- -
- 100%
- +
– А ну… – начал было команду старшой, – но тут раздался негромкий свист. Оглянувшись, старшой увидел Игната. Тот стоял в телеге, а в руках натянутый лук с наложенной стрелой, причем наконечник смотрит старшому в лицо.
– Покричи еще тут, – ворчливо произнес Игнат, – сказано – без Карпа никуда никто не поедет, внял? Посылай за ним кого-нибудь, да поживее, лук у меня тугой.
Старшой не стал испытывать терпение старого воина, мигом отправил пятерых искать Карпа, а тот как будто почувствовал – сразу нашелся и прискакал. Выслушал краткое, но подробное объяснение Игната и наехал конем на старшого.
– Давно ли ты стал митрополичьим слугой? – вопросил таким тоном, что старшой побледнел и ответил севшим голосом:
– Так мне сам Тимофей Васильевич приказал…
– Добро. Выполняй приказ, но с нами вместях. Ежели на митрополичьем дворе никто ничего не ведает – быть тебе от великого князя в опале.
– Да я что…я человек подневольный, как велено…
– Ладно, хватит пустое молоть. Игнат!
– Аюшки?
– Опусти лук и вези попа ко двору митрополита, ведаешь куда?
– В Черкизово али в Крутицы*?
– К Успенскому собору вези. Там при всех и передадим, – Карп обернулся к одному из своих сопровождающих: – скачи вперед, упреди там.
Тот кивнул и сорвался с места в галоп. Игнат опустил лук и взялся за вожжи, бродники вложили в ножны сабли, и все поехали следом за Карпом, который уверенно повел весь отряд к воротам в Кремль. Воины, охранявшие ворота, похоже, знали Карпа – лишь кивнули, безо всяких вопросов. Для Карпа и Игната город был родным, а бродники бывали и в Тане, и в Сарае, поэтому Москва их не впечатлила. Отец Герасим же с умилением узнавал знакомые места и с радостью замечал, что город становится все краше. Он истово крестился на купола церквей и все больше светлел ликом, все его тревоги пропали. Поэтому когда телега остановилась у Успенского собора, и четверо дюжих монахов ловко подхватили его и чуть не волоком потащили внутрь, он даже испугаться не успел. Бродники сунулись было следом, но воины Карпа решительно преградили им путь.
– Не велено! – отрезал Карп, – да и опасаться вам нечего. Подите по своим делам, куда вам надо. Кроме как назад в Орду, путь вам везде чист. Могу вам и грамоту у дьяка выправить.
– И верно, – поддержал Карпа Игнат, – никуда отец Герасим отсюда не денется. Почитай, ваша служба кончилась. Ежели знакомцев у вас на Москве нет – пошли до моих хором, места всем хватит. Там поснедаем да в баньку сходим, да пива изопьем – легче думать станет.
– Ну коли так – веди, Игнат, – согласился Никон, – погостим у тебя, есть на что гостить да кормиться.
– Пошто обидеть хошь? – гневно вопросил Игнат, – али я нищий? Не могу гостей принять как положено?
Он развернул лошадь и покатил вон из Кремля, а бродники потянулись следом. Отъехав порядком от кремлевских стен, Игнат остановил коня у ворот в ограде обычного, ничем не примечательного дома, спрыгнул с телеги и кнутовищем сильно стукнул в воротину.
– Кого Бог послал? – раздался густой бас из-за ворот.
– Отпирай! Пришел не брат, пришел Игнат! – громко ответил Игнат. Ворота со скрипом открылись, навстречу шагнул пожилой дядька небольшого роста, однако широкоплечий и длиннорукий. Увидев Игната, поклонился слегка.
– Добро пожаловать, хозяин. Гости с тобой?
– Гости.
– Ну гость в дом – Бог в дом. Велеть Устинье баню топить*?
– Вели. Вот, други, это мой единственный холоп, зовут…
– Кряж зовите, – перебил хозяина холоп, – слазьте с коней, обихожу как своих , вывожу, вычищу, в стойла поставлю и корму задам. Устинье накажу перекус перед баней вам принесть, а и баню опосля затопить. Пиво подать?
– Квасу холодного в баню отнеси, а нам на перекус сыта* хватит, – Игнат махнул гостям рукой, призывая следовать за ним. Подойдя к крыльцу, широко и от души перекрестился и поднялся до дверей.
– Вот это и есть мои хоромы. Не боярские, да и не посадские*, хоть и на посаде. Заходите, люди добрые, сумы складывайте в сенях, а сами заходите в избу да садитесь к столу. Сейчас, помолясь, перекусим – да и в баню.
Бродники последовали его совету в некотором смущении, ибо у них при возвращении из похода полагалось сперва умыться, потом в церкви помолиться, потом в бане помыться, и только тогда за стол садиться. Да, видно, на Москве обычай был другой. Поэтому, сняв пояса с саблями и кинжалами, гости вместе с хозяином встали перед иконами. Игнат прочитал Семипоклонный начал*, все осенили себя крестом и, дождавшись, пока хозяин сел в красный угол, тоже расселись вокруг стола.
Вошла рослая и полная женщина в скромной одежде и вдовьем платке на голове. На подносе, который она поставила на стол, был хлеб, капуста и грибы в мисках, зеленый лук, нарезанная ломтями ветчина и парящие кружки с сытом. Переставив все на стол, она поклонилась, сделала приглашающий жест – кушайте, мол, развернулась и вышла.
– Прислуга? – спросил Никон.
– Соседка. Слыхали, что литва поганая Москву осаждала*? Я-то, как и положено, в Кремле был. А они с мужем да дочерьми уйти не поспели, ну литовцы, знамо дело – на девок кинулись. Мужа из самострела сразу убили, так она вилами троих заколола. Девки побежали, но и их стрелами побили со зла. Ее пороли плетьми так, что сами ужаснулись наверно, места живого нет на спине, вся и поныне в шрамах. Думали, что убили, а она четверо суток пролежала во дворе и выжила. Мы за литвой в угон ходили, когда полон гнали по посаду, она углядела одну рожу знакомую. Бросилась аки медведица, изломала его голыми руками. Стража ее хотела за это на правеж поставить, да я не дал. Боярин наш полковой потом лаял меня, хотел самого на козлы положить под батоги, да полчане* вступились. С тех пор у меня живет, только онемела с горя. Сам не трону и в обиду не дам.
– Вестимо, друже, – ответил уважительно Никон.
– Баня готова, – объявил Кряж с порога.
– Что так скоро-то?
– Так с утра топлена, стирала Устинья. Только воды нагрели – и готово.
– Ну коли так – пойдем-ко в баню, – встал Игнат, – исподнее чистое есть?
– В сумах.
– Вот и ладно.
Баня была небольшая, но вчетвером влезли без особой тесноты, оставив в предбаннике одежду. Натоплено было на славу! Веники замочены, мочалы и щелок* в наличии – парься, мойся от души, чем и занялись хозяин и гости. Потом, напарившись, пили в предбаннике холодный квас и снова парились. Когда по мнению Игната баня стала выстывать, вышли, надели чистое и отправились в избу, а Устинья пошла в баню – постирать грязное дорожное. Стол в избе был накрыт, были тут и горячие щи, и каша, и рыбка копченая. Вместо хлеба – пироги с капустой да яйцом. Рядом со столом сидел Кряж, а возле него – запотевший бочонок. Помолились, уселись, Кряж наполнил кружки пивом из бочонка и тоже присел к столу.
– Не боярин я, чтобы перед холопами величаться да чваниться, – пояснил Игнат, – завсегда он со мной за столом сидит. В том моя хозяйская воля, и порухи вашей чести нет, стало быть*.
– Вестимо, хозяин – барин, – ответил Никон, а Андрей и Данил кивнули. Они не стали объяснять хозяину, что в ордынских степях иной раз приходилось не то что сидеть у костра рядом с рабом, а и есть-пить с ним из одной посудины. Вдруг хозяина обидит такой рассказ. Потому подняли все вместе кружки и выпили за окончание похода. Потом навалились на снедь, выхлебали и щи, и кашу, под пиво ушла и рыбина длиной в два локтя.
Когда насытились, и большая часть пищи переместилась со стола в желудки, налили еще пива, и Игнат объявил:
– А теперя давай раскинем мозгами, как и что делать. Мыслю я, что попа вашего сперва с пристрастием расспросят, потом поставят на пытку и, коли слаб окажется, то и вас, други, оговорить как ни то сможет. Вы хоть знаете, пошто он на Москву хотел попасть?
– Того нам никто – ни поп, ни епископ не сказывали, только ведомо, что везет он до великого князя весть тайную. Сказывал, что только самому князю объявит весть ту, – ответил Никон, а Андрей добавил:
– Мы с Чуром слыхали, будто про фрягов речь шла у него с епископом, а доподлинно не сведали. Вроде ни к чему было, а ноне жалко, что не сведали. Так, Даня?
Данил солидно кивнул, подтверждая слова старшего товарища.
– Ну вот, дело непростое, а на Москве фряги не то чтобы в силе, но и отнюдь не обижены, доброхоты у них и среди бояр найдутся. Особливо из таких, которые меча в руки не берут, а все гривны считают. Но они – самые опасные, ибо всегда при князе. Воеводы да служивые все больше в разъездах да в походах, а эти тут сидят да паутину плетут. И духовник княжий Митяй им потакает, потому что сам такой. Так что, други, думать надо – как попа вытащить из лап боярских да князю весть донести, – подвел черту Игнат.
– Так, может, нам самим до князя как ни то дойти? – на правах младшего первым высказал свое предложение Чур, – неужто никак к Дмитрию не подступиться? Поедет куда, али на охоте…
– Ноне, как с Мамаем розмирье началось, бояре охрану князя усилили, стеной вокруг него своих сыновей да других, кто помоложе да с саблей дружит, поставили, – отверг Игнат
– Ну тогда найти Карпа, он вроде прямой человек. Глядишь, и поможет чем. Мыслю я, что те, кто саблей князю служит, не шибко жалуют толстосумов да вотчинников, – задумчиво произнес Андрей, – дядько Игнат, где его сыскать легче?
– Так в молодечной*, ибо нету еще семьи у него. Но туда чужого так просто не пустят, назавтра вместях сходим. Дельная мысля, – одобрил Игнат.
– Хмм…, – прочистил горло Никон, – а не съездить ли мне на богомолье, а, Игнат? Далече отсюда до Троицкой обители?
– Поясни, – недоуменно спросил Игнат.
– Так у владыки в Сарае слыхал, что дружны были покойный митрополит, Царствие ему Небесное (тут все осенили себя крестным знамением), да игумен Троицкий Сергий. Должон он про эти дела что-то знать. Да и, думается мне, в церковных делах его слово не последнее, а как бы и не потверже Митяева будет.
– Правильно понимаешь, друже, – Игнат с уважением взглянул на нового друга, – вот завтра сходим до Карпа, а там и поезжай, ежели что. А давай-ка еще по пивку – да и почивать пора.
Так и поступили.
На следующий день, ближе к вечеру в богато украшенных коврами покоях тоже шла беседа вокруг отца Герасима. За столиком, на котором в серебряной посуде были расставлены яства, а в серебряных же чарах багровело дорогое вино, сидели ближний боярин князя Дмитрия Федор Свибло и княжеский духовник архимандрит Михаил, коего все звали Митяем. Ну те, кто имел право так вольно к нему обращаться. Боярин брал с блюда с изюмом по одной ягодке, медленно отправлял в рот и подолгу жевал, время от времени прикладываясь к своей чаре и чуток отпивая дорогое вино. Смолоду привыкший к изысканным яствам и напиткам он с затаенной брезгливостью смотрел, как Митяй чуть ли не горстями пихал в рот курагу* и обильно запивал. «Все-таки, – думалось Федору, – Алексий хоть и неудобен был, да свой, из великих бояр, не то, что этот».
– Ну так что, – наконец начал трудный разговор Федор, – что с попом Герасимом, сказывает он, али нет, пошто из Орды от господина своего утек на Москву?
Боярин слегка шепелявил, за что и получил свое прозвище*, однако, речь его была понятной. Митяй проглотил очередную порцию, крупно глотнул ароматного вина и ответил:
– Твердит все одно и то же – князю великому скажу, а боле никому. Дыба и кнут его не испужали, он из етих, из молчальников*. Как мыслишь, господине, не колдовство ли сие?
– Ты о чем, отче? О каком колдовстве речешь?
– Так вздернем его на дыбе да кнутом по спине погладим, а он очи горе вздынет – и молчит. А ликом спокоен, аки мертвец. Стража бает, когда в камору отволокли – стоном стонал, а на пытке молчал.
– Увы, отче, не выйдет у нас колдуном его объявить, ибо тогда всех етих молчальников придется в еретики зачислять.
– А и следовало бы!
– Поди-ко, Сергия игумена объяви еретиком! Тебя смерды на вилы подымут. А и в дружине, и в Думе боярской найдутся такие, кто греха не побоится. Одним архимандритом больше – одним меньше…
– Ты, никак, пужать меня вздумал, боярин? – рыкнул Митяй, побагровев и сжав кулаки, – гляди, как бы…
– Да полно тебе, отче, не пужаю тебя, а предостерегаю. Не переусердствуй в делах, ибо еще не митрополит ты. Вот вернешься с поставления* – сам кого надоть пужать будешь. А теперь внимай с прилежанием: – все, все вести важные через нас, самых ближних бояр князь получать должон, а никак не от перелетов всяких да изменников. Никому етот поп не нужен, нужны вести, что он князю привез, так ему и скажи. Дескать, как только он тебе все обскажет – так и выпустим его на волю, куды хошь путь чист дадим. Ну а будет упорствовать – вести те до князя и не дойти могут вовремя. Да не горячись, а по-людски с ним перемолви. Из узилища в келью переведи, одёжу поменяй, в мыльню своди, корми не хлебом с водой, а рыбкой да капусткой. А как размякнет – так и подступай с речами. Чаю, ему весть ту надоть князю обязательно передать, даже и жизни не жалея.
– Охти, а я бы до такого не додумался. Умен ты, боярин, ох умен!
– На то мы и служим столько годов князьям, чтобы все умнее становиться, – не утерпел Федор, намекнув на худородство Митяя. Не любили великие бояре вот таких – кто из грязи да в князи.. У ж те, кто наоборот, как те же великие бояре – митрополит Алексий да игумен Сергий – были ближе. Ну и что, что отказались от мирских радостей! Зато какую власть обрели! Ни за какие гривны такой не купишь, разве ратными подвигами заслужишь. Некоторые бояре, в том числе и Федор, не понимали никак, что отрекшись от мира, от жизни обычной, подвижники не власти жаждали, а еще при жизни уходили в тот, высший мир, мир вечности, над ними уже не властны были никакие земные владыки и никакие людские страсти. Это непонимание и раздражало больше всего свиблов да митяев, кои по приземленности своей и судили всех по себе, и мерили своей мерой. Поэтому были успешны в малом, повседневном, но в большом, а паче в вечном их потуги были тщетны. Но сейчас этих двух столь разных людей объединяло одно стремление – быть первыми возле князя и после князя. Потому и Митяй сдерживался, хотя грешные мысли так и стучали в голове: – вот стану митрополитом, – думалось часто, – будете на колени вставать, ручку целовать, а не знатностью тыкать своей.
– Ну спаси Бог за совет дельный, господине, – почти искренне поблагодарил Митяй Федора, – катаньем не добились ничесоже – так попробуем мытьем.
– Да уж, крепки ети молчальники, жаль только, что не нам служат.
– Ну, пойду я, спаси Бог за привет да совет, господине, – поднялся с покрытой ковром скамьи Митяй.
– Благослови, отче.
– Бог благословит.
На том и расстались. Федор пошел в обычный обход по терему и подворью, а Митяй направился в Успенский собор. Они не ведали, что их суетные желания и действия уже поставлены под сомнение людьми, не чающими корысти, но берегущими свою честь и любящими родину, твердыми в заповедях Божьих.
Слова, отмеченные звездочкой.
Вожа-река –река в Рязанской обл. Битва на реке Воже произошла 11 августа 1378 года между русской ратью под командованием Дмитрия Донского и войском Золотой Орды под командованием мурзы Бегича (Бегиша).
Урусы – так ордынцы называли русских, русичей.
Сарский епископ – Православный епископ, окормляющий Сарскую и Подонскую епархию, резиденция – в столице Золотой Орды Сарае.
Бродники – славянское население побережья Азовского моря, нижнего Дона и Днепра в XII–XIV вв. в приграничных к русским княжествам территориях. Существует гипотеза, что бродники подверглись языковой ассимиляции в славянской среде и сыграли ключевую роль в возникновении казаков.
Братан – двоюродный брат, сыновец – племянник.
Наполы – пополам.
Махан – мясо, обычно конское.
Айран, кмуыс, буза – напитки кочевников и народов Азии.
Бачко(местн.) – батюшко, отец. Автор слышал подобное обращение от своей бабушки.
Ясырь – пленники, полон.
Дуван дуванить – делить добычу (военную или разбойничью).
Ушкуйники – (от древнерусского «ушкуй» – речное или морское судно) – новгородские отряды XIV–XV веков, формировавшиеся боярами для захвата земель на Севере и торгово-разбойничьих экспедиций на Волге и Каме с целью обогащения и для борьбы с политическими и торговыми противниками. Походы ушкуйников подрывали экономические ресурсы Золотой Орды, но вместе с тем наносили ущерб городам и мешали развитию торговли по Волге и Каме. Конец набегам ушкуйников положил Иван III, который в 1489 году захватил город Хлынов (Вятку), где они базировались.
Гутарить– говорить, разговаривать.
Сыроядцы – те, кто ест сырое, дикари, не знающие огня. В данную эпоху – ругательство.
Баять – говорить, разговаривать.
Сыск чинить – проводить расследование.
Кметь – воин.
Джигитовать – проделывать трюки верхом на скачущей лошади.
Замятня – здесь – междоусобица.
Окольничий – придворный чин и должность в Русском государстве XIII – начала XVIII вв.. В обязанности окольничего входило устройство и обеспечение путешествия князя и участие в приёме и переговорах с иностранными послами. Также окольничие возглавляли приказы, полки; их назначали воеводами в города, наместниками в волости и края; их отправляли в качестве послов в чужеземные государства; следовали за государем в другую страну и организовывали ему ночлег или остановки для отдыха; могли встречать иноземных послов и устраивать их на жительство. В XIV – XVIII вв. окольничие входили в состав Боярской думы, принадлежа ко второму по значению (после боярина) думному чину.
Пьяна-река – в Нижегородской области. Битва на реке Пьяне – нападение ордынского войска на объединённое русское войско под предводительством князя Ивана Дмитриевича 2 августа 1377 года. Одной из причин победы ордынцев считается пьянство в русском лагере.
Корец – ковш.
Вятшие – лучшие, знатнейшие.
Святополк Окаянный братьев побил, Ярослав в Новгороде противу отца пошел и дани не дал, Кучковичи Андрея Боголюбского убили, а в Галицком княжестве и подавно бояре князя повесили – реальные исторические события XI – XIIвв.
Акинфичи – знатный и влиятельный боярский род, потомки боярина Гаврилы Олексича (см. Житие Александра Невского) и его сына Акинфа Великого. Боролись за влияние с родом Вельяминовых. Среди потомков Акинфичей – династия Романовых , А. С. Пушкин и много кто еще.
Исихия – (от греч. hesychia – покой, тишина, молчание) – центральное понятие восточнохристианской (православной) аскетики, от которого получила своё название православная мистико-аскетическая традиция, исихазм. Изначально различались два значения термина:
В узком смысле, исихия – определённая ступень исихастской практики, то есть духовных трудов подвижника, восходящего путём молитвы и хранения заповедей к благодатному бесстрастию и обожению.
В широком смысле, исихия или безмолвие обозначает сам тип аскезы, образ подвижнического жития, центральным элементом которого является исихия в узком смысле (так, «решиться на безмолвие» значит избрать путь одинокого, уединённого подвига, «пустынножительства»).
Имать – ловить.
Черкизово, Крутицы – в то время села под Москвой, летние резиденции митрополита.
…Устинье баню топить – топить баню считалось делом женским при наличии женщин.
Сыто – мед, разбавленный теплой водой.
Посадские – живущие на посаде, за городской стеной.
Литва Москву осаждала – «Литовщина» в XIV веке – это период междоусобных войн между Московской и Литовской Русью. Первая литовщина (осень 1368 года). Ольгерд простоял под Москвой три дня и три ночи, сжёг церкви, монастыри и остатки строений вокруг кремля, но саму крепость не взял. Он разорил окрестные сёла и со множеством пленных тронулся в обратный путь. «Другая литовщина» (осень 1369 года). Литовское войско под командой Ольгерда выступило поздней осенью 1369 года. Москвичи, заблаговременно узнав о наступлении, не только собрали все свои войска, но и призвали на помощь союзников. Ольгерд испугался и попросил мира. «Литовщины» причинили большой вред Москве, особенно городским предместьям («посаду») и окрестным сёлам. Воспоминание о них было настолько прочным, что нашло своё отражение в былинах.
Полчане – однополчане.
Щелок – водный настой древесной золы, состоящий в растворе в основном из карбонатов калия (поташ) и натрия (сода). Обладает сильнощелочной реакцией. Раньше использовался для мытья и стирки вместо мыла, для выделки кож и так далее.
…Порухи чести нет – сидеть за одним столом с холопом для свободного человека – безчестие.
Молодечная – казарма для неженатых, не имеющих дома или находящихся в карауле дружинников.
Курага – высушенные половинки плодов абрикоса без косточки.
Пошто – зачем.
…Получил прозвище – («швиблой», то есть шепелявый).
Молчальники – в просторечии так называли монахов-исихастов (см. исихия).
Поставление – кандидат в митрополиты должен был ехать в Константинополь к Вселенскому Патриарху, который и утверждал кандидата на должность.
Глава 2.
Хочешь насмешить Бога – поведай ему свои планы. С утра следующего дня сразу все пошло не так, как было задумано. Сперва к воротам Игнатова подворья подъехал ратник (видно было по посадке да по ухватке) и объявил, что Игната ждет полковой воевода. А полк вместе с воеводой был в селе Семчинском, где занимался выпасом конских табунов и отдыхал заодно после похода на Вожу. Пришлось Игнату отправиться, наказав Кряжу заботу о гостях. Но ближе к обеду подъехал еще один посыльный и сообщил Никону, что его желает видеть сам Тимофей Вельяминов, что велено сопроводить. Никон не стал кочевряжиться: – Москва хоть и не Сарай, а тоже град не маленький, да и не бывал тут раньше. Неохота блудить. Поэтому, надев шелковую рубаху, а поверх – зипун хорошего сукна, повесив на пояс вместо сабли черкесский кинжал, выехал за ворота, буркнув посыльному:
– Показывай дорогу.
Андрей с Данилом остались одни и в полном неведении.
У ворот вельяминовского подворья Никон, как и посыльный, спешился, выказывая уважение к хозяину, ибо въехать на чужой двор на коне – верх наглости. Так что спешились, перекрестились на надвратную икону и вошли на двор, ведя коней в поводу. К ним сразу подскочили двое слуг в одинаковых рубахах, перехватили поводья и увели коней к коновязи в углу двора. Посыльный кивнул Никону – дескать, идем. Поднявшись на крыльцо и пройдя несколько помещений на первом этаже терема, поднялись на второй этаж, к ничем не приметной двери, в которую посыльный и постучал условным стуком. Дверь тут же приоткрылась, и слуга, одетый заметно богаче, чем дворовые, в атласной рубахе и с явно боевым ножом на поясе, впустил Никона, которого посыльный пропустил вперед, притворив за ним дверь.
Никон, войдя, осмотрелся и, увидев иконостас, неторопливо перекрестился. Под иконами, в красном углу, сидел боярин, выглядевший моложе хозяина, одетый неброско, но и, как определил опытным глазом Никон, отнюдь не дешево. На вид ему было лет тридцать или около того. С первого взгляда он выглядел как книжник – умный взгляд, мягкие черты лица, но Никон был слишком опытен, чтобы доверять первому взгляду. Хозяин, сидящий справа от него, указал рукой на скамью у стола, куда Никон и уселся неспешно. Уселся и вопросительно взглянул на Тимофея. Тот укоризненно покачал головой и ворчливо произнес:
– А здравия пожелать, а поклониться хозяину никак нельзя было?
– Так я ведь не в гости пришел, – четко ответил Никон, остро глянув на окольничего, встал и, склонив голову, отчеканил: – ну будьте здравы, бояре честные, – после чего снова сел. Тимофей повернулся к гостю и растерянно развел руками, типа ну вот как-то так, что поделать? Тот мягко улыбнулся, как бы говоря: – придется терпеть, и приветливо спросил:
– Не погнушаешься, бродник, выпить с нами, боярами?
– Это смотря что и смотря за что пить, – очень спокойно ответил Никон
– Чем хозяин попотчует – того и выпьем, – опять улыбнулся боярин и кивнул Тимофею. Тот сделал знак слуге, и на столе мгновенно появился серебряный кувшин, три чарки, тоже серебряные, блюдо с тонко нарезанным копченым мясом. Слуга разлил вино по чаркам и отступил в сторону. Боярин взглянул на него, и тот вышел, прикрыв за собой дверь.
– Не надо нам лишних ушей, – как бы извиняясь произнес боярин и первым взял чару. Никон и Тимофей также взяли чары.
– Выпьем, люди добрые, за государя нашего, за великого князя Дмитрия Ивановича, дай ему Бог многие лета!
Все встали и сдвинули чары, звякнув ими, затем выпили и сели.
– А смел ты, бродник Никон Савич, – одобрительно кивнул боярин, – не испужался отравы.
– Не ведаю, боярин, как величать тебя, – ответил Никон.
– Михайло Андреевич я, прозвищем Бренко*. Не слыхал, поди?
– Откуда ж! Мы на Москве два дни всего, – как можно искреннее ответил Никон, старательно скрывая удивление. Собираясь на Москву, он расспросил знакомых купцов-русичей в Сарае и, конечно, имя друга великого князя в этих разговорах прозвучало не раз. И прозвучало очень интересно, дескать, не только друг великого князя, а чуть ли не побратим, никакими особыми заслугами, знатностью или богатством не выделяющийся, но пользующийся его полным доверием. Бренко и с пришедшим к Дмитрию на службу князем Дмитрием Боброком-Волынцем сразу общий язык нашел, как будто давно знаком был. Непрост был, ох и непрост, что тут же и подтвердилось.