Личный помощник, ледяного ректора!

Глава 5. Ледяной душ реальности.

Коридор, ведущий к кабинету ректора, в этот раз казался бесконечным. Солнце уже клонилось к закату, и длинные, багровые тени от стрельчатых окон ложились на пол, словно полосы застывшей крови. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в коленях легкой слабостью. Сумка на плече казалась непривычно тяжелой, ремень слегка натирал кожу через тонкую ткань мантии.

Я остановилась перед дверью. Мои пальцы, всё еще испачканные в чернилах на кончиках, потянулись к бронзовому кольцу. Металл был равнодушным и холодным. Я сделала глубокий вдох, расправляя плечи, и трижды постучала.

Тук. Тук. Тук.

— Войдите, — донесся голос, лишенный той бархатистой вибрации, которая преследовала меня на лекциях. Теперь он звучал как хруст сухого льда под сапогом.

Я нажала на ручку. Дверь открылась с коротким, сухим щелчком.

Кабинет был погружен в сумерки. Эсмен сидел за своим столом, освещенный лишь парой магических свечей в тяжелых подсвечниках. Пламя свечей почти не дрожало, отражаясь в его глазах двумя неподвижными точками. Он не поднял головы. Его перо — то самое, которое я трогала, — сейчас ритмично скрипело по пергаменту.

Скр-р-рип. Скр-р-рип.

Я прошла к своему месту, стараясь двигаться бесшумно. Мои движения были скованными. Я аккуратно поставила сумку на пол, стараясь не задеть ножку стола.

— Вы закончили с отчетами, Вейнар? — спросил он, не прерывая письма. Его рука двигалась с пугающей точностью, выводя букву за буквой.

— Да, господин ректор. Почти, — я потянулась к папке, которую оставила днем. Мои пальцы коснулись шершавого картона. — Я хотела извиниться за... за завязку. И за те слова о хрупком льде.

Я попыталась улыбнуться, надеясь на ответную искру или хотя бы язвительное замечание, которое продолжило бы нашу утреннюю «игру». Но Эсмен внезапно замер. Перо застыло в воздухе, и тяжелая капля чернил сорвалась вниз, бесславно разбиваясь о бумагу.

Он медленно отложил перо. Оно легло на ониксовую подставку с тихим, окончательным звуком — клац. Ректор поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни азарта. Только холодная, бесконечная дистанция.

— Вейнар, — начал он, и от его тона у меня внутри всё заледенело. — Я боюсь, вы неправильно истолковали мою снисходительность. Ваша дерзость была забавной ровно до того момента, пока она не начала мешать работе.

Он медленно встал, опираясь ладонями о столешницу. Его пальцы, длинные и бледные, слегка побелели в костяшках.

— Вы — адептка. Студентка с плохой дисциплиной и сомнительным чувством юмора, — он сделал паузу, и каждое его слово падало на меня, как тяжелый камень. — А я — ректор этой Академии. Если вы вообразили, что наши... пикировки означают нечто большее, то вы глубоко заблуждаетесь. Меня не привлекают студентки. Вы для меня — лишь обучающийся материал, за которым нужно присматривать, чтобы он не разнес учебное крыло.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кончики пальцев онемели. Горло сдавило невидимым обручем, а в груди что-то мелко и болезненно хрустнуло — совсем как та тесемка на папке.

— Я... я понимаю, — выдавила я. Мой голос звучал чужим, плоским и жалким.

Я опустила взгляд на свои руки. Они казались мне сейчас невероятно грязными от этих чернильных пятен. Вся моя утренняя смелость, все мысли о «хрупком льде» и «искре» вдруг показались верхом глупости и незрелости. Я выглядела в своих глазах как маленькая девочка, которая нацепила мамины бусы и вообразила себя королевой.

— Хорошо, что вы понимаете, — Эсмен снова сел. Он взял чистый лист бумаги и придвинул его к себе. — Допишите реестр и можете быть свободны. И, Вейнар...

Я замерла, уже собираясь сесть, сжимая в руке край своего фартука. Ткань смялась в моем кулаке в тугой комок.

— Больше никакого кофе. Я буду заказывать его у секретаря из приемной. Ваша «температурная точность» мне больше не требуется.

Я кивнула, не поднимая глаз. Мои движения стали механическими и резкими. Я села на свой жесткий стул, открыла реестр. Перо в моих пальцах казалось неповоротливым бревном. Я начала писать, старательно выводя каждую цифру, концентрируясь только на движении металла по пергаменту.

Раз. Два. Три. В кабинете воцарилась тишина. Но теперь это не была тишина, полная электричества и тайных смыслов. Это была обычная, скучная тишина офиса, где два чужих человека выполняют скучную работу.

Любопытство внутри меня не исчезло, нет. Оно просто покрылось коркой льда — настоящего льда, который не трескается от слов. Я чувствовала, как влюбленность, эта розовая дымка, которая застилала мне глаза весь день, медленно рассеивается, оставляя после себя лишь трезвую, злую решимость.

«Студентки его не привлекают?» — подумала я, и мое перо с силой прочертило жирную линию. — «Что ж, господин ректор. Значит, этот месяц мы проведем в идеальной, стерильной тишине. Вы хотели помощника? Вы получите машину для обработки документов».

Я перевернула страницу. Звук бумаги был сухим и резким. Больше никаких взглядов, никаких случайных касаний. Я остепенилась. Но где-то в глубине души, под слоем обиды, начало зреть нечто иное — холодная гордость адептки, которую только что незаслуженно выставили дурой.

Игра не закончилась. Она просто сменила правила. И теперь я не собиралась проигрывать.

Я опустила голову еще ниже, так что кончики моих волос почти коснулись влажных чернил на странице. Мои пальцы сжимали ручку с такой силой, что костяшки побелели, превратившись в острые мраморные бугорки. Каждый штрих пера теперь был не просто буквой, а актом самоотречения.

Скрип. Скрип. Скрип.

Металлическое перо методично царапало плотную поверхность пергамента. Я видела, как из-под него выходит идеально ровная линия цифр — без клякс, без дрожи, без намека на ту Элис, которая еще десять минут назад пыталась заигрывать с «ледником». Мои движения стали пугающе точными. Я обмакнула перо в чернильницу, едва коснувшись дна — ровно настолько, чтобы набрать порцию на три слова. Лишняя капля не сорвалась вниз; я аккуратно вытерла её о край флакона, издав едва слышный стеклянный звук.

Прошло полчаса. В кабинете не было слышно ничего, кроме нашего дыхания и шелеста страниц. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, возможно, даже слегка удивленный моей внезапной переменой. Но я не дала ему удовлетворения увидеть мои глаза.

Я закончила последнюю строчку. Поставила точку — короткий, резкий удар металла о бумагу. Отложила ручку на подставку. Она легла ровно параллельно краю стола, не издав ни единого лишнего звука.

Я встала. Медленно, плавно, контролируя каждый мускул своего тела. Мой стул не заскрипел — я приподняла его за спинку, переставляя на пару сантиметров назад. Ткань моей юбки сухо зашуршала, расправляясь под тяжестью подола.

— Реестр заполнен, господин ректор, — мой голос был таким же бесцветным, как вода в его бокале. — Все данные по поставкам занесены в архивную книгу. Проверьте, если считаете нужным.

Я подошла к его столу, держа папку в вытянутых руках. Положила её на край столешницы — бесшумно, как ложится на землю первый снег. Мои пальцы разжались, оставляя картон. Я не коснулась ни дерева его стола, ни — упаси боги — его руки.

Эсмен медленно поднял голову. Свет свечи играл на его скулах, создавая глубокие тени. Он молчал, и это молчание давило на барабанные перепонки сильнее, чем крик.

— Свободны, Вейнар, — наконец произнес он. В его голосе промелькнула странная нотка — не то разочарование, не то легкое раздражение от того, что его «игрушка» внезапно обрела достоинство.

Я не ответила. Я сделала идеальный, холодный книксен — так, как учили на уроках этикета, которые я всегда прогуливала. Колени согнулись ровно, спина осталась прямой, взгляд направлен в пол.

Я развернулась на каблуках. Моё движение было четким, почти военным. Я подошла к своему месту, подхватила сумку. Ремень привычно скользнул по плечу, но на этот раз я не дернулась. Я поправила его одним скупым жестом.

Мои шаги по ковру были едва слышны. У самой двери я остановилась. Моя рука легла на бронзовую ручку-грифона. Металл больше не казался мне живым. Это был просто кусок сплава. Я нажала на рычаг.

Щелк.

Механизм сработал безупречно. Я вышла в коридор, не оборачиваясь. Дверь закрылась за моей спиной с мягким, глухим вздохом.

Оказавшись в пустом, темном коридоре, я не бросилась бежать. Я прислонилась спиной к холодной стене, чувствуя, как шершавый камень впивается в лопатки через мантию. Я закрыла глаза и сделала долгий, медленный выдох.

Внутри было пусто и холодно. Но эта пустота была надежной. Больше не было того дурацкого трепета в животе, не было лихорадочного блеска в глазах. Я подняла руку и посмотрела на свои пальцы — чернильные пятна на них уже подсохли, превратившись в серые, безжизненные отметины.

— Студентки его не привлекают, — прошептала я, и мои губы искривились в горькой, но гордой усмешке. — Что ж. Посмотрим, как вам понравится работать с тенью, господин ректор. Потому что больше вы от меня не получите ни одной живой эмоции.

Я оттолкнулась от стены и зашагала в сторону общежития. Мои каблуки чеканили шаг по мрамору: ритмично, сухо, беспощадно. Каждое движение было выверено. Я больше не была неуклюжей Элис. Я была адепткой, которая усвоила самый главный урок в этой Академии: лед не нужно топить. Его нужно просто перерасти.

Как только тяжелая створка ректорского крыла скрыла меня от его ледяного взора, маска «идеального секретаря» треснула. Мои пальцы, до этого момента чинно лежавшие на ремне сумки, судорожно вцепились в кожу, сминая её до белых заломов.

Я не шла — я чеканила шаг. Каждый удар каблука о гранитную плитку коридора отдавался в моей голове коротким, яростным «Как?! Он?! Смел?!».

Добравшись до двери своей комнаты, я не стала искать ключ в кармане. Я буквально впечатала ладонь в магический замок. Металлическая пластина отозвалась гневным алым сполохом, узнав мою ауру, и дверь распахнулась с таким грохотом, что ударилась ручкой о стену.

Бам!

Штукатурка едва заметно посыпалась на пол, а я, не оборачиваясь, швырнула сумку в угол. Кожаный баул пролетел через всю комнату и с глухим, тяжелым чпоком приземлился на кровать Миры, едва не сбив ту с ног.

— Ого! — Мира подпрыгнула, выронив из рук яблоко. Фрукт с мягким стуком покатился по ковру, собирая пылинки. — Судя по звуковой волне, ты либо только что взорвала лабораторию, либо наш «ледяной кубик» совершил акт агрессии.

Я развернулась к ней. Мои глаза, уверена, метали искры похлеще любого боевого заклинания. Я начала сдирать с себя форменный передник. Пуговицы — эти мелкие, скользкие твари — застревали в петлях. Я дернула ткань, и одна из них, звякнув, отлетела в сторону зеркала.

— «Студентки его не привлекают»! — выплюнула я, передразнивая его низкий, высокомерный тембр. — Ты слышишь, Мира? Он играл со мной! Как сытый кот с полудохлой мышью! То он поправляет мне пряди, то смотрит так, будто я — единственное живое существо в этом склепе, а потом... — я вцепилась в спинку стула, так что дерево жалобно скрипнуло. — А потом он просто выливает на меня ведро помоев, напоминая о моем статусе!

Мира медленно подняла яблоко, обтерла его о подол и сочувственно вздохнула.

— Ну... Эл, — она подошла и осторожно положила руку мне на предплечье. Её пальцы были теплыми, в отличие от того холода, который всё еще жил под моей кожей. — О нем ведь правду говорят. Он не просто ректор, он машина. Его сердце — это артефакт, настроенный на порядок, а не на чувства. Правильно говорят: в Эсмена влюбляться — это как добровольно прыгать в морозильную камеру. Ты там просто замерзнешь и разобьешься.

Я резко выдохнула, чувствуя, как ярость в груди из раскаленной лавы превращается в холодный, концентрированный яд. Мои губы искривились в улыбке, от которой самой стало не по себе.

— О, я не разобьюсь, — я медленно подошла к столу и взяла расческу.

Мои движения стали подчеркнуто плавными. Я начала расчесывать волосы — один длинный, жесткий взмах за другим. Вжих. Вжих. Зубья скребли по коже головы, выстраивая в мозгу новую стратегию.

— Значит, он хочет видеть во мне «материал для обучения»? — прошептала я, глядя на свое отражение. — Значит, я для него — тень, перекладывающая бумажки? Прекрасно.

Я отложила расческу. Она легла на столешницу с сухим, окончательным звуком.

— В его кабинете я буду ниже травы, тише самого мертвого моря, — я обернулась к Мире, и в моих глазах зажегся недобрый огонек. — Я буду самым скучным, самым исполнительным роботом в истории Академии. Ни одного лишнего взгляда, ни одной шутки, ни одной случайно брошенной папки. Он получит свою идеальную тишину. И, клянусь богами, через неделю он начнет от неё лезть на стенку!

Я шагнула к шкафу и вытащила своё самое яркое, самое вызывающее платье для внеучебных вечеров — то, с глубоким вырезом на спине, которое я стеснялась надевать. Ткань платья, струящийся изумрудный шелк, прохладным водопадом скользнула по моим пальцам.

— Но зато за пределами его кабинета... — я хищно прищурилась. — О, Мира, за его пределами я буду веселиться так, что слухи о моих похождениях будут долетать до его башни каждые пять минут. Он хотел дистанции? Он её получит. Но я сделаю так, чтобы эта дистанция стала для него самой длинной и мучительной в жизни. Он еще попляшет у меня на раскаленной сковороде, раз не захотел греться у моего костра.

Мира посмотрела на платье, потом на моё решительное лицо, и на её губах расплылась предвкушающая улыбка.

— Кажется, «ледяной период» в Академии официально закончился, — хмыкнула она, щелкая замком своей сумки. — Началось глобальное потепление с элементами шторма. Куда пойдем сегодня?

Я схватила туфли на самых высоких каблуках. Металлические набойки хищно блеснули в свете ламп.

— Туда, где громче всего музыка и меньше всего приличий, — отчеканила я, сбрасывая с себя остатки смирения. — Если ректор Эсмен считает, что я — всего лишь скучная адептка, пришло время доказать ему, как катастрофически он ошибается.

Я шагнула к выходу, и на этот раз моя походка была не просто уверенной — она была победной. Дверь закрылась за нами с коротким, дерзким щелчком. И игра, настоящая игра, началась только сейчас.

Глава 6. Стеклянная маска и запах полыни.

Я рванула створку шкафа с такой силой, что плечики внутри испуганно звякнули друг о друга — дзынь-дзынь-дзынь. Мои пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение холода ректорского стола, впились в изумрудный шелк платья. Ткань была прохладной и текучей, словно вода лесного ручья, она скользнула по моей ладони, лаская кожу и пробуждая во мне ту дерзость, которую Эсмен так старательно пытался вытравить своей вежливостью.

Я скинула с плеч серую академическую мантию. Она бесформенной кучей опала на пол, и я с наслаждением наступила на неё каблуком, чувствуя, как под подошвой сминается символ моей «покорности».

— Помоги со шнуровкой, — бросила я Мире, переступая через подол изумрудного безумия.

Я просунула руки в узкие проймы. Ткань коснулась груди, талии, бедер, облегая тело как вторая кожа. Мира зашла сзади. Я слышала её сосредоточенное сопение и чувствовала, как её проворные пальцы подхватывают тонкие шелковые шнуры на моей спине.

Вжих. Вжих.

С каждым перекрестием шнуровки я чувствовала, как корсаж стягивает ребра, заставляя меня дышать глубже и выше. Моя осанка выправилась сама собой. Я больше не была помощницей, согнутой над реестрами; я становилась вызовом. Когда Мира завязала финальный узел, его концы щекотно коснулись моей поясницы.

Я подошла к туалетному столику. Моя рука потянулась к флакону с духами — тяжелое граненое стекло, внутри которого плескалась золотистая жидкость. Пшик. Облако аромата окутало меня: терпкий мускус, дикий мед и капля горького полына.

— Слишком вызывающе? — спросила я, глядя на свое отражение.

— В самый раз, чтобы вызвать инфаркт у всего преподавательского состава, — усмехнулась Мира, подкрашивая губы ярко-розовым блеском.

Я взяла тюбик помады. Цвет «кровавый гранат». Осторожно, затаив дыхание, я провела по контуру нижней губы. Кремовая текстура легла идеально. Верхняя губа — один точный мазок. Я сжала губы, распределяя цвет, и в зеркале на меня взглянула незнакомка с глазами, полными опасного блеска.

Мы вышли из комнаты. Мои туфли на шпильках выбивали по коридору общежития совсем другой ритм — не робкое цок-цок, а хищное, победное кляк-кляк. Каменные стены, привыкшие к шепоту адептов, теперь слушали наш смех.