Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

Глава 14. Ни одной деньги

Ахплат. Ҫӑлкуҫ, Хыркасси, ноябрь — декабрь 1551 года

Бирки на ясак сотник нарезал, как каждую осень, после овинов.

Он нарезал их по привычке, ещё до кӗр сӑри«осеннего пива», и потом не мог вспомнить, зачем. Сидел вечером у светца, строгал липовые дощечки, по одной на десяток, и резал на каждой дворы, а под дворами — что с кого: мёд кадками, куниц и белок по счёту, хлеб мерами. Резал правой рукой, левой держал. Одиннадцать дощечек и одна маленькая, на два двора сверх. Потом связал их лыком в связку и повесил на гвоздь рядом с кольчугой. Так они и висели.

Бахтияр не приехал.

Он приезжал всегда в одно время — когда лист сойдёт, а дорога ещё не встанет, — и сотник это время знал так же, как знал, когда надо сеять озимь. Двадцать шесть лет. Сначала приезжал молодой, худой, с двумя конными и писцом, потом без писца, потом грузный, с одним конным, и в последние годы он слезал с седла так, будто слезал с крыши, держась за луку обеими руками, и говорил, что колени у него стали умнее его самого — всё знают заранее.

В эту осень лист сошёл, дорога ещё не встала, и никто не приехал.

Сотник ждал неделю. Потом ещё одну. В Анаткасси«Нижнем конце» мужики спрашивали, не везти ли мёд к дороге, как всегда возили, и он говорил: подождём. Потом выпал первый снег и растаял, и дорога стала как каша, и по такой каше из Хусан«Казани» никто бы не поехал, и сотник понял, что больше ждать не надо.

— Не приедет, — сказал он за ужином.

— А кто его звал, — сказала мать.

Она сидела у стана, как всегда, и на шапке у неё слева было пустое место с обрывками ниток. Она их не срезала.

— Двадцать шесть лет не звали. А приезжал.

— Значит, бумага сработала, — сказал Анчик.

Он сказал это весело. В селе так говорили уже неделю: бумага сработала, казанский не едет, три года ничего никому. В Анаткасси по этому случаю зарезали ягнёнка. В Хыркасси«Сосновом конце» не зарезали, но и там не жаловались.

Сотник снял с гвоздя связку бирок, развязал, посмотрел на верхнюю и завязал обратно.

— Может, и сработала, — сказал он.

* * *

В чӳк«месяц жертв», в середине, когда дорогу прихватило морозом и по ней стало можно ехать, приехали из города.

Приехали днём, не прячась, и сотник услышал их издали — телеги скрипели по мёрзлой колее, и собаки в Анаткасси подняли лай, и лай пошёл вверх по реке от двора к двору, и докатился до Ҫӑлкуҫ«Родника» раньше телег. Он вышел за ворота.

Впереди ехал русский в тулупе поверх кафтана, с саблей, на рыжей кобыле. За ним две телеги, пустые, и на каждой по три стрельца с пищалями, с зачехлёнными фитилями, в красных шапках. Последним ехал Юшка, толмач, на своей смирной кобыле с отвислой губой, и махал сотнику издали рукой, как старому знакомому.

— Ясатчик, — сказал Юшка, подъехав. — Из города. Ясак собирать.

— С кого?

— С вас. — Юшка слез с кобылы и поправил шапку. — А ты думал — с меня?

Ясатчик не слез. Он сидел в седле и смотрел на сотника сверху, на двор за его спиной, на избу, и смотрел так, как сотник сам смотрел на чужое поле — сколько тут можно взять. Это был немолодой человек, с бородой в седине, с красными от мороза щеками и с руками, которые он всё время грел в рукавах.

Он сказал что-то по-русски, длинно. Сотник понял «ясак» и «государь». Юшка перевёл:

— Велено брать ясак с вашей сотни. Как прежним царям платили, так и нынче.

— Прежним царям мы платили в Хусан.

— Ну а теперь — в город. Разница невелика: там тоже считать умеют.

Ясатчик сказал ещё что-то, короче. Юшка поморщился.

— Он говорит: ясак с чуваши горные имать, по старине. Это он так говорит. Это у них в бумаге так.

Сотник посмотрел на ясатчика. Тот смотрел поверх головы сотника, на избу, и грел руки.

— Подождите, — сказал сотник.

Он пошёл в избу. Айвика стояла у печи, мать — у стана, Анчик — у двери. Все трое смотрели на него. Он подошёл к сундуку, открыл, вынул список — лист был свёрнут в трубку и перевязан ниткой, и красная печать на шнурке висела снизу, как ягода на стебле, — и вынес его во двор.

* * *

Ясатчик слез наконец с кобылы, взял лист, развязал нитку и развернул. Он читал долго, беззвучно, держа лист далеко от глаз, на вытянутых руках, как держат старики. Потом перевернул, посмотрел на обратную сторону, на печать, снова на лицевую.

Потом сказал что-то Юшке, коротко, и показал пальцем на одно место в листе.

Юшка наклонился, прочёл, почесал висок.

— Что он говорит? — спросил сотник.

— Он говорит… — Юшка помолчал. — Он говорит: тут написано, что ясаки отданы. Да. На три года. Только тем, кто ездил. Нарочитым людям. Кто у государя был.

— А кто не ездил?

— С тех — брать.

— А ты что говоришь?

Юшка посмотрел на лист снова, дольше.

— А я говорю, что тут написано «Горной стороне», — сказал он. — Отданы ясаки Горной стороне. А кто она, Горная сторона, — все или кто ездил, — тут не написано. Я так читаю. Он читает по-своему.

— Кто прав?

— Кто с саблей, — сказал Юшка. — Ты не обижайся. Я тебе как есть.

Ясатчик сказал ещё что-то, уже сердито, и Юшка ответил ему по-русски, быстро, с поклоном, и ясатчик махнул рукой.

Потом приехал Янтуду.

Он приехал через овраг на своей серой кобыле, в лисьей шапке, без спешки, как будто ехал мимо. Сотник подумал, что пастух Янтуду видел телеги с горы раньше, чем их услышали собаки. Янтуду слез, поздоровался с ясатчиком по-русски, с Юшкой — по-казански, с сотником — по-суварски, и каждому по-разному, так что все трое остались довольны. Ему дали лист.

Янтуду читать не умел, как и сотник. Но он подержал лист и выслушал Юшку, и выслушал ясатчика, и потом долго стоял, трогая печать пальцем в перчатке.

— Ясаки отданы, — сказал он наконец сотнику. — Это правда. Про всю сторону. Только ясак — одно, а дани и оброки — другое. Ясак они не берут. Они берут дань. Как прежним платили.

— А какая разница?

— Для них — большая, — сказал Янтуду. — Для тебя — никакой.

Он сказал это по-суварски, чисто, лучше, чем говорила его собственная жена, которая была из Анаткасси, и все в Анаткасси над этим смеялись, а она сердилась.

Сотник посмотрел на троих. Один говорил — тем, кто ездил. Другой говорил — не написано. Третий говорил — всем, но не то. Лист был один. Печать была одна. Прочесть его не мог никто из тех, кто в нём был.

— Хорошо, — сказал сотник. — Считайте.

* * *

С самого сотника не взяли.

Ясатчик так и сказал, через Юшку: с тебя не велено, ты ездил. Сотник спросил, почему. Юшка перевёл вопрос. Ясатчик пожал плечами и сказал, что так в бумаге. Сотник спросил, с Анчика берут? Анчик тоже ездил. Ясатчик полистал свою книгу — у него была своя, толстая, в кожаном переплёте, — и сказал, что Анчик сотников сын и пишется при отце. С отца не берут — и с сына не берут.

С остальных брали.

Брали три дня. Ясатчик сидел в избе у сотника за столом, со своей книгой, и сотник сидел напротив, со своими бирками, и они считали вдвоём, каждый своё, и Юшка переводил, и иногда цифры не сходились, и тогда оба пересчитывали, ясатчик — шевеля губами над книгой, сотник — вслух, и всегда выходило, что прав сотник. Ясатчик в первый день сердился, во второй перестал, а на третий уже сам спрашивал:

— Ну, сколько там у тебя?

Юшка переводил и смеялся.

— Он говорит, ему бы такого в город, считать.

— Скажи ему, пусть в Хусан съездит, — сказал сотник. — Там такой был. Двадцать шесть лет.

Юшка перевёл. Ясатчик не засмеялся. Потом засмеялся, позже, когда уже встал из-за стола.

Мужики возили к избе мёд, и мех, и хлеб, и стрельцы грузили на телеги. Сотник стоял у телег и смотрел, как грузят, и видел, что грузят не так: кадки ставят на мешки, мешки — на мех, мех комкают. Он ничего не говорил, а потом не выдержал и стал переставлять сам, и стрельцы сначала смотрели, а потом стали помогать, и один, молодой, рябой, сказал что-то, и остальные засмеялись.

— Что он? — спросил сотник у Юшки.

— Он говорит: чуваша свои кадки как детей укладывают.

— Скажи ему: это не мои кадки. Уже его.

Юшка перевёл. Рябой стрелец перестал смеяться и стал укладывать ровно.

На третий вечер, когда с Ҫӑлкуҫ и Анаткасси всё было взято и записано, сотник пошёл в свой амбар.

Айвика пошла за ним. Она не спросила, куда он идёт, и он не сказал. Она взяла с полки у двери меру, деревянную, старую, окованную по краю, и встала у сусека.

Сотник посчитал на бирке — сколько было бы с его двора, если бы брали. Мёду — кадка. Белок — десять. Хлеба — столько-то мер. Он сказал это вслух, негромко, и Айвика стала отмеривать. Она мерила, он держал мешок. Когда мешок наполнился, он завязал его, и она взяла второй.

Потом он пошёл к ясатчику и поставил перед ним мешки и кадку.

Ясатчик посмотрел на мешки, на сотника, на Юшку.

— Это что? — спросил он. Это сотник понял без толмача.

— С моего двора, — сказал сотник по-суварски. Юшка перевёл.

— С тебя не велено.

— Я знаю.

Ясатчик посмотрел на него ещё. Потом пожал плечами, открыл книгу и записал. Сотник не знал, что он записал. Может быть — «с сотника». Может быть — «с Ҫӑлкуҫ, сверх». Может быть, ничего не записал, а только сделал вид. Спросить Юшку он не стал.

Айвика вернула меру на полку и вытерла руки о передник.

* * *

За ужином Юшка пил пиво и рассказывал.

Юшка пил всё, что наливали, и никогда не пьянел, а только становился разговорчивей. По-старому его звали Юсуп, и он был казанец, из посадских, а крестился лет десять назад в Москве, куда попал с посольством, и там остался, и выучился по-русски, и теперь служил в городе толмачом. Он говорил на трёх языках и шутил на всех трёх, и шутки у него были разные: по-русски — про попов, по-казански — про мулл, а по-суварски — про баб.

— А в Москве, — сказал он, — говорят вот что.

Он отломил лепёшку.

— Приезжали туда казанские послы. Осенью. Уже после того, как хана вашего маленького отдали. И просили: верните, мол, нам Горную сторону, это наша земля, мы с неё всегда брали. А им сказали — я это от дьяка слышал, который там был, он у нас в городе теперь, — им сказали: Горную сторону государь взял Божиим милосердием да саблею, до вашего челобития. — Юшка засмеялся. — Саблею, до их челобития. Понимаешь? То есть вы-то с челобитьем приходили, с мёдом, с поклоном, а он вас, выходит, саблею. Вот так в Москве говорят.

Он откусил лепёшку и стал жевать, довольный.

Сотник поставил ковш.

— Повтори, — сказал он.

Юшка посмотрел на него, продолжая жевать.

— Что?

— Повтори. Как сказали.

Юшка перестал жевать. Он проглотил, вытер рот, посмотрел на сотника, на Айвику, на Анчика, который сидел у двери, на мать у стана, которая не подняла головы.

— Горную сторону, — сказал Юшка медленно, по-суварски, — государь взял саблею. До челобития.

Он больше не смеялся. Он сидел и смотрел в свой ковш, и сотник видел, что он хочет что-то прибавить — пошутить, наверное, или сказать, что это в Москве так говорят для послов, а на деле иначе, — и не прибавляет.

— Это для послов, — сказал наконец Юшка. — Чтобы Казань не просила.

— Я понял, — сказал сотник.

— Ты не бери в голову.

— Я не беру.

Анчик у двери спросил:

— Какой саблей? Мы же сами пришли.

Никто ему не ответил.

* * *

В Хыркасси поехали на четвёртый день.

Сотник поехал с ясатчиком сам: так было всегда, и при Бахтияре было так. Сотник въезжает в деревню первым, со сборщиком за плечом, чтобы деревня видела, кто спрашивает. В Хыркасси их встретили у ворот крайнего двора. Сарый стоял на дороге, без шапки, в распахнутом кожухе, и за ним стояли мужики, те, что ушли с ним с кӗр сӑри, и ещё другие.

— Не дадим, — сказал Сарый.

Он сказал это сотнику, по-суварски, не глядя на ясатчика.

— Ты купил нам три года, — сказал Сарый. — Ты ездил, ты кланялся, ты спину гнул. Где три года?

— Я ничего не покупал.

— А что ты привёз? Бумагу. — Сарый засмеялся, громко, как смеялся всегда, и в смехе стало видно сломанный зуб. — Бумагу ты привёз, и с тебя не берут. А с нас берут. Хорошая бумага. Как раз на одного.

Ясатчик спросил что-то у Юшки. Юшка ответил коротко. Ясатчик посмотрел на мужиков за спиной Сарыя, на стрельцов на своих телегах — шесть пищалей, фитили в чехлах, — и сотник видел, как он считает. Потом ясатчик открыл свою книгу, прямо в седле, и записал.

— Что он пишет? — спросил Сарый.

— Недоимку, — сказал Юшка. — Пишет, что с Хыркасси не взято. Потом возьмут.

— Кто возьмёт?

— Кто-нибудь, — сказал Юшка. — Не я.

Ясатчик закрыл книгу и повернул кобылу. Стрельцы развернули телеги. Сарый стоял на дороге, пока они не отъехали, и потом стоял ещё. Зять, младший брат Сарыя, стоял у ворот. Он посмотрел на сотника — один раз — и отвёл глаза.

Дочь сотника в воротах не вышла.

* * *

Через два дня сотник отвёз ясатчику в город мёд.

Три кадки своего мёда и связку куниц, которые он берёг на торг. Он погрузил их сам, на свою телегу, и поехал на рассвете, никому не сказав, и Айвика вышла к воротам и не спросила. Недоимка Хыркасси была больше. Он отвёз то, что мог.

В городе ясатчик принял, записал, долго смотрел на сотника, как смотрят на того, кто делает что-то, чего не понимаешь, и сказал через случившегося рядом писаря-толмача, чужого, не Юшку:

— За Хыркасси часть. Остальное с них.

— Остальное — с них, — согласился сотник.

Сарый узнал через неделю.

Он приехал в Ҫӑлкуҫ верхом, на своём сером, один, в сумерках, и не слез. Сотник вышел к воротам.

— Ты за меня заплатил, — сказал Сарый.

— За Хыркасси часть.

— Я тебя просил?

— Не просил.

— Я тебе должен теперь? Мёдом? Или чем — поклоном?

— Ничем, — сказал сотник. — Это не тебе. Это чтобы к вам со стрельцами не ехали.

— Пусть едут.

— Пусть едут, — сказал сотник, — а у тебя в деревне шестьдесят детей.

Сарый сидел на сером и смотрел на него сверху. Лица было не видно в сумерках, только белые зубы, когда он заговорил снова.

— Ты раньше был казанский, — сказал Сарый. — Двадцать лет с казанским пил. Теперь ты московский. Ты всегда чей-то, Ахплат. А я — свой.

Он развернул серого и уехал. Сотник постоял у ворот. Со стороны реки шёл холод, и в Анаткасси кто-то рубил дрова, и звук был чистый, далёкий. Сотник подумал, что Сарый злее, чем если бы с него взяли. Если бы взяли — он бы ругал ясатчика. А теперь ругать было некого, кроме сотника.

* * *

На святки приехал Истома.

Святки были русские, и сотник их не знал, а Истома объяснил: это когда у них бог родился, и двенадцать дней после этого пьют и ходят друг к другу. Истома ехал через Горную сторону с тремя конными, с объездом: считал, где какие реки и какие на них броды, и где можно мост поставить, если понадобится. Он так и сказал, через Анчика: мосты считаю.

— Зачем?

— Велено, — сказал Истома. — Весной пригодится.

Он зимовал в городе, в гарнизоне, и был всё такой же — долговязый, рыжеватый, мокрый, хотя на дворе был мороз, и снег у него на шапке таял и тёк по лицу. Он кашлял. Он привёз с собой какой-то русский пирог, завёрнутый в холстину, мёрзлый, и отдал Айвике с поклоном, и Айвика взяла, и потом долго не знала, что с ним делать, и положила на печь оттаивать.

Сидели долго. Истома пил пиво, которое ему наливали, и хвалил, и сотник видел, что жуёт он осторожно, одной стороной.

— Дёсны, — сказал Истома, заметив. Показал пальцем в рот. — Болят. У нас в городе у многих. Зимой всегда так.

Анчик перевёл. Айвика посмотрела на Истому, на его рот, долго, и ничего не сказала. Потом встала и пошла к полке, где стояли её горшки с травами, и постояла у полки, и ничего не взяла, и вернулась.

Наутро Истома вышел во двор с пищалью и позвал Анчика.

Он показывал, как держать. Пищаль была его собственная, длинная, с тяжёлым ложем, и Анчик держал её, как держат незнакомого ребёнка, — неловко и на отлёте. Истома поправлял: приклад не к плечу, а к щеке, левую руку под ложе, дальше, ноги шире. Стрелять не стреляли, пороху было жалко. Анчик прицеливался в столб ворот, а Истома стоял сзади и говорил по-русски, медленно, и Анчик повторял за ним русские слова:

— Полка. Фитиль. Зелье.

— Зелье, — сказал Истома. — Порох. Зелье мокрое — не стреляет.

— Не стреляет, — повторил Анчик.

Сотник смотрел с крыльца. Мать стояла рядом, закутанная в шаль, и тоже смотрела.

— Этот русский, — сказала мать, — он больной.

— Дёсны.

— Не дёсны, — сказала мать. — Я видела, как у нас в голодный год. Сначала дёсны.

Сотник посмотрел на Истому. Истома как раз засмеялся чему-то, что сказал Анчик, и закашлялся, и отвернулся, и сплюнул в снег, и снег стал розовый.

Уезжал Истома на третий день. Айвика вынесла ему в дорогу мешочек, завязанный узлом, и сказала что-то по-луговому, и потом Анчик перевёл по-русски: сушёная ягода, есть каждый день по горсти. Истома взял, поблагодарил, сунул за пазуху и уехал, и было видно, что он не понял, зачем ему ягода зимой.

* * *

В ту ночь сотник не спал.

Он лежал на лавке и слушал, как храпит за печью Анчик и как мать во сне говорит что-то, чего не разобрать. Потом встал, босиком прошёл к сундуку, открыл его. В темноте нащупал лист — трубку, нитку, печать, — вынул и сел с ним к окну, где из щели в ставне шёл синий снежный свет.

Прочесть он не мог. Он и не пытался. Он смотрел на печать. Печать была красная, воск, с оттиском посередине — какой-то зверь или всадник, в темноте не разобрать. На шнурке. Он взял её на ладонь. Она была лёгкая. Легче гнутой монеты, которую он отдал за строку в городе.

Три года, сказали в городе. Ясатчик сказал — тем, кто ездил. Юшка сказал — не написано. Янтуду сказал — всем, но не то. Саблею, сказали в Москве. До челобития.

Сотник подумал, что всё это может быть написано в одном листе одновременно, и лист от этого не станет другим. Лист был один. Это он понимал.