны противоречий, поэтому не могут быть истинными. Это всего лишь «фикции», не претендующие на истину, а лишь на практическую полезность, и в этом отношении они также оправдывают себя и, следовательно, по праву удерживаются. «Наша концептуализация мира – это огромная паутина фикций, полная логических противоречий».

Очень похожие идеи примерно в то же время развивал Ницше (впервые в работе «Menschliches, Allzumenschliches»). Он даже считает, что лишь частично выводит следствия из мыслей Канта. Для него все научные предложения – это «регулятивные фикции», «не что иное, как оптически необходимые ошибки». «Ошибка необходима для жизни». Зиммель (1858—1918), наконец, добавил идею отбора: все истины являются результатом биологического отбора. Истина и родовая целеустремленность тождественны.

Несмотря на весь натурализм, эти идеи Зиммеля и Ницше, хотя они фактически идеально вписывались в дарвинизм, первоначально не приобрели в Германии никакого влияния. Лишь в ограниченной степени, когда после 1900 г. те же идеи пришли в Европу из Америки. Слабость этого образа мышления заключается в том, что оно продолжает оперировать понятиями истинного и ложного в привычном абсолютном смысле, хотя само борется с ними.

У Джемса, как и у его предшественника Пейрса, прагматизм включает в себя несколько совершенно разных идей. Во-первых, под практическими следствиями мысли понимаются все выводы, которые могут быть проверены на опыте. Во-вторых, реальные психологические эффекты, вытекающие, например, из метафизико-религиозного убеждения. Не только первые, но и вторые превращаются в критерии истинности мыслей. Это, конечно, совершенно разные вещи. На первый план выходит второй момент. Таким образом, Джемс стремится прежде всего к решению метафизических вопросов, которые не могут быть решены никаким другим способом. Истина тогда быстро становится тождественной и синонимичной «доказательству в жизни». Вера в Бога, например, истинна потому, что она обеспечивает внутреннюю стабильность в жизни человека, обладающего ею, даже в ситуациях, в которых атеисту грозит опасность утонуть. Джемс характеризует истину как «разновидность блага». «Истина означает все, что оказывается хорошим в области интеллектуального убеждения по определенным распознаваемым причинам». Эта точка зрения, придающая мышлению широкий размах, в то же время связана с убеждением, что в мире есть место для множества различных представлений о нем; он «живописен». С другой стороны, он противостоит мышлению, так как не может полностью подчинить его какой-либо теории. Прагматизм получил дальнейшее развитие, в частности, в Америке под руководством Дьюи и в Англии под руководством оксфордского профессора немецкого происхождения Ф. К. С. Шиллера, который (как и Зиммель) сделал критерием истины общественную полезность. Шиллер хотел расширить прагматизм до «гуманизма», применив его к эпистемологии. В отличие от обычной философии, отвергающей любые априорные процедуры, гуманизм должен брать за точку отсчета всю широту человеческого опыта (отсюда и его название), причем опыт понимается гораздо шире, чем это допускает современная критика. Он является продолжением более старой философии здравого смысла. – Американо-английский прагматизм также приобрел влияние во Франции и Италии.

Если тенденции, направленные на изучение эпистемологической структуры естественных наук или вытекающие из них, не создали чего-то совершенно нового, то главным творческим достижением сегодняшнего дня в области эпистемологии является создание эпистемологии гуманитарных наук, точнее, прежде всего, исторической науки в более узком смысле, поскольку эпистемологии гуманитарных наук в целом еще многого не хватает. Теория психологии или лингвистики, например, до сих пор всерьез не рассматривалась. Самый ранний и самый важный импульс к созданию эпистемологии истории был дан Дильтеем. Именно здесь кроется его главное систематическое достижение. В отличие от других исследователей, он принес с собой прежде всего полное практическое знание исторических наук, поскольку был одним из самых выдающихся исследователей в области гуманитарных наук на рубеже ХХ века. Совершенно не затронутый интеллектуальными недостатками, которые так часто привносило в исторические исследования преобладание естественных наук (лишь в своем резком неприятии метафизики он отдавал дань духу времени), он не позволил своим работам по истории идей затуманить свое представление об их научной уникальности и самостоятельности. Наиболее глубокое отличие исторических наук от естественных Дильтей видит в том, что естественные науки работают только с чувственными восприятиями и интеллектом, тогда как в познании гуманитарных наук в игру вступает человек в целом. Основным предметом исторической науки является человек. Даже если гуманитарные науки имеют дело не только с людьми – в поле зрения попадают и материальные объекты, такие как произведения искусства, документы и т.д., – тем не менее, люди являются решающими элементами исторического мира, которые в первую очередь порождают объективные факты культуры. Сегодня уже стало фактом, что духовные процессы мы можем понять внутренне, ощутив их в своем воображении, тогда как природные процессы остаются для нас совершенно непонятными и могут быть постигнуты только чисто интеллектуально. Это связано с тем, что природа дана нам только в виде явлений, но не в своей видимости, тогда как психическое становится доступным нам в своей непосредственности внутри нас самих. Психическая функция, с помощью которой мы мысленно овладеваем чужой психической жизнью, – это психическое воображение. Это не концептуальный мыслительный процесс, а акт, в котором задействованы все стороны души. Чем богаче собственная жизнь человека, тем выше его способность к сопереживанию другим. Задача историка не сводится к интеллектуальной констатации новостного материала, но к его эмпатической, синтетической интерпретации. В этой деятельности исследователь сродни художнику, хотя, в отличие от него, он всегда ориентирован на определение (прошлой) действительности.

В рамках кантовских школ баденская школа Канта была особенно озабочена проблемой эпистемологической структуры истории. Виндельбанд и, вслед за ним, Риккерт противопоставляют естественные и гуманитарные науки как два совершенно разных типа наук. Первые должны иметь дело только с общими чертами, законами или типами, в то время как история полностью сосредоточена на человеке (номотетические – идеографические науки, естественные – культурные науки). На вопрос о том, по каким критериям историк, которого интересует не абсолютно все индивидуальное в действительности, а лишь его отбор, они отвечают, что решающее значение имеют культурные ценности. Только то, что связано с культурными ценностями, является «историческим фактом». При этом предполагается, что историк не ставит перед собой задачу выносить собственные ценностные суждения. – Зиммель решает когнитивную проблему истории под совершенно иным углом зрения, также отталкиваясь от основ неокритицизма. Он делает акцент на исследовании того, как историк создает из найденного материала то своеобразное образование, которое мы называем «историей». Подобно тому как естествоиспытатель, с точки зрения критицизма, создает мыслеформу природы из материала органов чувств с помощью определенных базовых понятий понимания (категорий), априорные ментальные функции также участвуют в построении ментальной формы, которую мы называем историей («историческое априори»). История ни в коем случае не является реконструкцией объективного факта, не зависящего от разума. Это попытка заменить наивную концепцию науки, согласно которой познание заключается в наделении реальности, существующей независимо от нас в виде психического отражения, на в целом неокантианскую идею познания, согласно которой познаваемый объект возникает только в процессе познания, но не существует независимо от него и лишь постигается им.

Все эти эпистемологические исследования науки истории называют «философией истории». Они представляют собой совершенно новый тип философии, поскольку имеют дело не с историей, а только с исторической наукой. Философская рефлексия, сосредоточенная на самом ходе истории, отошла на второй план.

Примерно в то же время эпистемологией истории озаботились и французы (Лакомб, Бэрр и др.). Взаимных контактов, по крайней мере с немецкой стороны, не было. Балканы также активно включились в эти исследования через румынский Ксенополь (XÉNOPOL). —

Психологические исследования сегодня столь же обширны, как и эпистемологические. Психология была той философской дисциплиной, которая в эпоху натурализма вернула себе престиж даже раньше, чем эпистемология, хотя и ценой превращения во внутреннее естествознание. На смену интроспекции пришел метод эксперимента, который считался совершенно отличным от интроспекции. Современная психология восторжествовала как экспериментальная психология. Особенность ее метода, в большинстве своем предполагающего знакомство с немалым набором аппаратуры, необходимость которой привела к созданию специальных институтов при большинстве университетов, привела к повсеместной тенденции к полному отделению этой дисциплины от философии, что уже стало фактом в Америке, где существует строгое разделение кафедр между философией и психологией.

Экспериментальная психология возникла в то время как дисциплина, призванная решать психофизические проблемы эмпирическим путем, поэтому Фехнер назвал ее психофизикой. Она была тесно связана с физиологией, в рамках которой экспериментальная проверка сенсорных восприятий уже давно стала обычной практикой. В настоящее время такое представление о задачах экспериментальной психологии уступило место гораздо более широкому. Современная экспериментальная психология уже не имеет столь тесного контакта с психофизической проблематикой. Вместо этого ее основной задачей является научная обработка всей совокупности психических переживаний, доступных эксперименту, с помощью эксперимента. Если в начале становления экспериментальной психологии на первый план выходили проблемы сенсорного восприятия, то теперь это уже не так. Экспериментальная психология теперь распространяет свою работу на всю область психической жизни. В основном существуют четыре школы, в которых ведется работа: Лейпцигская (Вундт), Геттингенская (Г. Э. Мюллер), Кюльпе (бывшая Вюрцбургская) и Берлинская (Штумпф), к которым добавляется Грацская школа в Австрии (Мейнонг). Часто звучавшие в прошлом надежды и заверения, что экспериментальная психология станет такой же фундаментальной дисциплиной для всего гуманитарного знания, как механика для физики, не оправдались. Напротив, сегодня все проницательные умы убеждены, что экспериментальная психология представляет собой не всю психологию, а только ее часть, и что даже эксперимент как таковой не является безусловным решающим фактором, а решающим фактором является качество наблюдателя, который без эксперимента может добиться большего, чем некомпетентный наблюдатель, сколько бы экспериментов ни было проведено. Нельзя отделаться от впечатления, что экспериментальные исследования зашли в определенный тупик. Количество значимых открытий резко сократилось. На первый план все больше выходит прикладная экспериментальная психология. Одним из направлений, которое в настоящее время особенно активно развивается, является психология образования, основанная в Германии М. Меуманном и В. Штерном.

При всем признании положительных достижений экспериментальных исследований в доступных для них областях психологии нельзя не признать, что тесная связь психологии с естествознанием одновременно позволила просочиться в нее ряду натуралистических ошибок, господствовавших в естествознании. Натурализм в психологии проявляется прежде всего в требовании, выраженном лозунгом «психология без души» (Вунд). В соответствии с ним индивидуальная психика должна состоять из комплекса психических явлений или, позднее, когда это стало признаваться недостаточным, из простого соединения функций, поскольку только в этом случае аналогия психики с материальной природой становится полной.

Еще одним серьезным ущербом для психологии было первоначальное сведение мыслительных процессов к явлениям воображения, которое затем перешло в общий ассоцианизм (G. E. Мюллер, Ziehen). Оба взгляда приобрели влияние в немецкой психологии только после того, как она взяла за образец естествознание. Но и сегодня они не преодолены в целом. Некоторые исследователи до сих пор испытывают сильную неприязнь к философии в целом, которая в остальном полностью исчезла из современной науки, так же как эти круги до сих пор являются фактическими представителями материалистической мысли. Однако в целом экспериментальная психология уже чуть более десяти лет переживает явный подъем в тех принципиальных вопросах психологии, которые в наибольшей степени подвержены натуралистическим предрассудкам. Эта трансформация берет свое начало в изучении мышления, которое уже некоторое время является особенно любимым направлением работы, особенно среди молодых исследователей. Основной импульс и основные достижения психологии мышления изначально исходили не от экспериментальных исследований, а от описательной психологии, которая продолжала существовать наряду с экспериментальной психологией, хотя и отдельно от нее и игнорируемая ею. Это была та самая школа, которая ликвидировала упадок, наступивший в области логики, и одновременно вывела исследования в области психологии мышления за пределы того откровенно недостойного минимума, который наступил после отделения психологии от философии: школа Брентано. И в первую очередь глубокое влияние оказали «Логические исследования» Гуссерля. Несомненно, что важные результаты, к которым привели экспериментальные исследования мышления, были обусловлены знанием описательных анализов Гуссерля.

Философски наиболее важный теоретический основной результат описательных психологических исследований последнего времени, вероятно, можно охарактеризовать как учение об актах или функциях, а затем связанный с ним возврат к предположению о существовании специфического я-фактора, «души» (TH. lipps, Кюльпе, Остеррейх, Гейзер, Гуссерль). Согласно этой точке зрения, в большинстве, если не во всех, психических переживаниях следует различать их субъективную сторону, заключающуюся в возбуждении эго, и объективный момент (называемый содержанием или объектом), на который намеренно направлен акт. Это замечание имеет существенное значение и для эпистемологии, поскольку оно расходится с прежней точкой зрения, согласно которой все непосредственные содержания сознания имеют психическую природу в смысле состояний эго. Из этого следует, что ни содержание органов чувств, ни чисто логическое содержание мышления таковыми не являются. Наше сознание выходит за пределы самого себя.

С углублением философского сознания внимание в большей степени, чем раньше, обратилось к тем разделам психологии, которые недоступны экспериментальному методу, а также к описательным исследованиям, подобным тем, которые проводили Бретано, TH. Липпс, Грос, Х. Майер, Гуссерль, Мейнонг и др. Требование Дильтея о создании чисто описательно-аналитической психологии как основы для исторических гуманитарных наук пока не получило своего полного воплощения. Однако отдельные ее фрагменты находятся в процессе работы. Психология языка во многом обязана Марти, также ученику Бретано. В Германии развивается психология религии (Остеррайх), индивидуальная психология (Штерн). Наиболее масштабной является работа Вундта «Психология народов» (Völkerpsychologie), посвященная психологическому исследованию процессов психологического развития в области языка, мифа, искусства и обычаев, что является огромным достижением одного исследователя, хотя в ней преобладает внимание к примитивным культурам.