- -
- 100%
- +
– Тебе, гультяй* донской, что за надобность с того? И пошто тута людей пугаешь?
– Я первым спросил, так что будь ласков, ответствуй. К тому ж нас трое, а ты один как перст, – Никон шевельнул левой рукой, и Андрей с Данилом показались сами и показали луки.
– Так уж и один, – воин также шевельнул левой рукой, и из-за дома выскочило пятеро, двое со взведенными самострелами и трое с рогатинами. Без доспехов, но видно по повадке, что не смерды.
– Ладно, раз уж ты тут за хозяина, так вот: едем в Троицкую обитель от боярина Бренка. Слыхал такого?
– Правду баешь?
– Вот те крест!– Никон перекрестился на крест небольшой церквушки.
– А покажи крест то? – Воин посмотрел, нагнувшись ближе, крест, вынутый Никоном из-под рубахи и поскучнел лицом.
– Ну вот, я уж думал – счастье привалило, расквитаюсь с тобой, сарынь*, за отметину, а ты – свой.
– Я-то свой, а вот ты чей? Али другой глаз прищурить тебе?
Вместо ответа воин вытянул из-под кольчуги точно такой же крест.
– Ну вот, – с досадой проворчал Никон, – опять с тобой в одной ватаге что ли?
– Мыслю так, что придется тебе потерпеть меня. Раз тебя Михайло Андреич до Троицы отправил, так я должон с бережением тебя и тех, кто с тобой, туда сопроводить и с рук в руки инокам Сергиевым передать.
– Так ты в монахи что ль подался? Вон, гляжу, и ряса на тебе. А пошто тогда на коне да в воинской сбруе?
– Опосля расскажу. Давай, поехали до обители, зови своих парней. Сыновья?
– Сын да сыновец. А ты так и не оженился?
– Да как-то все некогда было. Я ж тогда в полон к ордынцам угодил аж на пять годков, насилу выбрался.
Тут к беседующим подъехали Андрей и Данил. Андрей вопросительно взглянул на отца.
– Вот, сынку, ето дядька Фома прозвищем Кацибей, пошто так прозвали – наверно и сам не ведает, али подзабыл. Вот с ним мы и плавали с Коломны на Белоозеро, а потом в обрат. Я до Коломны вернулся, а он – нет. Долго рассказывать, не ко времени сейчас.
– А рожу мне шрамом батя твой поправил, – усмехнулся Фома, обратившись к Андрею, – не сплясал тогда мой меч супротив его сабельки.
Андрей с интересом посмотрел на меч Фомы и покачал головой:
– Тебе бы, дядя Фома, тож саблю взять, с ней способнее.
– Э, поздно старого пса новым штукам учить, парень, – хохотнул Фома, – я с молодых лет к мечам привычный, могу и одним, и двумя рубиться. Ужо время будет – позвеним железом. А ныне – поехали, – и тронул коня рысью к околице села. Проезжая мимо своих ратников, придержал коня:
– Лукьян, за меня будешь. Не ведаю, сколько проездим, а ежели что – скажу там, чтобы тебя старшим и ставили заместо меня.
– Добро, Фома, – ответил муж лет сорока с самострелом в руках. У него одного на поясе висела почти прямая сабля, у остальных были топорики, однако, не рабочие, а боевые.
Выехав за околицу, Фома пустил коня рысью по накатанной дороге, но не отъехали путники и версты, как он свернул прямо в заросли на обочине, и вскоре, миновав подлесок, вывел спутников на тропу, по которой ехать можно было только гуськом. Так и поехали: Фома, за ним – Никон, потом Данил и последним – Андрей. Тропа петляла так, что, казалось, можно первым увидеть спины последнего. Никон начал подозревать, что Фома нарочно кружит их, дабы дорогу не запомнили. Видимо, считал, что в лесу они не ориентируются совсем. После столь утомительного кружения по лесу, уже почти вечером они снова выехали на дорогу, поднялись на высокую гору, где уже были видны купола и крыши, и остановились перед воротами в ограду, больше похожую на крепостной тын. Не хватало только заборол* да воротной башни. Фома постучал в ворота рукоятью меча, который так и не убирал в ножны. В воротах открылось окошечко, и Фома, спешившись, произнес:
– Спаси, Госполи, люди Своя и благослови достояние Свое..
– Победы Православным Христианам над сопротивныя даруя, – ответил невидимый привратник.
– И Своя сохраняя крестом Своим люди, – закончил Фома, и створка ворот без скрипа отворилась. Бродники тоже спешились и следом за Фомой вошли на монастырский двор. Напротив ворот стояло пятеро монахов, Четверо из них шагнули вперед и приняли коней. Фома, вложивший-таки меч в ножны, снял пояс со всеми обвесами и повесил на луку седла. Следуя его примеру, также поступили и бродники, вынув из-за голенищ засапожники и переложив их в сумы. Никон достал свиток боярской грамоты и вопросительно взглянул на пятого монаха. Тот жестом предложил следовать за ним и повел бродников к храму. Никон кивнул и пошел следом, парни за ним. Никон, однако, приметил и то, что иноки были рослыми и плечистыми, а этот, который их вел, двигался так, как двигаются люди, долго изнурявшие себя не постом и молитвой, а воинскими упражнениями. У крыльца храма все с поклоном перекрестились и, как положено, смиренно вошли. Войдя, снова осенили себя крестным знамением и замерли. У аналоя спиной к двери стоял высокий статный человек в обычной рясе. Закрыв книгу, лежащую на аналое, он медленно повернулся к вошедшим и сделал приглашающий жест. Никон был озадачен: – судя по выправке он ожидал увидеть жесткое и волевое лицо сильного человека, а перед ним стоял человек с породистым, но добрым, чуть задумчивым лицом, которое освещала какая-то светлая еле заметная улыбка. Большая светлая борода обрамляла лик – именно лик, подумалось Никону. Поняв, что передним сам игумен Сергий, Никон шагнул вперед и невольно опустился на одно колено, склонив голову для благословения. Также поступили и Андрей с Данилом, а приведший их монах лишь склонил голову. Плавно шагнув вперед, Сергий благословил бродников и негромким, но звучным голосом произнес:
– Встаньте, мужи честные. Вижу, что великая труднота привела вас в нашу обитель. Сей же час идем в трапезную, там и поведаете мне все, ибо негоже в храме о мирском без крайней нужды глаголати. Брат Александр*, скажи отцу келарю*, дабы приготовил пищу для прибывших путников.
Монах слегка поклонился и вышел.
– Ступайте за мной, мужи честные, – Сергий вышел из храма, обернулся, спустившись с крыльца, осенил себя крестом и поклонился. Так же поступили и бродники. Пройдя шагов тридцать, подошли к отдельно стоящему дому и вошли внутрь. Трапезная была обширной, длинный общий стол и скамьи стояли посреди помещения, с торца стола находился аналой с требником*. Видимо и во время вкушения пищи монах читал молитвы, а братия слушала. За стеной, по видимому была кухня, оттуда доносился запах хлеба и вареных овощей.
Сергий, перекрестясь, опустился на скамью и жестом предложил сесть и своим спутникам.
– Ну, сказывай, человече, – обратился он к Никону.
– Вот, отче, – Никон протянул Сергию грамоту, которую так и держал в руке, – от боярина Михайлы Бренка.
Сергий взял грамоту, осмотрел и, сломав печать, начал читать: – сначала пробежал бегло, затем вчитался внимательно. Закончив чтение, свернул свиток и положил на стол.
– Добро, прочел. А что сам мыслишь, старшой, – вдруг вполне обычным голосом заговорил Сергий, – не вражий подсыл сей иерей? Не с худом к нам послан?
– Отче, нам сам епископ Матвей вменил в службу оного иерея охранять и на Москву доставить. Не думаю я…
– Ведаю, – мягко возразил Сергий, – одначе, не про епископа речь. Как вам показался отец Герасим?
– А по-нашему, по простому – хороший человек. Не столько к другим, сколько к себе строг. Хоть и чурались его и попы полковые, и ратники некоторые, а он все равно старался ни с кем не которовать*, а помогать.
– Что ж, по-твоему, бояре да духовник княжий невинного в узах держат?
– А хоть бы и так, – затвердев лицом и слегка побледнев твердо ответил Никон, – в Орде у русичей пословица есть: – жалует царь, да не жалует псарь.
– Значит ты, старшой, бояр княжьих псарями зовешь?
– Тех, кто в бояре поднялся, а нутром псарем остался – как еще величать? Отче, вот не надо пугать меня гневом боярским да княжеским. Я и ханского не испугался, а московского и подавно не забоюсь.
– Храбр ты, одначе, Никон-бродник. И парни твои таковы? Что скажете, молодцы? И вы тако ж мыслите?
Андрей с Данилом переглянулись, на лицах у обоих появилось выражение спокойной гордости.
– Так, отче. Не убоимся ни княжеского гнева, ни боярского, ни твоего, – строго молвил Андрей.
– А коли прикажут нас имать да казнить, так по-нашенски, с песней на плаху али в петлю пойдем, – добавил Данил так же строго.
Сергий вдруг улыбнулся.
– Слава тебе, Господи, – он с чувством перекрестился, – коль родятся вновь в наших землях люди, кои за правду живота не жалеют, быть великой державе Православной, о коей святитель Алексий предрекал. Простите меня, люди добрые, что пытал вас на крепость духа и верность нашей земле да Вере. Есть еще скверна на Руси, есть еще такие, кои за почести да злато продадут и Веру, и Русь. Да и пугливых много, кои страха ради на измену идут. Простите мя, мужи честные ради Христа.
– Отче, Христос простит – и мы прощаем, – за всех ответил Никон, а парни согласно кивнули.
– Вот и ладно, – Сергий легко прихлопнул ладонью по столешнице, – ныне поснедайте да отдохните в кельях, а мы со старцами думу думать будем. Потом вам обскажем – что далее делать. Отец келарь, ты где? – громко позвал игумен.
Из кухни появился монах, слегка поклонился игумену, кивнул и скрылся на кухне снова. Почти сразу из кухни вышли трое монахов с подносами, ловко переставили на стол миски с солеными грибами, квашеной капустой, блюдо с опрятно нарезанным хлебом. Следом на столе появились противень с немаленькой жареной щукой и три большие кружки. Все встали, Сергий прочел молитву, благословил брашна* и питие.
– Вкушайте во славу Божию, честные мужи, а потом брат Александр покажет вам келью для отдохновения. Благослови вас Господь, – и вышел. Бродники же чинно, не спеша принялись за еду. В кружках ожидаемо для Никона, к удовольствию мало пьющего Андрея и к разочарованию Данила оказался вкусный шипучий квас. Когда с трапезой было покончено, Никон позвал отца келаря, но вместо него вышел один из монахов., выслушал просьбу позвать брата Александра, вынес большой кувшин квасу, знаком попросил посидеть и вышел.
Вскоре вошел брат Александр, заглянул в кувшин, сходил на кухню за кружкой, налил себе кваса и сел напротив Никона.
– Ну что, друже Никон, добро ли потрапезничали? Извиняй, тут только постное едят, рыба и то только в скоромные дни, так что не взыщите.
– Ништо, отче, в чужой монастырь со своим уставом не ходют, – ответил Никон и добавил: – вздремнуть бы нам, сколь времени отпущено будет.
– Добро, – ответил Александр, – допивайте квасок, а то с собой захватите, дабы пить не искать, коли что, да и пойдем, отведу вас в келью для паломников.
Все поднялись из-за стола, Александр прочитал молитву, поблагодарив Бога за трапезу, и повел гостей в гостевую келью, которая была меньше трапезной, а вместо стола и лавок тут были нары с тюфяками, набитыми соломой. Келья была не пуста – за столом сидели смерды из зажиточных – по всему отец и сын, вкушавшие из общей миски квашеную капусту с хлебом. При виде вошедших, явно воинских людей, оба встали и поклонились.
– Здравы будьте, мужи ратные. Милости просим с нами поснедать.
– Хлеб да соль вам, люди добрые, – ответил Никон, – спаси Христос за приглашение, однако, мы только от стола, не взыщите.
– Ну Бог с вами, – ответил отец-смерд, – а вот любопытствую – вроде вы люди наши, нашего языка и Веры, но баете отлично от нас, да и по одёже да повадке тож иные. Не со злым умыслом спрашиваю, а чтобы знать.
– За спрос, мил человек, мзду не берут. Бродники мы с Дона-реки, слыхал таких? Иной раз нас казаками величают.
– Не доводилось слыхать. И что вы за люди?
– Так сам видишь, мил человек, такие ж, как и вы – две руки, две ноги и одна голова, а ежели без смеху – люди мы одного с вами корня, от Руса-прародителя, языка руського*, Веры нашей, Православной. С вами, русичами, пути наши разошлись чутка, потому и баем непохоже. Какая жизнь – такая и речь. Одначе, ведь понимаем друг друга. Вам без нас в степи трудненько пришлось бы, а и нам без вас было бы нелегко.
– То верно молвишь, не ведаю, как величать тебя. Сказывали бывалые люди, кто на полдень хаживал, что в степи на вас только и надежда. Меня Силуяном звать, а это сын мой Федька.
– А меня Никоном крестили, вот сын мой Андрей, а то – сыновец Данил. Ладно, Силуян, – подвел черту Никон, – надо нам опочив держать, ушатали скачки по лесам вашим, – и первым улегся на набитый соломой тюфяк, положив под голову свернутый налатник. Андрей с Данилом тут же последовали его примеру, и вскоре вся троица уже крепко спала.
– Вишь, сыне, с какими людьми Бог свидеться привел в святом месте, – шепотом обратился Силуян к сыну, – воинские люди, а того чванства, что у бояр да дружинников нету. И разговаривают по-людски, не чинясь, и не утеснили нас ничем.
– Да, батюшко, – так же шепотом ответил Федька, – вот бы все воинские люди такие были! Чай и кормов им столько давать, как нынешним, не надо бы.
– Да не в кормах дело, сын. Кабы вот так по-людски, так и кормов не жалко бы. А то понаедут шишки на ровном месте, не столько дани возьмут, сколько сами сожрут да похватают, да еще и изгаляются. Ну, Господи, благослови, давай и нам укладываться спать, – и Силуян тоже вскоре захрапел. За ним и Федька засопел тоненько.
Никон проснулся от легкого прикосновения к плечу мгновенно и успел поймать руку будившего за запястье. Тут же с боков от большой темной фигуры безшумно выросли Андрей и Данил, готовые и без оружия постоять за отца и дядю. Однако Никон, разглядев в будившем инока Александра махнул парням, дескать, все в порядке, и воззрился на монаха.
– Утро доброе вам, отче Сергий ждет вас в храме к заутрене, не ешьте и не пейте, ибо надлежит вам исповедаться и причаститься. У входа бочка с водой, умойтесь и идите за мной, – ровным голосом оповестил отец Александр.
У бочки уже стояли давешние смерды – отец с сыном. Бродники умылись, вытерли лица одной на всех холстиной и вместе со смердами двинулись в сторону храма. Как только они вошли внутрь, двери в храм закрылись, и Александр подвел их к отцу Сергию, который исповедал сперва смердов, а уж потом бродников, начав с младшего – Данила. Отпустив им грехи, Сергий мановением руки указал им, куда встать, и начал богослужение. У Никона, наконец, появилась возможность осмотреться. Конечно, сравнивать храм с их церквушками в городках на Дону не имело смысла, те были малы и бедны, но сей храм уступал по роскоши убранства многим виденным Никоном на Руси и в Сарае церквям. Однако, почему-то именно в этой церкви у Никона вдруг появилось ощущение, что он раньше много и часто бывал здесь, что ему знакома тут каждая половица, каждый сучок в вытесанных стенах. Все иконы он видел много раз, и Святые с икон смотрели на него как-то приветливо – вернулся. От такого ощущения Никон чуть не пропустил то место в литургии, когда и свершалось главное таинство – преосуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Исуса Христа, коими Сергий и причастил всех молящихся. Когда настало время подходить к кресту, Никон не успел еще решить – с сыном или с племянником, как стоявший тут же Александр придержал его, а из толпы монахов подошел не замеченный Никоном Фома Кацибей. Поучилось как-то само собой, что они вдвоем подошли к кресту на аналое, поклонились ему и поцеловали. Повернувшись, поклонились Сергию, который ответил им поклоном. Затем поклонились друг другу, и Фома произнес :
– Христос посреди нас!
– Да пребудет вовеки, – ответил Никон, и они отошли, уступив место Андрею с Данилом.
Никон с парнями уже хотели покинуть храм, когда их придержал Александр и вместе с Фомой отвел их в ризницу, где уже ожидал Сергий.
– Ну вот, чада мои, раз уж вы знакомы, то и службу вам назначу одну на всех. Ныне же отправляюсь аз на Москву, дабы вызволить отца Герасима из узилища* и в нашу обитель доставить. Со мной пойдет брат Александр, а вы останетесь тут. Вам потом еще служба будет, потому как, мыслю я, прикажет князь убрать отца Герасима куда подале. Кому, как не вам, его туда везти. Ты, брате Никон, не кручинься, может еще благодарить будешь промысел Божий. Ныне же, Фома, отведи мужей сих в лесную заимку*, тамо и ждите. К вам туда брат Родион заезжать иной раз будет, да ты, Фома, знаешь его. Ну, ступайте с Богом. Коней пустите пастись с нашими, – сказав все это, игумен жестом отпустил всех и остался с Александром наедине.
– Ну вот, брате, собираем котомки – и на Москву. А толковых бродников Матвей Сарайский подобрал. Не чудо ли: – на Калке бродники с воеводами Чингисовыми стакнулись, а ныне за Русь радеют. Воистину Господь с нами.
– Воистину, отче. Брат Родион уже знает? – озаботился Александр.
– Говорено ему. Ты готов? Тогда пошли с Богом.
И вновь поразив всех, игумен Сергий и один из его ближников, Александр. незаметно покинули обитель и одним им известными тропами поспешили в Москву быстрее, чем если бы на конях. Спустя много лет так же стремительно будут передвигаться старообрядцы-бегуны*, говорят, больше, чем по сотне километров в день. Как такое возможно – непосвященным неведомо, но Сергий с Александром, отправившись в путь после заутрени, на следующий день к вечеру уже подходили к Москве. В кремлевских воротах Сергия узнали, поэтому склонили головы, прося благословить и без слов пропустили.
А на подворье митрополита уже начиналась тихая паника: – служка прибежал с посада и ошарашил всех известием о приходе Сергия. Митяй враз побагровел и вскинулся было приказать не пускать, завернуть куда-нибудь, отвести хотя бы на ночлег…но было поздно. Двери как бы сами распахивались перед игуменом, а все слуги опускались на колени и склоняли головы. Сергий безошибочно направлялся к дальней холодной келье, в которой и держали отца Герасима.
Когда дверь распахнулась, и на пороге появился Сергий, отец Герасим не выдержал, сполз со скамьи, на которой лежал (его не пытали больше, но кормили очень скудно) и встал на колени перед игуменом. Тот в свою очередь, подойдя, тоже опустился на колени. Они обнялись, и отец Герасим тихонько, стыдясь своей слабости, заплакал. Заплакал впервые, не от боли или тоски, заплакал от радости. Чудо свершилось, значит, Бог есть и Бог за них! Такие тогда были люди – не задумываясь жертвовали не положением, должностью или богатством, а жизнью, лишь бы правда восторжествовала.
Тем временем Александр уже распорядился, и расторопный посыльный уже бежал в княжеский терем, еще двое служек поспешно запрягали вроде бы простую, но новую и крепкую телегу, уложив в нее охапки мягкого душистого сена и постелив попоны. Туда же укладывали необходимое для дальнего пути. Возле кельи, ожидая невесть чего, маялся митрополичий писец с потребным для письма. А в самой келье отец Герасим, облаченный в овчинную долгую безрукавку, аккуратно хлебал уху из мелкой рыбешки, без хлеба, дабы не навредить себе. Сергий сидел рядом и молча смотрел, улыбаясь.
Прошло изрядно времени, когда во дворе затопали кони, раздались зычные голоса кметей, и в келью вошел Михайло Бренко. Сразу подойдя к Сергию, преклонил колено, прося благословить, затем встал и отошел в сторону. Дверь отворилась, и в келью вошел сам Великий князь Московский Дмитрий Иванович, могучий муж почти 30 лет.
– Здрав буди, отче, – шагнул он к Сергию, преклоняя колено, – благослови мя, грешнаго.
– Княже, – строго начал Сергий, благословив князя, – почто не явил волю государеву, не призвал к себе сего иерея и не выслушал? Он, живота не жалея, аж из Орды прибыл, дабы повестить тебе и только тебе вести зело важные, а попал в узилище. Так ли надлежит обходиться с верными, кои за Русь радеют?
– Прости, отче Сергие, но ведомо тебе, что вокруг меня слуги верные, да не все служат Руси. Кое-кто не Руси, а мне служит, льют мне мед в уши, страшась горькую правду молвить, дабы в опалу не попасть. А, вестимо, и такие есть, кои, служа мне, более о своей мошне, вотчинах да прибытках печалуют. И как различить первых, вторых и третьих? Иной раз и надо бы кулаком стукнуть, строгость явить, да как вспомнишь, что древнее право отъезда* никто не отменял, так и кулак не стукнет, а мягко на столешницу опустится. Не тверда еще княжеская власть, ох не тверда.
– То ведомо мне, княже. Надо работать ко Господу, дабы в страхе Божием люди государевы жили и помыслить не могли о неправедных делах. Едино страх прогневить Бога укрепляет дух и совесть шатких людишек, ибо и мирского наказания не боятся, мнят избежать его. А и иереям надлежит паче других жить по заветам Господа нашего Исуса Христа, не оскверняя себя мирскими пороками. Ибо тот, кто глаголет тако, а поступает инако, не подаст примера праведной жизни, а напротив того – развратит видящих сие.
– Верно, отче, – отведя взгляд, проворчал князь, ибо понимал, что последние слова Сергия прямо обличают его ставленника Митяя. Но возрази он Сергию открыто – его свои же не поймут, причем как раз те, верные, которые служат по совести. И с кем он тогда останется? Потому и не стал противоречить, а спросил:
– Что же за вести ты вез из Орды, отче?
Отец Герасим, уже поевший, ждал этого вопроса, потому обстоятельно пересказал все, что слышал сам, что наказал Иван Вельяминов и что передал Сарский епископ Матвей. Затем потупил голову и промолвил:
– Дозволь, княже, ежели что, с семьей повидаться, они у меня в селе под Москвой который год без меня живут. Поди, и деточки уж выросли.
Князь вопросительно посмотрел сперва на Бренко, потом на Сергия.
– Княже, мы семью его сразу, как пришла весть, что Вельяминов у Мамая, переправили от греха подале, – пояснил Бренко.
– Так, – подтвердил Сергий, – по слову моему иноки их на Белоозеро отвезли. Мыслю, княже, что и отцу Герасиму надлежит к семье отправиться, дабы за труды тяжкие и лишения вознаграждену быти спокойной жизнью вдали от здешней суеты. Да и татей каких подослать могут, дабы наказать сего иерея за то, что вести до нас донес.
– Ну тогда вот мой сказ! – князь сел к столу и приказал: – Михайло, возьми потребное у писаря, а самого вон. Пущай сторожу вокруг выставят, чтобы никто…никто! – выделил голосом князь, – не прознал ничего. Сергий, поняв, что Дмитрий имеет в виду Митяя, с довольным видом кивнул и жестом указал на дверь Александру. Тот кивнул и вышел.
– Не веришь моим? – недобро усмехнулся Дмитрий.
– Верю. Но и мы – твои, княже. Не сомневайся, брат Александр…
– Знаю, не подведет. Мне бы таких молодцов на службу! Ладно, пиши, Миша: – по указу Великого князя иерея отца Герасима сослать на Лач-озеро*. Вместях с семейством, за счет казны. В граде Каргополе поставить на приход, али при храме в причт, ежели нет прихода. Написал?
– Написал, княже.
– Теперь пиши новую: – по указу Великого князя и приговору боярской думы выслать попа Герасима с чады и домочадцы в Белозерское княжество на вечное поселение до кончины его. Также за счет казны. Написал?
– Написал, княже.
– Первую грамоту, сняв противень, дать отцу Герасиму. Вот еще, – князь вынул из поясной сумки две новгородские гривны*, – ему на обустройство на новом месте.
Сергий удовлетворенно кивнул – сумма была более чем щедрой. Бренко свернул грамоту, капнул воском и протянул князю, который поставил на воск отпечаток своего перстня. Затем грамота была убрана в деревянный футляр.
– Княже, – обратился к Дмитрию Бренко, – дабы лишних людей к сему делу не привлекать, возчиком пусть едет старый кметь из десятка Карпа Олексина Игнат Копыто, который на Москву отца Герасима вез. А в охоронцах – те трое бродников, что ныне в Троицкой обители. Игнат до Ярославля с ними пойдет, а потом в обрат, а далее они водой до Белоозера доберутся. Ну а оттуда путь до Карга поля им укажут.
– Аз с ними некоего служивого монастырского отправлю, – добавил Сергий, – да еще троих, дабы коней ихних в Москву ко двору Игната привели.
– Добро, – подытожил князь, – так и делаем. А Игнату протори* из казны возместить! – затем повернулся к отцу Герасиму, который сидел ни жив, ни мертв, – вот, отче, за труды и муки твои малая награда. Прости, что приходится тебя в этакую даль отправлять, но, бают, и там люди русского языка живут. Да, коли невмоготу там будет – через два-три лета шли челобитную, вернем сюда.
Князь встал, встали и Бренко с отцом Герасимом. Дмитрий подошел к отцу Герасиму, положил ему руки на плечи:
– Ну, поезжай с Богом, отче, да не суди меня строго. У князя честь другая, не как у всех, – затем круто развернулся и вышел. Следом вышел и Бренко. Зато почти сразу вошел Александр.
– Все готово, отче. Припасы, одёжа – в телегу уложены.
– Добро, идем, отче. Брате, – обратился Сергий к Александру, – сей же час за возчика будешь, поедем на посад к некоему Игнатию, Копыто прозвищем. Отче, дорогу ведаешь?
– Ведаю, отче игумен, – ответил отец Герасим.
– Ну так с Богом! – все трое перекрестились на иконы и вышли вон.
Наутро следующего дня с посада на на Ярославскую дорогу выкатилась запряженная парой коней крепкая телега. Возница – бородатый дядька лет за пятьдесят, умело правил конями. В телеге, кроме него, сидел худой бледный человек в неновом подряснике и накинутом на плечи зипуне и тихонько напевал псалмы. Иногда он прекращал петь, полной грудью вдыхал свежий лесной воздух и улыбался.