Письма к незнакомцу. Книга 5. Красота

– 1 -

Приветствую Вас, Серкидон!

Попрошу Вас приготовиться к серьёзному разговору. Будем говорить о том, что древние называли цветущей добродетелью. О том, что в Индии называют религией мудрецов. О том, что романтики называют крыльями мира. Поговорим о Красоте. Категория спорная, неоднозначная, абстрактная. Ни взвесить, ни объять, ни измерить. Когда будем говорить о красивой женщине, нам будет легче. Хотя бы уже потому, что можно и измерить, и взвесить, и объять. Конечно, не всегда можно обнять всё. Но хотя бы что-то…

Только ли женщина может быть красивой? Нет, не только бабонька, но и бабочка, а ещё – картина, гардина, камея, идея … Перечислять можно долго. Иммануил Кант писал о красоте поступка. Альберт Эйншейн ввёл в бытование понятие «красота тайны». Мастера Востока говорят о «красоте высоких состояний». Даже ошибка может быть красивой. Версию о пассионарности Льва Гумилёва в строго учёных кругах принято считать ошибочной. Может быть, но это дерзкая и красивая ошибка.

Серкидон! Я не поленился и сверился с платоновским диалогом «Гиппий Больший». Так вот, ведя диалог, один из его героев – Сократ – размышляет о том, что может быть прекрасным (обусловим прекрасное как высшую степень красивого) и называет: девушку, кобылицу, лиру, сосуд… Заметьте: как и мы с Вами древнегреческий мудрец начал перечисление с прекрасного пола. Возгордимся этим по-быстрому и продолжим.

Нужно, очень нужно, Серкидон, иногда упираться лбом в тупики. Спрашивать себя, а что такое Красота? Что есть Истина? Каким должно быть Добро? К примеру, с кулаками1 или без?

«Зачем думать об этом?» – спросите Вы.

«Тяжело в леченье – легко в гробу», – говорят в народе. Силясь одолеть философские трудности высшего порядка, пытливый человек так изощряет свой разум, что все остальные прижизненные вопросы щёлкаются им, как семечки.

Герман Гессе2в этом месте кивнул нам одобрительно: «Чтобы достигнуть возможного, нужно неустанно пытаться достичь невозможного…»

Ну, так заглянем и уже не мельком в колыбель философии, в Древнюю Грецию…

«Какая Марья без Ивана//Какая песня без баяна»,3какая дума без дивана, какая Древняя Греция без Сократа?!

Слова Сократа из уже упомянутого нами диалога: «В каждом из предметов мы отмечаем, как он явился на свет, как сделан, как составлен, и называем прекрасным то, что пригодно, смотря по тому, как оно пригодно и в каком отношении, для чего и когда; то же, что во всех этих отношениях непригодно, мы называем безобразным…»

Фактор целесообразности Сократ признавал главенствующим. И утверждал, что одна и та же вещь может быть и прекрасна, и безобразна, всё зависит от того, насколько хорошо она отвечает своему назначению. Это если в пересказе. А когда бы древний грек выучил русский только за то, что на нём разговаривал Толстой4, мысль его прозвучала бы так: «Всё хорошо и прекрасно по отношению к тому, для чего оно умело приспособлено…» Но не забудем, что Сократ в диалогах Платона – платоновский Сократ, и сколько в нём осталось от Сократа подлинного, сказать трудно.

А что же сам Платон?

По Платону до рождения душа человека пребывала в сфере красоты и чистой мысли. Ну и конечно, наслаждалась и тем, и другим. На земле, облечённая в тело, душа человека воспринимает всё красивое как отблески той, горней красоты Высших сфер. Для земного же восприятия красоты необходимы качества меры и пропорции, образующие прекрасное и превосходное. Философия Платона, как и мейерхольдовская птица-искусство5, одним крылом в небе, вторым – на земле.

Аристотель, ученик Платона. Не только ученик, но и друг, который, впрочем, не дороже, чем Истина6. Аристотель решительно «заземлил» красоту. «Ищем прекрасное на Земле», – девиз Аристотеля номер один. «Не забывай измерить прекрасное перед тем, как восхититься им» – девиз Аристотеля номер два.

«Величина» и «порядок» выступают необходимыми и универсальными признаками красоты по Аристотелю. Прекрасное должно иметь определенную величину, не может быть прекрасным ни чрезмерно большое, ни чрезмерно малое существо, а только – гармоничное в определённом соотношении частей целого.

Существо чрезмерно малое не может быть прекрасным, «так как обозрение его, сделанное в почти незаметное время, сливается».

Существо же чрезмерно большое не является прекрасным по той причине, что «обозрение его совершается не сразу, но единство и целостность его теряются для обозревающих, например, если бы животное имело десять тысяч стадий длины».

Возможно, некому высокому чувству меры уподобил Аристотель красоту. Некому совершенному математическому государству, где царят порядок, соразмерность и определённость.

На будущее и «навырост» скажу Вам, что Россия пошла иррациональным, мистическим, платоновским путём. В то время как западная цивилизация выбрала рациональную, просчитанную аристотельскую дорогу.

Если продолжать линию «учитель-ученик», то далее идёт ученик Аристотеля – Александр Македонский. Персонаж для постижения красоты неудачный. Он считал, что разбитое войско неприятеля и есть высшая красота.

Ну вот и все греки! Это если не очень залезать в философские дебри… Строго говоря, не с того я начал. Начинать мне надо было с Древнего Китая. Лао Цзы подревнее Сократа будет. Послушать Лао Цзы – всё просто: если нечто наполняет Дао, это нечто становится прекрасным. С уходом Дао уходит и красота. Осталось потратить жизнь на то, чтобы понять, что такое Дао, и тогда – полный порядок.

Серкидон! Изо всех сил буду я пробовать сводить сложное к простому, к этакому рабоче-крестьянскому курсу постижения прекрасного. Дабы Вы сначала научились высекать искры красоты из выхолощенного обывательского существования, а затем и занырнули в красоту с головой.

Теперь собьюсь на личное. Вы, вероятно, заметили, что давненько не получали Вы от меня писем. Могли бы даже обеспокоиться – а не заболел ли Ваш упорный письмописец и шуткотворец. Нет, со здоровьем всё в относительном порядке. Конечно, в Вашем возрасте я был заметно бодрее, но и нынче, бывает, сбегаю с лестницы бодрым пупсиком. Иногда даже скатываюсь… Перерыв в нашем общении связан с тем, что разговор о красоте для меня оказалась неожиданно трудным. Многое в себе мне пришлось пересмотреть. А пересмотр в солидном возрасте сопряжён с явлениями болезненными. Но я сдюжил, хотя было не просто. Пару раз, готовясь к этим писания, я не на шутку взгрустнул. Доложу по порядку.

Первый раз, когда я определил для себя, что основной потребитель красоты – человеческая душа. Основной, но не единственный. Если Земля по какой-то из причин обезлюдит, производство и потребление красоты на планете не прекратиться.

Приведу, пожалуй, самый яркий (ярко синий) пример. Прошу любить и жаловать – австралийские птички шалашники. Порывался о них написать, да не дописал… Самцы этих птичек чуть крупнее воробья, но по эстетическому восприятию мира шалашники превосходят наших жителей чердака на две, а то и на три, птичьи головы. Для своих самочек строят эти пернатые умельцы беседки-шалаши. Сооружения сложные и массивные. Но самое замечательное то, что сами беседки и площадку перед входом шалашники украшают. Чем? Да тем, что под клюв попадёт. В ход идут и ракушки, и блестящие жучки, и кривые прутики, и крылья бабочек, и ягодки, и лепестки цветов. Самым ловким птичкам удаётся упереть бусинки либо ювелирные украшения. И не плутовства ради, а украшения для. Но и этими стараниями дело не заканчивается. Особо креативные особи раскрашивают стены своих дворцов-шалашей мякотью фруктов, используя в качестве кисточки кусочки коры. Как Вам, Серкидон, такое служение прекрасному?!

Положим, низведут с планеты Земля порочных представителей homosapiens за плохое поведение. Но что до этого шалашникам? Самцы не перестанут украшать жилища, а самочки не перестанут восхищаться сооружениями и воздавать по заслугам особо отличившимся. Певчие птицы не перестанут голосить на все лады, а индюки, тетерева, павлины также охотно будут распускать и пушить перед подругами хвосты и хохолки. Да ещё и пуще будут пушить-распускать, потому что без людей заниматься этим гораздо безопаснее. Лягушки не перестанут квакать, олени реветь. Окраска самцов утки мандаринки не станет бледнее. На земле и в море самцы всех окрасок и мастей будут сооружать гнёзда и рыть норы. А «в жёлтой, жаркой Африке, в центральной её части»7 на дне Малавийского озера самцы-цихлиды всё также будут возводить для своих капризных рыбок-подруг замки из песка…

Но всё равно без человеческих душ, творящих и оценивающих красоту, мир заметно обеднеет.

«А от чего же стало мне грустно?» – спросите Вы. От глупости человеческой. Люди ведут себя так нагло и вызывающе, что присматривающий за нами сверху Высший Разум, только диву даётся. А ну как зародиться у Него мысль: не провести ли смену состава? Население Земли уже не раз заменяли, как рыбок в аквариуме. И всякий раз, когда постояльцы начинали грубо нарушать правила общежития.

Посмотри – встаёт цунами

Над скорлупками квартир.

Так разделываясь с нами,

Красота спасает мир8.

Кстати говоря, Серкидон, весьма благородная миссия – выступить этакой Кассандрой. Образумить зарвавшееся в губительном эгоизме человечество, разрушающее место обитания. А уж красоту природы губит человек неразумный так, что без слёз не сказать.

Второй отяготивший душу момент. Я прочёл статью Льва Николаевича Толстого «Что такое искусство?» и почувствовал себя пигмеем рядом с великаном духа. Вспомнил который раз слова монаха из двенадцатого века: «Мы подобны карликам, усевшимся на плечах великанов; мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что обладаем лучшим зрением, и не потому, что выше их, но потому, что они нас подняли и увеличили наш рост собственным величием».9

Что же меня так проняло? Много написано? Нет, Вам я уже больше накалякал. Все приведённые мысли бесспорны и совершенны? Нет, к тексту много вопросов… Более всего меня поразил размер подготовительной работы, писательская основательность и эрудиция. Толстой цитирует всех европейских (немецких, английских, французских, итальянских, швейцарских, голландских) философов рассуждавших об эстетике. По скромной прикидке время, потраченное на чтение, выписки, закладки, раз в десять, а то и более, превосходило время, потраченное на писание статьи.

Низкий поклон Льву Николаевичу, благодаря которому ничего не надо мне философского вычитывать, а как говорится – наливай да пей.

Предоставлю Вам, Серкидон, на сегодня один лишь лакомый кусочек из статьи. Остальное мне надо ещё раз переосмыслить, для того, чтобы предоставить Вам в удобосеркидоновом виде. Боюсь, натурально философствующий Толстой Вам пока не по зубам. Тут надо зубы иметь размером, как у тираннозавра, а количеством, как у акулы… Вы же, сознайтесь, Анну Каренину и ту до паровоза ещё не довели.

Посылаю Вам немного, для затравки из статьи Толстого:

«Как это бывает во всяком деле, чем неяснее, запутаннее понятие, которое передаётся словом, тем с большим апломбом и самоуверенностью употребляют люди это слово, делая вид, будто то, что подразумевается под этим словом, так просто и ясно, что и не стоит говорить о том, что собственно оно значит. Так поступают обыкновенно относительно вопросов суеверно-религиозных, и так поступают люди в наше время и по отношению к понятию красоты.

Предполагается, что то, что разумеется под словом красота, всем известно и понятно. А между тем это не только неизвестно, но после того, как об этом предмете в течение 150 лет – с 1750 г., времени основания эстетики Баумгартеном10 – написаны горы книг самыми учёными и глубокомысленными людьми, вопрос о том, что такое красота, до сих пор остаётся совершенно открытым и с каждым новым сочинением по эстетике решается новым способом».

А значит, Серкидон, грех нам и своего что-нибудь в изучение красоты не добавить. Но уже не сегодня. Не все красоты сразу.

Крепко жму Вашу руку, и до следующего письма.

-2-

Приветствую Вас, Серкидон!

Поэт Юрий Тейх вывел чёрными буквами на карте родины:

Обладая талантом,

Нелюбимым в России,

Нужно стать эмигрантом

И вернуться Мессией.

Юрий Георгиевич, дорогой вы наш, высокоталантливый, положим, вернётся Мессия в родные просторы. А где гарантия, что его камнями не забьют? Нет такой гарантии…И не только в России людям талантливым живётся непросто. К ним настороженно относятся везде. А что касается титанов (читай –тиранов) духа типа Толстого и Сократа, всегда таких с опаской сторонкой обходили.

Вы спросите, Серкидон: «Почему?» А я отвечу: потому что разрушают они привычные человеческие представления о себе, об окружающем мире. Сложил индивидуум из опытов и страстей, из иллюзий и химер пусть маленькое, пусть неказистое, но своё мироздание. Живёт себе не тужит… Вдруг является высоколобый громила с крутыми доводами и в два счёта рушит с трудами выстроенное.

Про неудобные вопросы, которыми терроризируют нас могучие многознайки, промолчу. Это можно принять за рабочие моменты. Хотя тоже неприятно сознаваться в собственном невежестве. Ну, не знает человек, что такое «красота». Так на манер Онегина умей «С учёным видом знатока//Хранить молчанье в важном споре…» Вместо этого невежда начинает кричать: «Серкидуля, старик, да ты что?! Что тут не знать! Школьные дела! Красота, красота, “вышла кошка за кота…”11»

Вернёмся Серкидон, из верхоглядной современности к основательному труду девятнадцатого века. Лев Николаевич не поленился уделить понятию красоты время немалое. Больше того, русский граф обобщил «мозговой штурм» старого света, и вот что поимел русский помещик с «европейского гуся».

«Первое – то, что красота есть нечто существующее само по себе, одно из проявлений абсолютно совершенного – идеи, духа, воли, бога и другое – то, что красота есть известного рода получаемое нами удовольствие, не имеющее цели личной выгоды».

«Ну и на что – воскликнете Вы, – хвалёный Толстой столько времени убил?! Пошёл бы лучше попахал. Про неземную красоту писано ещё Платоном, а то, что смотреть на красивое приятно, знавали мы и без графа-грамотея…»

Ох, как Вы непочтительно с классиком, Серкидон. Наверное, я виноват. Не с того начал…Не так зашёл…Давайте начнём с основателя эстетики – Баумгартена.

Философ, который, как и надлежит порядочному философу, был немцем, древнюю платоновскую путаницу разделил пополам: «объект логического познания есть истина, соответственно объект эстетического (чувственного) познание есть красота. Красота – совершенное, познанное чувством. Истина – совершенное, познанное разумом». (У Толстого – рассудком).

Казалось бы (возрадуемся!) нашёлся среди европейских мыслителей ясно мыслящий человек. После его чёткого разделения что-то, глядишь, и прояснится… Нет, ничего не проясняется, а, наоборот, всё накрывается гегелевким покрывалом.

Платоновец Гегель вновь пытается соединить красоту с истиной воедино. Мол, она, истина, проявляет только красотой. Мол, вы сорвите покрывало с красоты и увидите истину. Вслед за ним гегелевец Хайдеггер утверждает, что «красота – есть один из способов, которым бытийствует истина». Утверждение звучит красиво, но нам, толстовцам, не кажется истинным…

С Хайдеггером Толстой спорить не стал. Когда Лев Николаевич работал над статьёй об искусстве, Мартину было всего восемь лет. Ну не дискутировать же бородатому старцу с восьмилетним ребёнком?

Лев Николаевич возразил Гегелю:

«С красотой истина не имеет ничего общего и большей частью противоположна ей, потому что истина, большей частью разоблачая обман, разрушат иллюзию, главное условие красоты».

Истина есть соответствие выражения с сущностью предмета и потому есть одно из средств достижения добра, но сама по себе истина не есть ни добро, ни красота и даже не совпадает с ними. Такая вот отповедь. От истины отбились. Новая напасть – Добро.

Добро с Красотой отождествляют и путают многие философы. Такая путаница – из глубокой древности. Но в рассматриваемой статье Лев Николаевич цитирует и спорит только с теми, кто писал о красоте и добре после Баумгартена:

«Понятие красоты не только не совпадает с добром, но скорее противоположно ему, так как добро большею частью совпадает с победой над пристрастиями, красота же есть основание всех наших пристрастий».

Мысль эту Толстой проводит и в «Крейцеровой сонате»: «Удивительное дело, какая полная иллюзия бывает того, что красота есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное…»

Далее я приведу авторов, которых Лев Николаевич не опровергает. Их суждения графу симпатичны, он в глубине души с мыслями иноземцев согласен. Один из таких итальянец Франческо Пагано12. Толстой отшет:

«По итальянскому эстетику искусство есть соединение в одно красот, рассеянных в природе. Способность видеть эти красоты есть вкус, способность соединять их в одно целое есть художественный гений».

Заядлому пчеловоду Толстому, наверняка, приглянулась мысль о том, что художник, аки пчёлка трудолюбивая, собирает в красивое целое разбросанную в бесхозных цветиках красоту.

Гёте, наверняка, встретил аплодисментами мысль Пагано, своего современника, поскольку и сам рассуждал в том же направлении: «Прекрасное в природе часто разрознено, и дело человеческого духа – открыть связи и благодаря им создать произведения искусства. Цветок становится прелестен, только если к нему прильнет насекомое, если его увлажнит капля росы, если есть ваза, дающая ему последнюю пищу…»

Читаем любимчиков Толстого далее. Английский писатель Джон Тодхунтер. Из его «Теории прекрасного»:

«Красота есть бесконечная привлекательность, которую мы познаем и разумом и энтузиазмом любви. Признание же красоты красотою зависит от вкуса и не может быть ничем определено. Единственное приближение к определению – это наибольшая культурность людей; тому же, что есть культурность, нет определения. Сущность же искусства, того, что трогает нас посредством линий, красок, звуков, слов, не есть произведение слепых сил, но сил разумных, стремящихся, помогая друг другу, к разумной цели. Красота есть примирение противоречий».

Англичанин оказался ирландцем, и не Тодхунтером, а Тодхантером13. Но написано хорошо. Тут впервые появилась любовь, о которой мы с Вами знаем, практически всё. И не просто любовь, а с энтузиазмом. И хорошо, что в красоте ни напора, ни агрессии, а лишь загадочное «примирение противоречий».

Продолжаем цитировать Толстого:

«Из голландцев замечателен Гемстергюис14, имевший влияние на немецких эстетиков и Гете. По его учению, красота есть то, что доставляет наибольшее наслаждение, а доставляет наибольшее наслаждение то, что дает нам наибольшее число идей в наикратчайшее время. Наслаждение прекрасным есть высшее познание, до которого может достигнуть человек, потому что оно дает в кратчайшее время наибольшее количество перцепций».

Простите, Серкидон, за «перцепции»15. Но это не я, а Лев Николаевич. Он же не знает, что Вы со словарём иностранных слов не дружите и заглянуть туда для Вас великий труд. Выручает Вас, Серкидон, то, что есть у Вас верный эпистолярный помощник и подсказчик. Но предупреждаю Вас, я никуда не полезу, а поясню не слово (скорее всего, латинское), а смысл.

Толстой говорит о воздействии на рецепторные поверхности органов чувств. С помощью таких воздействий и проходит познавательный процесс восприятием.

То есть красота – это когда позитивная и приятная информации об окружающем мире поступает в душу человека с максимально возможной плотностью и усваивается без остатка. Душа в минуты созерцания красоты трудится и делает это с удовольствием. Причём, трудиться душа не потому, что обязана, а делает это по доброй воле.

А теперь позвольте отступление. Посмотрите, что получается. Нидерланский философ придумал нечто о красоте и доверил свои размышления бумаге, мысли были опубликованы, но, конечно, не так как думалось, потому что записать так, как подумалось, невозможно, а потом ещё редактор вносил поправки. Не зря же Михаил Светлов говорил, что литературное произведение – это чистый источник, в котором выкупался редактор.

Что же далее? Далее переводчик перевёл текст на русский и уж, конечно, не тождественно голландскому философу. Результат перевода прочёл граф Толстой, что-то выделил для себя и привёл в своей статье. Из статьи, ухватившись за перцепции, своё понятие о красоте попытался вывести Ваш покорный эпистолярный слуга.

Игра в испорченный телефон в чистом виде! Понятно, почему Сократ отвергал письменность и делился своими знаниями с учениками только изустно. На то он и вольный грек! А мы с Вами – рабы письменности и её обманов. Продолжим обманываться далее, но другим разом. В завершении примите от Льва Николаевича следующее:

«Кроме того, каждый день являются новые писатели об эстетике, и в суждениях этих новых писателей та же странная заколдованная неясность и противоречивость в определении красоты…»

Крепитесь, Серкидон, мы ещё «покрасуемся» с Вами на всю катушку, но уже не сегодня.

Жму Вашу руку, и до следующего письма.

-3-

Приветствую Вас, Серкидон!

Вперёд, мой друг, за мной, в дебри прекрасного!

В статье об искусстве наш духовный поводырь Л.Н. Толстой упомянул вскользь:

«По знаменитому сочинению Винкельмана16, закон и цель всякого искусства есть только красота, совершенно отдельная от добра».

Вероятно, Лев Николаевич считал, что каждому культурному человеку в России хорошо известно и кто такой Иоганн Винкельман, и какое из его сочинений следует считать самым знаменитым. Остановимся…

Обозначен очередной философ, произнесено его имя. Что оно для Вас, Серкидон? «Звук глухой в лесу ночном»17? Перечисленные мною в навалку философы превращаются для Вас один за другим в безликих глашатаев малопонятных мыслей? А ведь все они люди, за каждым – непросто прожитая жизнь, свой жизненный подвиг, свои пристрастия, человеческие слабости.

Расскажу Вам о Винкельмане.

Жизнь у него поначалу не задалась, но потом обрёл он свою путеводную звезду и встал на верный курс. Многолюбимый нами Гёте в молодые годы читал сочинения своего соотечественника с жадностью, был потрясён его трагической гибелью. А в зрелые годы Гёте написал о Винкельмане весьма комплиментарный труд.

Мой рассказ, заранее Вас предупрежу, будет хуже, чем у Гёте. Виной и меньшая мера одарённости, и, как на грех, начитался я всякого разного об Иосифе Сталине. Готовлюсь к диспуту, посвящённому данному марксисту. Не хватило мужества отказаться от приглашения, да и хочется немного, по-молодёжному скажу, потусоваться… Не прогневайтесь, если советский вождь будет влезать в повествование. Плохо, если будет влезать некстати. Боюсь, тогда у меня получится некий экспериментальный микс…Но будь что будет.

Немецкий просветитель, учёный, археолог, эстетик, философ Иоганн Иоахин Винкельман родился в 1717 году. Отметим, до революции в России оставалось ровно два века. Стартовая позиция будущей знаменитости была незавидна: семья жила если не в нужде, то очень скромно. До купания в роскоши было далеко, как до Берлина. Если маленькому Вольфгангу Гёте бабушка подарила к Рождеству кукольный театр, то малолетний Иоганн мог рассчитывать разве что на пару гвоздиков.

Приведу отрывок из одной грустной автобиографии: «… а не будь я мальчиком, мне бы абсолютно не с чем было поиграть».

Примерно так, лишь чуть радужнее и у будущего учёного-археолога. С друзьями- мальчишками он целыми днями вел раскопки окрестных канав и оврагов. Кто бы мог подумать, что эта детская страсть аукнется в зрелом возрасте…

Отцом Иоганна Винкельмана был бедный сапожник, как и у революционера Иосифа Сталина. Но если Иосиф стал с юношества искать истово виновников своих бед и многих нашёл, то Иоганн «пошёл другим путём»18. А именно – путём познаний: ученик, студент, домашний учитель, библиотекарь, проректор. Или – в изложении самого обозреваемого нами персонажа:

«Мою предшествующую историю я излагаю кратко. В Зеегаузене я был восемь с половиной лет конректором тамошней школы. Библиотекарем господина графа фон Бюнау я пробыл столько же времени и один год до моего отъезда прожил в Дрездене. Самой большой моей работой была до сих пор история искусства древности, особенно скульптуры, которая будет напечатана этой зимой. Далее есть у меня одна работа на итальянском языке с приложением более ста гравюр под названием «Объяснение затруднительных мест мифологии, обрядов и древней истории», все это на основе неизвестных указаний древности, которые здесь впервые появятся. Эту книгу infolio я печатаю в Риме на собственный счет. Попутно работаю над трактатом об аллегории для художников»19.

Теперь подробнее, от ученичества и до самого до конца.