- -
- 100%
- +
Корректор Сергей Барханов
© Алексей Кыласов, 2026
ISBN 978-5-0070-6995-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПРОЛОГ
Автомобиль с московскими номерами на улице Пушкина в Анапе замедлял поток транспорта: он то и дело притормаживал в поисках парковки. В это время по радио кто-то сетовал:
— Найти в нашем городе место возле набережной непросто. Даже в «несезон».
Но московскому гостю всё же повезло — на перекрёстке с Греческим переулком оказалось свободное место, которое он стремительно занял.
Оплатив парковку в смартфоне, он направился к археологическому музею «Горгиппия», разглядывая сквозь забор огромный раскоп, превращённый в павильон под открытым небом. Сквозь прутья забора проступали руины античного полиса: провалы жилых подвалов, старые амбары, колодцы, глубокая цистерна и остатки винодельни. А прямо перед забором — лапидарий из найденных здесь же саркофагов, надгробных плит, капителей, водостоков, зернотёрок и многого другого. Но среди всех этих артефактов гость пристально выискивал нечто другое.
Увидев стелу с агонистическим каталогом, он обернулся на свой автомобиль. Машина была как раз там, где когда-то откопали стелу, — у санатория «Кубань». Он улыбнулся и сказал сам себе:
— Знаковое совпадение. Как будто ждали меня с резервацией самого подходящего и, главное, символичного места.
Он осмотрелся вокруг, живо представив, как здесь, в жилых кварталах античной Горгиппии, некогда возвышалась на постаменте эта мраморная стела — массивная двухметровая плита в полметра шириной и толщиной в ладонь. Скорее всего, она была установлена возле входа в гимнасион, побуждая атлетов к усердию в гимнастических практиках. А высеченные на ней имена победителей местных агонов служили им стимулом.
Сегодня к ней не подойти просто так — нужен билет в музей. Но для тех, кто всё-таки дошёл до неё, голосом гида сообщают:
— В Горгиппии — крупнейшем в ту пору морском порту Боспорского царства — агоны посвящали Гермесу и называли Гермесии. На этой стеле, названной «Горгиппийский каталог», имена победителей разделены на четыре списка — по видам состязаний. Сохранились обозначения лишь трёх из них: долихос — длинный бег на несколько стадий, что близко к нашей средней дистанции; лампадодромия — бег с факелами; и пале — борьба. А вот четвёртый вид остался без названия. Судя по всему, это были мусические агоны, упоминавшиеся в эпиграфике всего Боспора: состязания поэтов, глашатаев и музыкантов, игравших на кифарах, лирах, флейтах и трубах.
— Но есть и другая версия четвёртого агона, — возразил московский гость, тоже оказавшийся внутри музея. — На Боспорских агонах вполне могли проводить традиционные состязания скифов. Точно так же, как эллинские агоны. Тому есть немало подтверждений в античных источниках. К тому же в этом списке немало скифских имён. Поэтому названия скифских агонов вполне могли быть стёрты позднее ревнителями олимпийской веры. Но что это были за игры? Мне кажется, перед нами та самая анкиломахия, упомянутая в другом агонистическом каталоге — Херсонесском.
Гид, поначалу недовольный репликой незнакомца, после столь подробного экскурса заметно оттаял. Он с интересом разглядывал гостя, мгновенно распознав в нём коллегу — учёного-антиковеда. И от лица всей группы учтиво ему предложил:
— Коллега, раз уж вы сами затронули эту тему, — гид заметно воодушевился, — не поделитесь своей гипотезой об анкиломахии? Нам в музее постоянно задают этот вопрос, но в публикациях нет единого мнения.
— Видите ли, в историографии до сих пор нет консенсуса. — Лонгин повернулся к стеле. — Всё упирается в трактовку термина αγκύλη — это «петля»1. Отсюда и чехарда мнений. Одни наши классики — вроде Латышева или Кадеева — видели здесь то метание мяча с ремешком, то дротика с петлёй. Блаватский настаивал на метании аркана, Скржинская — на праще. А британец Миннз и вовсе усмотрел тут скифскую борьбу на поясах. Понимаете, какая палитра? Но все они упускают из вида то, что ремешок использовался и в метании копья с названием ἀκοντισμός2. Так что, скорее всего, речь идёт о чём-то другом. Например, стрельбе из лука. Тем более что αγκύλη — это ещё и «изгиб, скоба».
— Ваша гипотеза выглядит куда убедительнее прочих. — Гид уважительно кивнул. — Спасибо за этот экскурс. Позвольте узнать ваше имя, чтобы следить за вашими публикациями.
— Доктор Лонгин. — Московский гость слегка склонил голову. — Мой профиль — античные телесные практики, ритуалы и состязательная символика.
— Мне кажется, я видела вас в какой-то передаче по «Культуре», — негромко заметила одна из женщин в группе.
Гид повёл группу дальше, а Лонгин остался у стелы. Точнее — у её копии, изготовленной в 1996 году сотрудником местного музея Владимиром Иванисовым. Сам же оригинал был отправлен в Керченский музей древностей сразу после раскопок 1895 года. Так распорядился Николай Веселовский, профессор Петербургского университета, руководивший изысканиями: своего музея в Анапе тогда попросту не было3.
Лонгин был удивлён тем, что эта копия производит на него столь сильное впечатление. Пытаясь разобраться в своём восприятии, он включил запись голоса в телефоне и стал рассуждать вслух:
— Копиями не брезговали и сами эллины — вспомнить те же кенотафы. А в Римской империи их производство и вовсе поставили на поток, потакая лавинообразному спросу на всё греческое. Но как быть с Беньямином? С его мыслью об утрате ауры памятника? Той самой ауры гения, как называли римляне присутствие духа. Но здесь — возле этой конкретной копии — удивительным образом возникает трепет, сравнимый с волнением, которое вызывает хорошая музыка даже в записи. Возможно, потому, что стела стоит на своём историческом месте. Именно потому она продолжает вызывать почти телесную ностальгию. К тому же она по-прежнему гармонирует с окружающим её пространством: лишившись постамента и позолоты, она стала остраконом тех лет — неотъемлемой частью руин.
Покинув музей, он продолжал излагать в телефон свои мысли уже за рулём автомобиля:
— И всё же Горгиппийский каталог утратил былое величие. Он перестал быть монументом героев-олимпиоников: сейчас это всего лишь каменный список тех, кто был καλὸς καὶ ἀγαθός4. Эпоха сменилась, и список больше не вызывает того благоговейного восхищения, которым его окружали в античности.
Раздумья Лонгина рассеялись сами собой, уступив место холмам и лиманам Таманского полуострова, а затем — магическому скольжению по Крымскому мосту над Босфором Киммерийским.
Спустя пару часов он вошёл в зал Керченского музея древностей, где хранился оригинал Горгиппийского каталога. Вот только вопреки предвкушениям у самой стелы он понял: никакого потрясения нет. Ни экстаза, ни катарсиса.
После музея он направился в сторону Большой Митридатской лестницы, продолжая излагать свои мысли:
— Странно: и оригинал, и копия открыты для всех, но былого эвристического восторга больше нет. Хотя их по достоинству оценили и возвели в ранг национального достояния уже тем, что выставили в музейных залах.
Дойдя до подножия Митридатской лестницы, Лонгин всё же не стал подниматься. Он решил не утруждать себя изнуряющим походом в полуденный зной к руинам Пантикапея, а направился в сторону моря через всю площадь с неизменной для всех постсоветских городов статуей Ленина. Пройдя сквозь стилизованную под старину аркаду, он остановился возле постамента золотого статера — монеты Боспорского царства. Задумчиво глядя на золотой лик сатира с монеты, он продолжил свои размышления:
— В античности траты на агоны были формой почитания богов, а сейчас соприкоснуться с ними можно только в музеях. Но платить по-прежнему надо. Только теперь это стало обычным культурным потреблением, полностью лишённым ауры религиозного служения. Больше никто не замирает перед этой стелой — она перестала быть монументом героев. А между тем в античности атлеты действительно были героями, ведь слово «атлет»5 происходит от слова «атлон» — «подвижник, кто прошёл испытания»6. А сейчас на Горгиппийский каталог смотрят как на любой другой стенд: быстро, выборочно и без вопроса, почему он вообще здесь установлен, — неважно, в Анапе или в Керчи. Ирония в том, что этот каталог пережил сами агоны. Память о состязаниях пережила города, где они проводились. Но своё священное содержание камень всё же утратил, а вместе с ним — и смысл своего присутствия в живом городском пространстве. Мы по-прежнему платим за то, чтобы увидеть эти строки, но в этой плате нет больше ни намёка на вотивный обряд — на подношение богам и героям.
Он шёл по набережной, которую, казалось, не прекращали перестраивать со времён Спартокидов. Этот хаос удивительно шёл Керчи — старейшему городу на территории России, основанному в VII веке до нашей эры. Город будто нарочно, без всякого стыда предъявлял прохожим шрамы и следы всех своих культурных слоёв одновременно.
Обернувшись на Митридатскую лестницу, Лонгин представил ровесника Пантикапея-Керчи Анахарсиса — «мудрейшего из скифов», по словам Геродота.
— Зачем вообще этот список в камне? — тут же спросил его Анахарсис, воплотившись наяву.
Лонгин удивился его появлению, но сразу ответил:
— Чтобы помнили.
— Память не требует камня, — возразил Анахарсис. — Камень нужен лишь там, где память теряется.
Лонгин нахмурился:
— Но память не просто теряется, её иногда похищают. Расхитители гробниц были всегда. В XVIII веке в Англии даже ставили каркасы на могилах — мортсейфы.
Анахарсис поднял палец, как если бы продолжал давний спор:
— Когда память начинают охранять, это значит, что почитание исчезает. То, что чтят, не нуждается ни в какой ограде.
Он посмотрел на город и добавил:
— Вы платите, чтобы смотреть на то, что у нас было жертвой богам. Но платите не в святилищах и мусейонах, а просто за то, чтобы взглянуть на диковинное старьё, собранное в одном месте.
Лонгин кивнул:
— Мы и правда собираем обломки разрушенных храмов и статуй. Только наши мусейоны посвящены не мольбам о творческом озарении, а слепому восхищению прошлым.
— Тогда скажи, — словно выпытывая тайну, вкрадчиво спросил Анахарсис, — ради чего вы теперь состязаетесь?
Лонгин растерялся. Этот вопрос поразил его тем, что звучал он точнее и проще, чем замысловатая формулировка в его исследовании. Да и задал его тот, на кого ссылались Аристотель, Платон, Плутарх и другие мыслители.
— Мы разрушили храмы и больше не верим в олимпийцев, — собравшись с мыслями, продолжил он. — Да и в других богов, если честно, не верим тоже. Мы прославляем лишь личные достижения атлетов — в отрыве от богов, народов и государств.
— В таком случае я не пойму, — продолжил Анахарсис, — ради чего вы теперь состязаетесь? Ведь агон без богов не становится подвигом.
Лонгин поразился: он и сам думал точно так же. Именно так, слово в слово, он формулировал для себя главную ценность — аксиологию этого эксперимента по исторической реконструкции Боспорских агонов.
В эксперименте участвовали шестнадцать добровольцев — восемь юношей и восемь девушек. Лонгин отбирал их строго по трём критериям: хорошая физическая подготовка, отсутствие академической задолженности и лучший реферат по теме античных агонов. Им предложили прожить один день как античным атлетам — с тренировкой в гимнасионе и состязанием в пентатлоне, чтобы выяснить: готовы ли современные люди быть такими, как того требовал олимпийский агон?
ЧАСТЬ I. ИДЕЯ
Глава 1. Фиас
Добровольцы — участники научного эксперимента собрались на горе Митридат на рассвете. Они уже познакомились накануне — при заселении в гостиницу. И сейчас они обсуждали, что их ожидает. При этом все они то и дело утыкались в экраны телефонов, переписываясь в чатах и листая соцсети.
Туристов в такую рань ещё не было. Снизу, из поволоки утренней дымки, едва проступали пустые улицы пробуждающегося города. На этом фоне шумная суматоха на вершине казалась такой странной, будто древние камни Пантикапея тоже оживали: в косых лучах солнца над ними поднялась зыбкая испарина от росы.
Один из пришедших — студент-философ — воскликнул:
— Я жрец и воздаю приветствие богине утренней зари Авроре!
— Пантикапей, конечно, застал римлян, но нас-то собрали по эллинской теме, — оборвал его историк. — Так что молись Эос. И желательно без лишнего пафоса. Ей и так тяжело: Афродита застукала её с Аресом и прокляла вечной страстью ко всем смертным юношам. Оттого бедняжка и краснеет каждое утро.
После этих слов послышались игривые смешки. Провозгласивший себя жрецом Авроры студент-философ покраснел, но тут же парировал:
— Понятно — утреннее возбуждение кому-то не даёт покоя.
— Завязывайте с мифами, — вмешалась медичка. — Физиология прозаичнее. Утренняя эрекция — это не про желание, а про пиковый тестостерон и давление полного мочевого пузыря на простату. Обычный рефлекс, проверка сосудов организмом.
— И всё же греки не сводили культуру к инстинктам, — не сдавался философ. — У них для одной только любви было шесть разных слов. От божественной агапе и чувственного эроса до дружеской филии и внезапной ксении. Так что соматикой всё не объяснить.
Спор затих, но у всех осталось предвкушение: день обещает быть как минимум нескучным. Далеко не каждый здесь был знатоком античности, но все без исключения ждали погружения в неизвестность — того самого, ради чего они и ввязались в эту авантюру.
По пути к вершине, где ждали участники, Лонгин притормозил у символа Пантикапея — арки с портиком на колоннах. На экране смартфона висело сообщение от редактора журнала, взявшегося опубликовать отчёт об исследовании:
«Посмотрите срочно. Уже обсуждают».
Ссылка вела на страницу известного антиковеда. Тон поста был академически выдержанным, но напрочь перечёркивал саму идею полевого изучения античных практик:
«Реконструкция античных агонов в формате „полевого эксперимента“ вызывает методологические сомнения. Олимпийские игры в Древней Греции — не телесная практика для воспроизведения, а сложный религиозно-политический институт. Поэтому попытки актуализировать их через банальную наготу и соревновательную имитацию рискуют подменить исследование перформансом».
Комментарии множились:
«Неоязычество».
«Романтизация насилия».
«Этический релятивизм».
Редактор торопил:
«Прошу выразить вашу позицию. Желательно публично. И прямо сейчас. Иначе закрепится односторонняя интерпретация».
Лонгин понимал, что полевые исследования всегда раздражают тех, кто предпочитает анализировать тексты, а не практики.
Он открыл чистое поле ответа и написал:
«Реконструкция — это метод, а не культ. Мы исследуем структуру агона как форму телесной культуры. Речь идёт не о подражании, а об эвритмии».
Сделал паузу и добавил:
«Жак-Далькроз заимствовал понятие эвритмии у Аристотеля, обозначавшего ею благостную соразмерность. Цель эвритмии — переход от „я знаю“ к „я испытал“, чтобы пережить идею в движении. Эвритмист создаёт образ, очеловечивая идею эмоционально, — и тем самым отличает практику от механической гимнастики и муштры».
Перечитав этот кусок, Лонгин решительно всё стёр и написал иначе:
«Античность бесполезно просто описывать. Её нужно пережить в том же ритме и движении. Только так можно увидеть, где кончаются книжные интерпретации и начинается настоящий опыт».
Нажал «опубликовать» и пошёл дальше. Как только он оказался в окружении студентов, машинально всех пересчитал и, убедившись, что все в сборе, сказал:
— Здравствуйте, коллеги! Спасибо, что вы согласились участвовать в эксперименте. Я доктор Лонгин, антрополог. Изучаю телесные практики, состязательные ритуалы и то, как мы воспринимаем их сегодня.
— А Лонгин — это имя или фамилия? — спросила студентка-юрист.
— Имя, — ответил он.
— А больше похоже на фамилию, — не унималась она.
— Тогда нам нужно знать ваше отчество, — поддержал студент-пиарщик.
— Зовите меня без отчества: доктор Лонгин или просто доктор. Так короче и проще.
— А что означает ваше имя? — поинтересовалась студентка-филолог.
— Меня назвали в честь первого предка по мужской линии, упомянутого в исповедальной ведомости XVII века. Когда церковь признала святым центуриона Лонгина — того самого, что пронзил копьём Иисуса Христа, — этим именем стали нарекать мальчиков.
— Но есть и ещё один известный Лонгин — философ III века Кассий Лонгин, — сказал студент-философ. — Его ученик Порфирий известен крамольным трактатом «Против христиан».
Раздался гул обсуждения.
— Ничего себе у вас имя, — воскликнула студентка-режиссёр. — Прямо завязка сюжета в духе Индианы Джонса или «Кода да Винчи».
— Не драматизируйте, — иронично продолжил Лонгин. — В метании копья я участвовать не буду — этим займётесь вы. А наша реконструкция не против христианства: у нас нет цели потворствовать неоязычеству.
— А к какому периоду относится программа нашего эксперимента? — спросил студент-историк. — В смысле, к какой Олимпиаде мы апеллируем?
— Мы не станем привязываться к конкретной Олимпиаде, — ответил Лонгин. — Сами состязания веками оставались неизменными. Их квинтэссенцией был пентатлон — ядро, собравшее в себе главные гимнастические дисциплины. За основу мы возьмём спартанскую модель, потому что там пентатлон практиковали как юноши, так и девушки. Вы сможете наблюдать друг за другом — лакедемоняне не считали это предосудительным.
Заметив общее смущение, Лонгин выдержал паузу, но объясняться не спешил — оставил интригу на потом.
— Наш эксперимент продлится всего один день. Завтра. Мы обоснуемся в Нимфее — древнем городе с театром, святилищем и каменными трибунами. Эти камни сами задают верную меру телу, возвращая нам взгляд древних эллинов. Мы лишь временно подготовим площадку — разумеется, с разрешения Нимфейской археологической экспедиции Эрмитажа, которая работает здесь больше века.
Участники переглянулись.
— Нимфей посвятили нимфам, которые позаботились о Дионисе. Он родился без матери. Его беременную мать Семелу убила из ревности Гера, и Зевс выносил его в собственном бедре.
Участники опять переглянулись. Удивлённо.
— Дважды в год в Нимфее проводились Дионисии и один раз в год — Карнеи, посвящённые Аполлону. Их отмечали в начале месяца Метагейтнион — это были главные торжества Боспора, потому что его заселяли выходцы из Милета, больше всего почитавшие Аполлона из всех олимпийских богов. И даже главный храм акрополя здесь был посвящён Аполлону.
Он показал на вершину горы Митридат.
— Зародились Карнеи в Спарте и проводились во всех дорийских городах: Аргосе, Делосе, Кирене, Косе, Сиракузах, Таренте, Тире. И что для нас главное — так это то, что в спартанских агонах участвовали как юноши, так и девушки.
Все ещё раз переглянулись.
— Но прежде, чем мы начнём, — добавил Лонгин, — одно условие. Каждое ваше представление — это не просто рассказ о себе, — добавил Лонгин. — После него один из вас должен сделать выбор. Назовите того, с кем вы хотите быть в одном фиасе7, или того, кого рядом видеть не желаете. Повторяться нельзя. Помните: фиас рождается из ваших личных предпочтений. Порой весьма неприятных.
Он оглядел всех.
— Интерес историка мне понятен, как и мотивация двух спортсменов, — продолжил Лонгин. — Но это лишь часть нашей группы. Поэтому давайте знакомиться. Предлагаю начать историку.
Студент-историк слегка пожал плечами, будто не был готов начинать первым, но быстро собрался и сказал:
— Меня зовут Алексей, я историк, занимаюсь греческими полисами Северного Причерноморья. Этот проект для меня — редкий шанс выйти наконец из текстов. Увидеть наяву то, о чём мы знаем лишь по источникам: тела, события, практики. Хочу реконструировать их до мелочей, чтобы понять эту систему изнутри.
— Выбор, — напомнил Лонгин.
Несколько человек отвели взгляд. Первым заговорил Платон:
— Я бы встал с ним в один фиас. — Он кивнул в сторону Алексея. — Он хотя бы понимает, что ищет.
Кто-то усмехнулся.
— Здесь как раз будут живые тела, через которые можно контачить с прошлым, — заметил студент-философ.
Студент-историк в ответ кивнул и согласился:
— Вот именно.
— Платон, философский факультет, — представился студент-философ. — Меня интересует вопрос меры: где заканчивается упражнение и начинается мысль, которую оно порождает.
— Тогда мой выбор очевиден, — сказала Ксения. — Я бы не хотела оказаться с тобой в одном фиасе.
Он посмотрел на неё с интересом и спросил без раздражения:
— Почему?
— Потому что ты будешь думать в тот момент, когда нужно действовать.
— Мне кажется, чаще всего за нас решает само тело, его соматика, — вмешалась студентка-медик. — Меня зовут Евгения. В «меде» я привыкла видеть тело лишь как объект страданий, который нужно лечить. Но мне безумно интересно, что с ним происходит в момент предельного испытания. Как обретается та самая гармония физического и мусического, о которой рассуждали Аристотель с Гиппократом.
— А я точно выбрал бы тебя, — сказал юноша крепкого телосложения.
— Почему?
— Потому что ты знаешь, где предел. Для меня это важно.
Он сказал это спокойно и с уважением.
— Михаил, из спортивного вуза. Самбист, если что. — Парень от стеснения мотнул головой и зачем-то размял кисти рук. — На ковре мне всё понятно: есть захват, есть бросок, есть свисток судьи и баллы на табло. А тут, как я погляжу, всё иначе. Борьба голышом, да ещё и в масле? Ладно, проверим, что это за аттракцион.
— А я футболистка, — сказала девушка, стоявшая рядом с ним. — Меня зовут Ксения. Я тоже учусь в спортивном вузе. Конечно, на древнегреческих Олимпиадах командных игр не знали, но ведь атлеты из одного гимнасия всё равно держались вместе. Хочу проверить, права я или нет?
Ксения говорила неожиданно серьёзно. Ребята переглянулись и выжидающе уставились на Лонгина. Тот одобрительно кивнул:
— Вы правы и не правы одновременно. В агоне побеждал всегда кто-то один. Его победой гордились все: гимнасиарх, педотриб, члены фиаса, граждане полиса, — но венок надевали только ему одному. Командных побед не было. Но это вовсе не значит, что у атлетов того времени не было своего профессионального сообщества.
Он сделал паузу и продолжил:
— Агонистические надписи, собранные Моретти и Эбертом, доказывают: атлеты кочевали по всей эллинской ойкумене. В этих эпитафиях и декретах перечисляются не только их победы, но и города: Немея, Истмия, Олимпия, Дельфы, а также Афины, Антиохия, Бактра, Хеммис, Ликсос. Лучшие атлеты были мобильны. Они принимали участие в разных агонах. Как и современные спортсмены.
Ксения кивнула.
— То есть они были своеобразными кочевниками?
— В каком-то смысле — да. И у них было своего рода объединение профессиональных спортсменов. Оно называлось так: «Священное избранное сообщество странствующих товарищей Геракла».
Студенты переглянулись.
— Это похоже на команду спортивного клуба, — сказала Ксения.
— Не совсем, — уточнил Лонгин. — Скорее, это было профессиональное товарищество. Геракл был их патроном неслучайно. Он — атлет, борец, герой. А ещё странник. Он обошёл весь мир, совершая подвиги по приказу Эврисфея. Так же и они — переходили из полиса в полис по всей ойкумене.
Сначала кто-то один, а потом и другие стали откупоривать бутылки с водой. То ли все разгорячились в разговоре, то ли солнце поднялось выше и стало припекать.