Солнце больше солнца

13

Солнце сползло низко, став будто больше, но утратив острую яркость. Маркел пошёл было с Ильёй к флигельку, где была заперта Софья Ивановна, но отстал. Обреев открыл дверь – его бывшая хозяйка, услышавшая шаги и поворот ключа в замке, уже стояла у порога, всмотрелась в глаза парня, хотела спросить, но перехватило дух. Он сказал:

– Они сделали…

– Где? где?.. – она выбежала из флигелька и поворачивалась, озирая двор.

Илья движением руки позвал её за собой, направился за хлев. К забору снаружи подходили знакомые, несколько человек были уже во дворе. Софья Ивановна перед засыпанной ямой охнула, схватилась за голову:

– Боже! Боже! Господи-и…

Прибежавшая Мария принесла шубу, вместе с Ильёй надела её на вдову. Та стенала, причитала, пришедшие знакомые селянки и Мария держали её под руки.

– Откопайте! – закричала Софья Ивановна, рыдая: – Надо на кладбище похоронить!

Один из селян в такой же поддёвке, в какой ходил Фёдор Севастьянович, но в новой, понуро сказал:

– А отвечать?

– Да они ж все ушли! – упрекающе бросила нестарая коренастая селянка в пуховом платке.

– Другие ихние придут – наши же им и донесут, – сказал селянин, и его поддержали второй и третий.

– Отро-ойте! – кричала вдова, с плачем закидывала голову. – Ми-и-ленькие! – хватала Илью за предплечья, нашла взглядом Маркела, подалась к нему: – Он тебе вместо отца был!

Она пыталась обнять Неделяева, её слёзы попадали ему на кисти рук. Рыдая, тряся головой и закидываясь, Софья Ивановна повалилась на колени в грязь. Несколько мужиков ушли, но трое остались, взяли лопаты. Илья, сунув лопату в руки Маркела, хлопнув его по плечу, налёг на свою, откапывая убитого. Когда его извлекли из ямы, вдова стала припадать к нему, причитать, со стоном воззвала:

– Несите в дом обмыть!

Неделяев проговорил раздражённо:

– А уж за это спросят с нас непременно. Дом теперь за нами!

Покойника отнесли во флигелёк, уместили на столе, бабы обмыли тело. У Фёдора Севастьяновича как у подлинного хозяина в сарае всегда имелся запас досок. Илья выбрал подходящие, он и двое мужиков сработали гроб, под утро отвезли покойника на кладбище, похоронили. Вернувшаяся во флигелёк вдова плакала и молилась, молилась. Мария приносила ей поесть, но она не глядела на еду дня два.

14

Селяне под надзором приезжего коммуниста поделили землю Данилова, нескупо отмерили Илье, Маркелу, Марии. Парни, не надрываясь, вспахали не всю землю и, сами себе хозяева, управлялись без спешки с севом.

Их наладились навещать разбитные селяночки. Старшую в её тридцать лет называли Санечкой: черноволосая, тельная, она часто, подвыпив, поминала со слезой мужа, которого убили на войне, хотя все знали, что замужем она не была. Три других девушки гораздо моложе её. Лизку и Ленку, приземистых, крепких, на толстоватых немного кривых ногах, Обреев называл репками. «Ха, репки!», «Ишь, репки!» – говоря им, он причмокивал, подмигивал и встречал довольный забористый смешок. Лизка отличалась от Ленки тем, что была курносая и ещё более грудастая.

Совсем иная Варвара, ровесница Маркела: у неё, высокой, тощенькой, груди чуть заметны, тонкие ноги. Все парни на селе ею пренебрегали, хотя она глядела бесстыдно, заливалась чувственным хохотком. С первого же раза, когда с подругами пришла к двоим холостым парням, садилась за стол рядом с Маркелом, приставала к нему с разговорами, заглядывала в глаза, трепала по колену. А он после ранней страсти к Любе держал себя с девушками замкнуто-сердито, до сих пор ни одну не поцеловал и руку Варвары грубо отбрасывал, что, однако, её нисколько не обескураживало. Илья Обреев за этим наблюдал и раз сказал сумрачному Неделяеву, когда девушке пришлось отойти прочь:

– Ты с ней мог бы понять: сухая щепка жарче горит! Не желаешь – я сам её распробую. Ты посмотри, как она ходит вихлянисто!

Илья, что было на редкость непривычно для села, понимал в женских походках. И Маркел невольно стал посматривать, как на тонких длинных ногах задорно ходит, повиливая попкой, Варвара.

В один вечер по обыкновению парни, четыре гостьи и Мария сытно поели в горнице, Илья, Санечка, Лизка и Ленка, выпившие самогонки, ушли в другую комнату распутничать, а Мария, которая жила с Ильёй, легла в своей комнате плакать. Маркел ещё не почувствовал вкуса к спиртному, противную самогонку не пил. Наевшийся, трезвый, он сидел за столом, допивал из кувшина молоко. Варвара, как всегда сидевшая рядом, встала:

– Ты не слышишь, что за дверью делают? И тебя не пронимает? – она потянула его за рукав: – Я загадала, что сегодня ты мне сломаешь плетень!

Повела его к нему в комнату, постелила постель, потребовала, злясь:

– Ну разденься ты, что ль! Или он у тебя позорный?

Парня это задело, он позволил себя раздеть. Девушка порывисто скинула с себя всё, хватко обняла его, прижалась, они легли, она действовала настырно, поощряя его, и мужественно перенесла грехопадение.

Потом, отдыхая, сказала:

– Я всё думала – взаправду ты ни одну не знал? Взаправду! И для меня хорошо у тебя вышло.

Они стали завершать жарким занятием каждый её приход с подругами, но жениться Неделяев не собирался, изменил ей сперва с Санечкой, потом с Лизкой и Ленкой и, наконец, с Марией. Он отворачивался, когда Варвара, кривя в едкой злобе лицо, бросала ему:

– Тебе, гаду, я нетронутая далась, а они под кем только не были! И сейчас дают тебе после Ильи!

Однажды она вдруг встала из-за стола вместе с подругами, скользнула с ними в комнату к Илье. Рассвирепевший Маркел, один оставшись в горнице, скрипел зубами. Из комнаты выскочила курносая Лизка, прыснула, горя глазами:

– Твоя Варька сама Илью на себя потянула! Слышь, как кровать скрипит? – и кинулась назад.

Он удалился к себе, упал на койку ничком и от злобы аж вспотел. Через четверть часа явилась как ни в чём не бывало Варвара, тонким звенящим голоском зачастила нахально:

– Вот и я к тебе после Ильи! слаще буду! а то нет? тебе ж нравится…

Он поднялся с кровати, освещённый керосиновой лампой, – Варвара увидела его тусклые застывшие глаза и осеклась. Не сказать, что он дюжий, но руки имел тяжёлые, забить тоненькую девчонку до полусмерти мог вполне. Он наотмашь ударил её ладонью по щеке – Варвару так и шибнуло в сторону, ноги как отнялись, коленки стукнули об пол. Она остро-жалобно хныкнула, протянула к нему руки, плачуще прося:

– Подними меня…

– Сама встанешь! – выдавил он в закрутевшей лютости.

Она, роняя слёзы, поднялась, жадно припала к нему, вздрагивала всем худеньким телом, ластилась:

– Скорей стань со мной…

Его подкупили её отчаянно-жалкая покорность ему и желание. Он лёг с ней, и они насладились. После этого он при ней, когда хотел, щупал её подруг, вместе с Ильёй выгонял из них стоны и пот страсти. Варвара в лицо грязно ругала его, в пылу ругани, мотая головой, гримасничала, визжала, топала ногами, но боялась повторить с Ильёй, хотя парилась в бане со всеми.

15

Минула середина мая, иной зорькой проливался пролётный дождь, день распускался облачный, тёплый или солнечный и жаркий, как нынешний. Перед закатом Неделяев, в телеге возвращаясь с поля, въехал во двор. Илья и Мария сегодня окончили сев раньше, топили баню. Баня, рубленная из сосновых брёвен, крыта тёсом; дым из трубы, оседая, лениво расплывался над двором.

Едва Маркел обиходил коня и вышел из конюшни, его окружили Санечка, Лизка, Ленка и Варвара, кроме которой, все выпили самогонки, разгорячённо всхохатывали. Мария прошла мимо в баню: несла охапку заготовленных в прошлом году веников. Из бани выглянул, влажно краснея лицом, Обреев в исподнем:

– Натопил – в ушах звон!

Девахи и Маркел стеснились в предбаннике, торопливо раздевались, парня поталкивали возбуждённо, поглаживали, задиристо щипали. В бане уже голый Илья лежал ничком на лавке, нагая Мария намыливала ему спину. Белотелая гладкая Санечка, играя сдобным задом, отстранила Марию, со сдавленным страстным смехом вскрикнула:

– У-ууу, жа-ар! – и запустила пятерни Илье в густые волосы.

Блуд затеялся жарче жара, девки по очереди наседали на парней, в перерывах тёрли их мочалками из лубяного слоя коры молодой липы, новыми, скребучими, поили квасом. Окатывая себя и любовников водой, расслабленно-сладко вздыхали.

Варвара, которую Маркел сейчас не трогал, занятый то с одной, то с другой её подругой, исходила страданием.

16

Горницу освещала висевшая над столом двадцатилинейная керосиновая лампа под плоским жестяным абажуром, выпущенный полностью фитиль горел ярко-жёлто. Илья Обреев, после бани надев светло-серую косоворотку, сидел в удовольствии хозяйского положения – широкогрудый, недурной лицом, он лучился отменным здоровьем. Справа от него сидела тельная черноволосая истомно-улыбчивая Санечка, слева от Ильи устроились Лизка и Мария.

Напротив Обреева занимал место Маркел с Ленкой слева и с Варварой справа. Парень не из красавцев, малоподвижное с мясистым носом лицо, жёсткие волосы, слишком толстая в сравнении с торсом шея. Насупленным видом он старался скрыть, как ему нравится его теперешняя жизнь – к примеру, то, что на нём новая ситцевая, из хозяйских, сиреневая рубаха.

К этому времени баран и овца, которых оставил Москанин парням и Марии, были зарезаны, спроважены в дальний путь, одинокую овечку пока приберегали и потому сейчас ели варёную картошку со сливочным маслом, ржаной хлеб и разные соления. Санечка тронула пальцем стоявший перед Ильёй стаканчик, налитый до половины самогонкой:

– Не тяни – выпей! Или не хороша самогоночка? Я когда плохое приносила?

Илья, жуя картошку, откусил кусочек тугого солёного груздя, сказал:

– Я не пью, как пьяница.

– Конечно, нет, и я тоже не такая, – она выпила свои полстаканчика, и под её крепкими зубами захрустела квашеная капуста. Искоса глядя на Обреева затуманившимися глазами, Санечка произнесла: – Почему ночь невозможно короткая?

Он сказал с усмешкой:

– Станешь пьяная – я не буду с тобой.

– А чего?

– А то, что с отупелой неинтересно! Я уж тебе говорил!

Санечка в обиде воскликнула:

– А если меня горе ест? Не убили б моего любимого муженька, я бы… – оборвала она на высокой ноте, и Варвара со своего места ввернула:

– Не убили бы, которого не было, то ты б сюда не ходила?

– Ой ли! – прыснула Ленка, блеснув белыми зубами.

За Санечку вступилась Лизка:

– Она плохого никому не сказала, зачем её шпынять? – при этом толкнула плечом Илью, словно призывая вмешаться.

Он повернул к ней голову:

– Репка! – и причмокнул.

Она, млея глазами, улыбнулась ему, на круглых, с румянцем, щеках заметнее обозначились ямочки.

Маркел постарался напустить на себя высокомерие, проговорил:

– Глупый какой-то разговор.

Обреев с весёлым одобрением кивнул ему, произнёс, как тост:

– Пусть кто скажет умное!

Отозвалась неугомонная Варвара:

– Нынче день Мокей… – начала она, имея в виду, что сегодня двадцать четвёртого мая – день Святого Мокия.

– Если на Мокея утром туман, всё лето будет мокрое – дожди! – подхватила Лизка.

– Утром не было тумана! – заявила Ленка и звучно откусила от солёного огурца.

Варвара настырно, скандальным голосом, сказала то, что ей помешали сказать:

– Давеча вы все побегли в баню на блядство и не видели, какое солнце заходило! О-ой, багровое! – она, зло волнуясь, царапнула ногтями клеёнку, произнесла торжествуя, словно желая всем несчастья: – Если солнце такое на Мокея, лето будет – пожар за пожаром!

– Это на завалинке старухам говорить, – с презрением произнёс Маркел, усилился придать себе важный вид и продолжил: – Пожары будут, каких ещё не бывало, но только когда наука откроет великие силы. Эти пожары будем мы насылать!

Ленка, жуя, спросила насмешливо:

– Ты и Илья, что ль?

Маркел доел картофелину, взял другую, нанёс на неё кончиком ножа шматок масла.

– Мы – это солдаты будущего! – хотел он произнести гордо, но вышло чересчур громко, беспокойно, будто он ждал, что его сейчас осмеют.

Илья опять весело кивнул, скользнул взглядом по лицам девушек, выражавшим умственное затруднение, и сообщил, как бы восхищённо приподнимая тёмные брови:

– Он о тех, с кем будет взлетать к небу на военном корабле и по низам всё сжигать!

– Не на корабле, а на плоту из брони! – опроверг Неделяев, проговорил мечтательно: – Пожары – от одной силы, плот – от другой. Мы будем на нём на вражьи дома опускаться и крошить их!

– В пыль всех врагов! – воскликнул Обреев, выказывая восторг.

Маркел почувствовал насмешку, его некрасивое лицо налилось тяжёлым озлоблением:

– А плохо тебе не будет, что ты не веришь? Повезло попасть на хорошую дорогу – да собьёшься!

– Говори, говори не свои слова, – обронил уже без смеха Обреев.

– А они неправильные – эти слова? – запальчиво вскинулся Маркел.

Илья стал есть торопливее и, словно весьма занятый едой, бросил мимолётом:

– Да нет, слова правильные.

Девушки молчали, запутавшись. Они сначала решили, что парни затеяли поморочить им головы, но горячность, с какой Маркел обвинял неизвестно в чём Илью, была явно неподдельной. При этом Илья, не медливший в стычке дать по мусалам кому надо, сейчас словно оробел перед пареньком Неделяевым. Тот, обнаглев, будто в некоем непонятном праве на это, наседал:

– Ага, соглашаешься! Хочешь видеть маяк?

– Я не отказываюсь.

– Веришь, что его увидишь?

– Может, да, а, может, нет, – сказал с набитым ртом Илья. – Не все такие счастливые, как ты.

Маркел засомневался, с насмешкой или нет произнесены последние слова? Он раздумывал, и тут Санечка, заскучав, повернула к Илье голову, отчего на белой жирной шее сделалась складочка, и произнесла:

– Не хватает радостного!

Налив себе в стаканчик самогонки на глоток, выпила, обсосала пупырчатый солёный огурчик, в томлении зажмурилась:

– Идёмте за делом!

Обреев поднялся из-за стола, девахи вскочили, Лизка, поглаживая себя ладонями по ляжкам, позвала Маркела:

– Давай иди с нами!

Ему сегодня хотелось повысказывать мысли, что не годилось среди голых девушек, у которых свои забота и помыслы. Он ничего не ответил Лизке и, в то время как Илья и три девушки устремились в одну комнату, а Мария пошла в свою, подался за Варварой к себе. Едва переступил порог, подруга разнагишалась; его потянуло поспешить. Кровать принялась скрипеть, испытываемая на прочность жестокой гонкой к мигу сверхнакала. Потом в нахлынувшей лени он вытянулся на боку, толкнул подругу коленом в бедро и лёг навзничь.

– В селе живут суслики и везде – суслики, – проговорил, будто возвращаясь к раздумью, от которого его оторвали.

Варвара навострилась. Считая, что он намеренно говорит непонятное, она, дабы не показаться дурой, высказала как о совершенно для неё ясном:

– А то нет!

Он понял её уловку, издал смешок.

– Вот твои родители всю жизнь стараются припасти побольше, а что у них есть, кроме тебя и твоих младших? сколько их – трое, четверо? – лениво и пренебрежительно проговорил Маркел. – А я ни для чего не старался! – продолжил он самовлюблённо. – А уже имею полдома и какого! Хотя он на троих, но Мария – какая владелица? Ну, кормится при нас, зато и помощь от неё. Во флигельке Софья Ивановна живёт: тише воды, ниже травы. Хочет поститься, молиться – и пусть. Нам не помеха.

Варвара повернулась к нему, положила руку ему на грудь, занесла колено на его ляжку – он спросил, уязвляя:

– Ты хоть когда спала на льняной простыне? А у меня вот спишь!

– Досталось тебе счастье ни за что, – сказала с завистью Варвара.

– Это почему – ни за что? – зацепил он и гордо произнёс: – Мне дано за то, что я не жил сусликом! Я живу, чтобы быть при открытии великих сил, от которых пыхнут пожары! какие пожа-а-ары… – протянул он мечтательно.

Подруга прижалась к нему теснее, сказала с прорвавшейся страстностью:

– Я люблю, как ты о себе и обо всём понимаешь! Я тоже на всех злая!

17

Три дня спустя Илья Обреев покатил на станцию за солью, которую раньше покупали в селе в лавке покойного ныне Аристархова. Вечером Маркел, приехав с поля с Марией, которая сегодня с ним сеяла пшеницу, поил у колодца коня, когда вернулся Обреев, соскочил с передка подводы, подошёл.

– На станции все про новость говорят, – сказал, уперев руки в бока. – Чехи и словаки, наши пленные из австрийской армии, взбунтовались в Челябинске! И в других местах.

Неделяев, насторожённый довольным видом Ильи, смотрел выжидательно.

– Совет в Челябинске разгромили, красные из города убежали, – добавил подробность Обреев.

– Так прямо кто видел, что убежали! – озлился Маркел. – Сколько их – чехов этих?

– Говорят, что целая армия и при полном оружии! – уверенно произнёс Илья. – Теперь все, кто красных не любит, подымутся. На станции люди так и говорят.

Со следующего дня мужики в Саврухе стали на улице сбиваться в группки, куря самосад из самокруток, приглушённо обсуждая слухи о восстании чехословаков. Устоялась жара, за проезжающими телегами повисала пыль, в недвижном накалённом воздухе будто слышалось возбуждённое ожидание.

Лето начиналось тёплыми ночами с обильной росой по утрам, в лесу на елях замечалось необычное множество шишек, что, по поверью, сулило богатый урожай огурцов, закуковала кукушка. В день, когда поналетели в изобилии слепни, а в огородах хозяйки сажали капусту, через соседнее село резво проследовало соединение красных. Приезжавшие из села мужики сказали:

– Коммунисты бегут!

На исходе ночи из Саврухи уехали присланный при Москанине коммунист и несколько местных бедняков, ставших его ретивыми подручными. Увозили на подводах и ломовых дрогах горы добра, которое понабрали в домах Башкирцева, Аристархова, Измалкова и двоих других убитых хозяев. Табун Башкирцева реквизировал ещё Москанин, но родне застреленного удалось укрыть у знакомых с десяток коней. Уезжавшие про это вызнали, были они вооружены и коней угнали.

Лето входило в силу, заколосилась рожь. С рассветом Илья, Маркел и Мария выезжали в поле выпалывать сорняки, особенно буйно росли осот, пырей и лебеда, чьё засилье, как считалось, предвещало щедрый приплод гусей.

Сегодня разошёлся южный ветер, гнал частые облачка, от которых по полю бежали тени, обдавал лица тугими порывами. Парни и Мария вернулись домой часа в два пополудни, Илья взялся починять крышку погреба, Маркел присел возле телеги, смазывая дёгтем шейки осей. И тут по улице тихого села понеслись галопом всадники, привставали на стременах, глядели во дворы. На дальней околице развернулись, промчались назад.

– Кажись, разведка, – сказал Обреев и посетовал: – Надо было овцу вчера, а лучше – позавчера зарезать. Теперь они зарежут.

Позвал Маркела:

– Перетащим мешка два картошки и ещё чего-нибудь в кухню – не надо, чтобы они сами в погреб лезли.

Улицу заполнили всадники, ехавшие шагом. Парни спустились в погреб, а когда подняли мешки, мимо двора шестёрки коней провозили пушки. Неделяев загляделся: в шестёрках две передние лошади запряжены цугом, на них едут верховые; позади в каждой паре на одной из лошадей тоже сидит верховой. Пушек проехало три, грозными они не выглядели.

Проходили солдаты – Маркел удивился, увидев пареньков моложе себя, усталых, деловито-серьёзных. Илья сказал ему:

– Мордашки не деревенские, сразу отличишь!

Обгоняя пеших, рысил верховой, повернул коня в ворота. Гость спешился, поправил фуражку и объявил парням:

– Я – квартирьер!

Ему не больше восемнадцати. То, как непринуждённо отчётливо он произнёс «квартирьер», невольно восхитило Маркела. Он слышал трудное красивое слово впервые.

– Прошу показать жильё! – без запинки произнёс солдат то, чему его, видимо, учили.

Обреев взбежал на крыльцо, распахнул перед ним дверь в сени, шагнул следом, позади шёл Неделяев. Квартирьер оглядел комнаты, кухню, где сказал возившейся с утварью Марии «здравствуйте!» Затем достал из кармана кителя свёрнутую тетрадку, сделал в ней запись карандашом, чётко сказал Обрееву:

– У вас поселятся штабс-капитан с ординарцем, писарь и фельдшер.

Быстро вышел, сел на лошадь и ускакал – человек, ценящий возложенные на него хлопоты.

Илья и Маркел перенесли свои постели в кухню, рассудив, что Мария может остаться в комнате с окном в огород: четверым постояльцам места в доме хватит.