Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

— Здесь нас не тронут? — спросил Мансур.

— Здесь меня двадцать шесть лет не трогали.

— А теперь?

— А теперь посмотрим, — сказал Бахтияр и тронул коня.

Сотник вышел к воротам сам.

Он стоял в воротах, невысокий, широкий, седой, и смотрел, как Бахтияр подъезжает, и лицо у него было такое, как всегда, когда Бахтияр подъезжал, — будто он уже посчитал, сколько тот возьмёт, и заранее не согласен. Бахтияр остановил коня. Они посмотрели друг на друга.

— Бахтияр, — сказал сотник по-казански.

— Ахплат.

— Слезай. Сам слезешь или помочь?

— Сам, — сказал Бахтияр и слез так, как слезал последние годы: держась за луку обеими руками, будто слезал с крыши. Сотник смотрел и не помогал. Он знал, что Бахтияр не любит, когда помогают.

— Колени? — спросил сотник.

— Колени умнее меня, — сказал Бахтияр. — Всё знают заранее.

Сотник кивнул, как кивал каждую осень на эти самые слова. Потом отступил в сторону и показал на двор.

* * *

Его посадили на то же место, что всегда: на лавку у стены, справа от стола, где было видно дверь. Хлеб. Соль. Молоко в кувшине — ему всегда ставили молоко, потому что он не пил пива, и сотник однажды, лет пятнадцать назад, сказал, что у них в селе коровы доятся только ради Бахтияра, а то бы пиво одно и пили.

Мансура и ногая посадили у двери. Ногай ел молча. Мансур смотрел по сторонам.

Бахтияр тоже смотрел, но так, чтобы не было видно.

На стене, у двери, на гвозде висела кольчуга. Русская, частого плетения, тяжёлая, с короткими рукавами. Рядом — шлем, островерхий. Под ними, на другом гвозде, — связка бирок на лыке, свежих, светлых.

Бахтияр посмотрел на кольчугу и перевёл глаза на бирки. Про кольчугу он ничего не сказал.

Подавала старуха.

Эрнепи. Он знал её двадцать шесть лет — сначала женой прежнего сотника, потом вдовой, матерью нынешнего. Она всегда подавала сама, хотя в избе была невестка, и всегда ставила перед Бахтияром миску так, чтобы он видел, что ставит она, а не невестка. Теперь она шла от печи медленно, держась свободной рукой за стену, и ставила миску долго, и Бахтияр ждал.

На голове у неё был тот же хушпу«шапка замужней», высокий, с серебром по краю. Бахтияр двадцать шесть лет видел на нём слева, у самого края, одну монету — большую, гнутую, с чужим письмом, не таким, как на казанских деньгах, — и каждую осень, глядя на неё, думал, что серебро это старое, что таких сейчас не бьют и что если бы старуха её продала, хватило бы на полбочонка мёда недоимки. Он никогда этого не говорил.

Монеты не было. На её месте висели два обрывка нитки.

— Где монета? — спросил Бахтияр.

Эрнепи поставила миску и выпрямилась.

— За письмо отдали, — сказала она. По-казански она говорила плохо, но это сказала понятно.

— За какое письмо?

— В городе. — Она кивнула на запад. — Сын к царю ездил. Писали его. За письмо — монету.

Бахтияр посмотрел на сотника. Сотник пил молоко и смотрел в кружку.

— Вот и я говорю, — сказал Бахтияр. — Вас теперь письмом берут.

Сотник поставил кружку и засмеялся. Эрнепи тоже засмеялась — тонко, по-старушечьи, прикрыв рот ладонью. Бахтияр не засмеялся, потому что никогда не смеялся своим шуткам, но двинул углом рта, и сотник это увидел и засмеялся ещё.

Мансур у двери не понял, почему смеются, и тоже засмеялся, на всякий случай.

* * *

Потом сотник сказал, чтобы все вышли, кроме Бахтияра. Мансур и ногай ушли к коням. Эрнепи ушла за печь. Жена сотника, высокая луговая, вышла последней и закрыла за собой дверь, и посмотрела на Бахтияра перед тем, как закрыть, — долго, ничего не говоря.

Они остались вдвоём за столом.

Бахтияр сказал всё так, как ему велели в диване. Только короче и без того, что велели прибавить. Он не умел говорить длинно.

— Платите опять Казани, — сказал он. — По старине. Хан новый, хан простит. Русские у себя в городе мрут — ты сам знаешь, твоя жена им ягоду возила, я слышал. С вас ясак взяли? Взяли. Где ваши три года? — Он помолчал. — Я не пугаю. Мне велели сказать — я говорю. Что будет, если не пойдёте, — ты и сам посчитаешь.

Сотник молчал.

Бахтияр допил молоко. Поставил кружку. Посмотрел на кольчугу на стене — один раз — и на сотника.

— Ещё одно, — сказал он.

— Говори.

— Урга жив.

Сотник поднял голову.

Бахтияр рассказал. Коротко, как рассказывают, сколько и откуда. Прошлым летом, после Арского поля, пленных писали — он писал. Урга был тридцать седьмой. Урга просил сказать своим. Бахтияр сказать не мог. Урга просил записать, что живой, — Бахтияр записал на полях. Потом, когда отпускали русский полон, Бахтияр ходил просить за Ургу, и его не взяли: не русский. Барышник Акчура, у которого Урга был, продал его на Арскую сторону.

Он назвал имя хозяина — Кулбахт, человек тихий, у него одни дочери, и работник ему нужен. И деревню. Деревня была от Арска в полдне пути, в лесу, при речке, за бором, — Бахтияр бывал там лет десять назад: мечеть без минарета и мельница.

Сотник слушал, не шевелясь.

— Вернёшься под хана — отпустят, — сказал Бахтияр. — Я сам попрошу. Хан сейчас таких отпускает, кто возвращается. Будет Урга дома к жатве.

Он сказал это прямо, как говорят цену. Это и была цена. Он не угрожал и не обещал больше, чем мог. Сотник это знал — двадцать шесть лет они так торговались, и Бахтияр ни разу не сказал ему цену выше той, за которую мог отвечать.

Сотник долго молчал. Смотрел на стол. Потом на свою левую руку, лежавшую на столе, ту, что плохо гнулась. Потом на дверь, за которой ушла жена.

— Я посчитаю, — сказал он.

Бахтияр кивнул.

Он понял, что сотник сейчас считает — не мёд, не бочонки, а то, что считают сотники, когда им называют цену за всех: сколько дворов, сколько рук, сколько детей, кто за кем стоит в порядке, кто что скажет, кто пойдёт, кто нет, что будет с Ургой так, и что будет с Ургой иначе, и что будет со ста двенадцатью дворами так и иначе. Сотник считал так же, как Бахтияр считал сам, когда в диване назначали ему сёла: всё сразу, в уме, по порядку, и сбивался, и начинал сначала.

— Считай, — сказал Бахтияр. — Я до утра.

* * *

Ему постелили на лавке у стены.

Он лежал в темноте и не спал. Колени болели. За печью дышала старуха, коротко, с присвистом. Жена сотника спала на полатях, и Бахтияр слышал, как она поворачивается. Сын сотника, Анчик, — Бахтияр видел его мальчиком на телеге с бочонками, потом подростком, потом, прошлым летом, во дворе за конюшней, не видел, потому что Анчика там не было, — Анчик вошёл поздно, ночью, постоял у двери, посмотрел на Бахтияра, лежавшего на лавке, и ушёл спать в сени, не сказав ни слова.

Сотник сидел за столом.

Бахтияр не видел его — лучину сотник погасил, — но слышал. Сотник сидел и шептал. Числа. Бахтияр разбирал через слово: пятьдесят восемь… двадцать три… тридцать один… четыре… Потом тихо. Потом снова: пятьдесят восемь…

Бахтияр лежал и слушал. Он знал все эти числа. Они были у него в книге, в сундуке, в Казани. Пятьдесят восемь — Ҫӑлкуҫ. Двадцать три — Анаткасси. Тридцать один — Хыркасси. Четыре — он не знал, что четыре. Потом понял: столбы. Он слышал в городе, что на Арском поле у сотни Ахплата побили четверых.

Он заснул на числах. Проснулся от того, что сотник сказал вслух, негромко, одно слово, и замолчал. Слово было — Урга.

* * *

Утром сотник вышел его провожать к воротам.

Кони стояли осёдланные. Мансур уже сидел в седле. Ногай проверял подпругу.

— Ну? — сказал Бахтияр.

— Мы присягали, — сказал сотник.

Он сказал это по-казански, спокойно, как говорят, сколько мёду в этом году.

— Знаю, — сказал Бахтияр.

— Урге скажи — пусть ждёт.

Бахтияр взялся за луку, подтянулся, закинул ногу — колени сказали своё — и сел. Посмотрел на сотника сверху.

— Кто ему скажет? — спросил он.

Сотник не ответил.

Бахтияр подождал. Потом тронул коня.

Он не обиделся. Он и не ждал другого. Он двадцать шесть лет знал этого человека и знал, что тот сказал «посчитаю» не для того, чтобы отказать вежливо, а потому, что действительно считал, — и посчитал, и вышло так. Бахтияр бы на его месте посчитал, может быть, иначе. А может быть, и так же. Он не знал. Он никогда не был сотником, которого выбрали те, у кого он берёт.

* * *

В Хыркасси его приняли, как принимают своих.

Сарый встретил его у околицы, верхом, на сером коне, и засмеялся, увидев, и развернул коня рядом, и поехал бок о бок, и говорил всю дорогу до своего двора — громко, по-казански, с ошибками, которых не стеснялся. Бахтияр его помнил: мальчишкой, который воровал у него из телеги сотовый мёд, и потом десятником, который торговался за каждую кадку так, будто его резали.

У Сарыя в избе было людно. Мужики из Хыркасси сидели по лавкам, и все встали, когда он вошёл. Чӳкҫӗ«тот, кто режет на молениях» Хыркасси, тяжёлый, с деревянной чашей на поясе, сидел в углу и кивнул ему. Зять сотника — младший брат Сарыя — стоял у печи. Жена его, дочь сотника, подавала. Бахтияр помнил её девочкой: она пряталась за мать, когда он приезжал, и выглядывала. Теперь у неё на руках был мальчик, и она на Бахтияра не смотрела.

Бахтияр сказал то же, что сотнику. Мужики слушали и кивали. Сарый слушал и улыбался.

— Хан простит, — сказал Бахтияр.

— Нас не за что прощать, — сказал Сарый. — Мы у него ничего не брали. Это у нас брали — сначала он, потом эти.

— Тогда тем более.

— Тогда тем более, — согласился Сарый и засмеялся.

Бахтияр сказал и про Ургу. Не мог не сказать: Урга был из этой сотни, и Бахтияр видел, как Сарый переглянулся с братом, когда услышал имя.

— Жив? — спросил Сарый.

— Жив. На Арской стороне.

— У кого?

Бахтияр назвал.

Сарый помолчал. Потом ударил ладонью по столу — не зло, а так, как бьют, когда решили.

— Мы Ургу вернём, — сказал он. — Мы. Не московский. — Он посмотрел на мужиков, на брата, на чӳкҫӗ. — Московский ему «пусть ждёт» велел передать, да? Я знаю, что он сказал. Он всегда так говорит. Вот пусть он и ждёт. А мы вернём.

Мужики зашумели. Бахтияр смотрел на Сарыя и думал, что тот говорит всерьёз, и что тот не знает, как это делается, и что хан отпустит Ургу, если хан захочет, а если не захочет, то не отпустит ни для Сарыя, ни для кого. Он ничего этого не сказал. Он сказал:

— Хорошо.

И достал из сумы книгу.

* * *

Он писал за столом у Сарыя, при лучине, долго.

Книгу он раскрыл на двадцать шестом годе, на сотне Ахплата, седьмой сверху. Под сотней было пусто — с прошлого лета, со дня пленных. Внизу разворота стояло: «не собрано».

Бахтияр обмакнул калам«тростниковое перо». Бисмиллаһ«Во имя Аллаха».

Он писал Хыркасси. Двор за двором, по порядку, как стояли в прошлом году, как стояли все двадцать шесть лет, с поправками. Сарый сидел напротив и называл: этот двор — жив, этот — отделился сын, стало два, этот — вдова, этот — Пайтушев, Пайтуша убили на Арском поле, двор остался, братья есть. Бахтияр писал. Имя хозяина, сколько рук, что с двора. Против Пайтушева двора он написал на полях: «сын убит» — и подумал, что в прошлом году этого не написал бы, потому что это не для ясака. Теперь написал.

Тридцать один двор. Он пересчитал два раза. Сошлось.

Это была первая новая строка на правом берегу за год.

Он смотрел на неё. Буквы вышли ровные. Хыркасси стояла под сотней Ахплата, как стояла всегда, — только теперь одна, без Ҫӑлкуҫ и Анаткасси, и под ними было пусто, а под ней — тридцать одна строка.

— Что пишешь? — спросил Сарый.

— Тебя, — сказал Бахтияр.

— И что там про меня?

— Что ты мне с позапрошлой осени кадку мёда должен, — сказал Бахтияр. — Вот тут. Видишь?

Сарый посмотрел в книгу, где ничего не мог прочесть, и захохотал, и хлопнул Бахтияра по плечу так, что калам дрогнул, и Бахтияр отвёл калам от листа, чтобы не посадить кляксу, и подождал, пока Сарый отсмеётся.

Долг и правда был. В другой книге.

* * *

Обратно переправлялись на третью ночь.

Лодочник ждал в тальнике, тот же, с Кабана. Льдин было меньше. Вода стояла высокая, мутная, и лодка шла тяжело.

Мансур сидел на носу и уже не боялся: он был за Волгой, и вернулся, и теперь будет рассказывать. Ногай спал сидя.

Бахтияр сидел на корме и считал.

Одна деревня из трёх. Тридцать один двор из ста двенадцати. Ҫӑлкуҫ — нет. Анаткасси — нет: он заехал туда на обратном пути, и там его накормили, и выслушали, и ничего не сказали, и он понял, что Анаткасси пойдёт за сотником, потому что Анаткасси всегда шла за сотником. Сотня у Ҫавала — туда он не ездил, туда поехал другой. Кинера — тоже другой.

Тридцать один.

Он открыл книгу у себя на коленях. Луна была полная, и в её свете буквы были видны — не прочесть, но видно, где строки. Он нашёл разворот. Нашёл сотню Ахплата. Под ней — Хыркасси, тридцать одна строка, и под ними ниже — пусто.

Он обмакнул калам в чернильницу, которую держал в руке, и внизу, под Хыркасси, в лунном свете, почти не видя, написал цифру: тридцать один.

Лодку качнуло. Калам дёрнулся. Бахтияр поднёс книгу к лицу и посмотрел: цифра вышла кривая, с хвостом вниз.

Он не стал её править. Он подул на лист и закрыл книгу.

— Что там? — спросил Мансур с носа.

— Тридцать один, — сказал Бахтияр.

— Чего?

— Двор, — сказал Бахтияр. — Греби, если не спишь.

Мансур не грёб — грёб лодочник, — но взял запасное весло и стал помогать, неловко, и лодку снова качнуло, и лодочник сказал ему что-то про его мать, и Мансур засмеялся, и Бахтияр сидел на корме, держа книгу на коленях обеими руками, и смотрел, как приближается левый берег.