Боспорский агон

Снизу послышались звуки трактора и голоса дворников, принявшихся за работу, — город внизу просыпался.

Лонгин внимательно осмотрел всю группу.

— Можно сказать, что это уже был фиас. Это было сообщество тех, кто разделял единый образ жизни. Они могли выступать друг против друга, но вне арены оставались товарищами по атлетическому ремеслу. Они могли проигрывать друг другу на аренах — но дорогу, жильё и риски делили по-братски.

Ксения задумалась.

— Значит, соперничество не отменяло принадлежности к одному кругу?

— Наоборот, — ответил Лонгин. — Именно оно и позволяло выдерживать тяготы и лишения странствий и состязаний. Без фиаса агон мог легко превратиться в войну. А с фиасом он оставался состязанием равных.

Анахарсис, стоявший чуть поодаль, тихо добавил:

— Геракл побеждал один. Но подвиги делал для всех. И потому его все ценили.

Лонгин кивнул и сразу обратился к Ксении:

— Ксения, на агоне вы будете выступать в одиночном разряде, как говорят у вас в спорте. Но именно поражение — ваше собственное или кого-то из ребят — позволит проверить, останетесь ли вы приятелями после жесткого проигрыша. Если сможете — значит, фиас возник.

Следующий доброволец возвышался над группой на целую голову.

— Фёдор, будущий мостовик. — Он засунул руки в карманы, прищурившись на древнюю кладку. — Я считаю нагрузки и сопромат. Мне дико видеть сооружения, которые стоят тысячелетиями и на которых до сих пор можно устраивать шоу. Хочу на ощупь понять их алгоритм устойчивости.

— Степан, IT, — подал голос его сосед, не отрывая взгляда от экрана смартфона. — Я привык к симуляциям в «цифре». Ошибку в коде всегда можно откатить. А здесь вы построили нам виртуалку наяву, где кнопка «Ctrl+Z» не работает. Это же чистый хардкор, AR-среда без метаданных. Интересно пощупать этот баг.

Все засмеялись.

— Этот эксперимент тем и хорош, что здесь всё всерьёз, — продолжил айтишник. — Среда вроде бы и смоделированная, выдуманная, но баги назад уже не откатишь. В этом-то и кайф. Какая-то уникальная форма добавленной реальности, смешение настоящей жизни с «цифрой». Мне как раз не хватает таких метаданных.

— Тогда я вот что вам скажу, — вмешался молодой человек с большой шевелюрой и в очках. — Я бы не стал брать в фиас ни инженера, ни айтишника.

— Даже так? — усмехнулся Фёдор.

— Да. Потому что вы будете искать систему там, где её нет.

Он оглядел всех и продолжил:

— Меня зовут Герман, экономический факультет. — Молодой человек поправил очки. — Я привык мыслить категориями выгоды и эффективности. В этом проекте коммерческая отдача от участия равна нулю. Да и в древности шансы стать олимпиоником были столь же иллюзорными. По этой причине меня интересует чистая мотивация и способность удерживать цель.

Степан и Фёдор выслушали его внимательно, но ничего не сказали.

Шаг вперёд сделал сухой парень с идеальной, почти карикатурной военной осанкой.

— Александр, курсант, — отчеканил он, но тут же мягче продолжил: — Интересно посмотреть на спартанскую модель. Их армия в своё время выкашивала всё, что движется. Но мне важнее другое: как удержать железную дисциплину в строю, если над тобой не стоит майор и никто не отдаёт приказов? Чисто на авторитете соседа по фиасу? Хочу проверить.

— Георгий, журналистика и пиар, — представился юноша с экшн-камерой в руке. — Я привык фиксировать происходящее со стороны. А здесь, как я понимаю, мне придётся участвовать самому в таком невероятном событии. Я очень надеюсь на ваше согласие на съёмку.

— Единственное условие, — напомнил Лонгин, — никакой трансляции и никаких публикаций в реальном времени. Только после финала и общего отбора кадров, как мы договорились, когда вы подавали заявку.

— А меня можешь записывать прямо сейчас, — сказала студентка-режиссёр. — Таисья. Учусь режиссуре. Мне интересны сами мизансцены агонов. Роли расписаны до мелочей, но протагонист изначально неизвестен — он рождается в процессе борьбы. Потрясающая драматургия.

— Меня тоже записывай — я даже буду тебе позировать, хотя обычно позируют мне, — сказала девушка рядом. — Меня зовут Вероника. Я из института искусств. Скульптор, работаю с телом как с формой. Здесь мне важно понять, насколько пластика современного тела далека от канонов античного атлета.

— Кристина, филологический. — Блондинка поправила съезжающую от ветра прядь волос. — Мой пунктик — когнитивная лингвистика. Мне интересно, как слова цепляются за тело. Описать позу, перевести в текст чужую гримасу или жест в момент рывка… Короче, я здесь, чтобы поймать миг, когда язык пытается догнать соматику.

— Родика, юридический факультет, — представилась загорелая брюнетка с прямой осанкой. — Я бы хотела понять, как рождались правила, дожившие до современного спорта. Почему древний закон допускал жёсткое физическое воздействие, даже на грани увечий? И отчего мы с такой безрассудной лёгкостью готовы окунуться в брутальный мир состязаний прошлого?

— А меня зовут Кира, я учусь на психолога, — представилась девушка с рыжими волосами. — И мне интересна мотивация каждого участника агона: агонофета, гимнасиарха, педотриба, атлета, — а также весь их распорядок: от режима тренировок и питания до ритуалов отдыха и священнодействий.

— Следующий выбор, — сказал Лонгин.

Никто не заговорил. Пауза затянулась.

— Сложно? — спокойно спросил он.

— Нет, — ответил кто-то. — Просто…

Хрупкая на вид девушка, явно смущаясь, сказала:

— Анна, студентка консерватории, играю на арфе, но в музыкальной школе играла на фортепиано. И ещё я разрядница по лёгкой атлетике. Я знаю, что музыка в античности входила в обязательную программу гимнасиев. Поэтому я и решила, что нашему проекту не помешают аутентичные гимны. Я буду не только тренироваться вместе с вами, но ещё и играть для вас на малой арфе. Она очень похожа на древнегреческую лиру или кифару, я привезла её из Греции. Вот она!

Тут все оживились. Лонгин первым начал аплодировать, и его поддержали все остальные.

Когда овации стихли, участники просто смотрели друг на друга какое-то время, словно примеряясь к будущим соперникам.

— Я бы вас точно взял в команду, — тихо сказал Александр, кивнув Анне, — или, как тут говорят, в фиас.

— Почему? — спросил Михаил.

— Потому что она уже действует. Пока остальные только говорят.

Ксения начала лёгкую разминку, мгновенно приковав к себе взгляды. Она двигалась уверенно и красиво — с тем особым хладнокровием, которое выдаёт профессионала, привыкшего выступать на публике.

Александр задержал на ней взгляд чуть дольше остальных и едва заметно кивнул ей, как будто уже признал в ней соперника.

Герман наблюдал молча. Его интерес был иным — не азартным, а холодным, почти исследовательским.

В это время Анна осторожно достала из чехла маленькую арфу и сделала лёгкий наигрыш. Михаил повернулся на звук и улыбнулся ей.

— Значит, у нас будут ещё и мусические агоны, — сказал он.

Степан тоже покосился на неё, молча уткнувшись в экран: парень пытался распознать старинную мелодию через приложение.

Лонгин некоторое время молча смотрел на них.

— Вы уже начали, — сказал он. — Не договорившись об этом. Прекрасно.

Он сделал паузу и продолжил:

— Вы начали формировать фиас. И теперь самое время сказать о том, что он из себя представлял. Потому что вам предстоит его создать своим непосредственным участием.

— Простите, — тут же отозвался самбист Михаил. — Мой слух сразу резануло это слово. Просто ФИАС — это Международная федерация самбо. Извиняюсь, конечно, за свой французский, но это по первым буквам: Fédération Internationale Amateur de Sambo. Поэтому для меня слово «фиас» привычно в таком понимании.

Кто-то усмехнулся. Лонгин понимающе кивнул и сказал:

— Интересный пример. В современном мире мы вообще стремимся всё регламентировать, запатентовать и защитить. Дошло до того, что каждую дисциплину античного агона теперь опекает отдельная спортивная федерация. Хотя Международная федерация пентатлона развивает совсем не то, что называли пентатлоном в Элладе: в античном пентатлоне не было конкура, плавания, стрельбы из пистолета и фехтования. Общим остался только бег. Совпадение — один к пяти.

Лонгин отступил на шаг в сторону и продолжил:

— Древний фиас никто не регистрировал как организацию, он не искал официального признания и не писал уставов. Это было чистое проживание совместности. И то, что вы сейчас делаете, — это его начальная форма. Вы уже различаете, с кем готовы быть рядом. И с кем — нет.

Он оглядел собравшихся и произнёс, слегка замедлив речь:

— Мы разучились действовать сообща — без юридических бумаг. А фиас рождался там, где языку договора вообще не было места.

Улыбки разом исчезли. Лонгин говорил негромко, заставляя ловить каждое слово. Он вёл мысль дальше, уже не цепляясь за формулировки, а обнажая саму суть.

— Фиас — это глубинная общность, возникающая тогда, когда человеку мало быть просто гражданином полиса, исполняющим свой общественный долг. Ведь его внутренний мир гораздо шире рамок рода или ремесла.

— То есть это была форма самоорганизации? — спросил экономист Герман.

— Не совсем, — ответил Лонгин. — Самоорганизация предполагает цель. А цель у фиаса вторична. Первична необходимость совместного действия — служения культу.

Он сделал паузу и посмотрел на группу.

— В Пантикапее главным считался культ Аполлона Иетроса, Врачевателя. Его храм венчал вершину акрополя. А чуть ниже, у так называемого «первого кресла» — руины святилища, посвящённого уже сыну Аполлона — Асклепию, богу исцеления.

Лонгин указал рукой вперёд и направился к руинам.

— Второй храм — круглое здание, толос. Такая форма была характерна для святилищ Асклепия — начиная с Эпидавра, где, по преданию, он родился. Ещё с микенских времён там существовал культ Малеата — покровителя целительства, ему-то и посвящали круглые жертвенники.

Лонгин вышел в центр круглого фундамента.

— Первый классический толос построил Поликлет Младший — на основаниях древнего жертвенника, около семи метров в диаметре. Эллины считали, что толос выполняет ту же функцию, что и жертвенник — пространство вокруг алтаря. Поэтому и называли его θυμέλη8. В театрах это было возвышение, возле которого на праздниках Диониса пели и танцевали дифирамбы. Та же логика и здесь — поэтому рядом находился и храм Диониса. Точнее, Диониса и Афродиты.

Лонгин пошёл сам, и за ним двинулись все остальные, пробираясь к руинам храма. На ходу он продолжал:

— Вообще, аполлоническое и дионисийское были неразрывно связаны — это извечная дихотомия эллинского мира.

— То есть люди могли посещать оба храма, не боясь ревности жрецов? — спросила Таисья.

— Я бы даже сказал — обязаны были, — обернулся Лонгин. — Ведь вера во всех олимпийских богов была обязательной и единой.

— А в чём же тогда заключалась роль фиасов, посвящённых культам конкретных богов? — спросил Платон.

— В храм мог прийти любой, — Лонгин остановился у разрушенной кладки, — а фиасы объединяли конкретных людей. В Пантикапее — прежде всего тех, чья жизнь была связана с вечным риском: моряков, торговцев, наёмников, переселенцев. Людей, которые не могли рассчитывать на устойчивость своего положения в обществе. Фиас давал им не только равенство и понимание, но и возможность быть вместе, когда поодиночке трудно было справляться с переживаниями.

— Равенство? — тихо сказал Анахарсис. — Нет. Я бы так не сказал. Только временное забвение различий.

Лонгин согласно кивнул. Со стороны казалось, будто он соглашается с собственными мыслями — ведь его невидимого спутника никто больше не замечал. Дождавшись, пока ребята подтянутся ближе, он указал рукой в сторону Таманского полуострова:

— На том берегу пролива, в Фанагории, фиасы часто брали на себя ритуалы погребения. Люди собирались вместе не только ради общения или успеха. Им было важно, чтобы имя усопшего прозвучало над могилой как должно, оставшись в священной памяти общины. Фиас отвечал за конец жизни — и этим он отличался от полиса, который отвечал за ход жизни.

— Значит, фиас — это про смерть? — тихо спросила филолог Кристина.

— И про неё тоже, — кивнул Лонгин. — Но прежде всего — про метафизический предел. Про ту грань, где правила ещё действуют, но уже не гарантируют выхода за пределы того, что можно оговорить.

Поднявшись первым на смотровую площадку возле вершины горы, он показал рукой вглубь полуострова.

— В Херсонесе фиасы объединяли людей разного статуса: граждан, метеков, а иногда и рабов. Но это было не тем равенством, как мы его сейчас понимаем, а совсем другим. Это было временное снятие различий. Ради общего действия. Как только культовое действие заканчивалось — различия возвращались.

— А если кто-то нарушал эти правила? — спросила Кира.

— Тогда фиас либо распадался, либо продолжался, но уже без этого нарушителя, — ответил Лонгин. — Поймите, фиас не зовёт обратно к столу и не ставит обратно в строй. Он просто перестаёт учитывать и допускать.

Эта фраза прозвучала неожиданно жёстко.

— Правила, дисциплина, наблюдение, — продолжил он. — В фиасе всё это есть, но присутствует в изменённом виде. Здесь нет контракта. А есть клятва. Но не та, что произносится вслух, а та, что подтверждается действием: пришёл ли ты, когда тебе было неудобно; остался ли ты, когда стало неловко; продолжил ли ты, когда исчезла личная выгода или пропал интерес.

Он обвёл взглядом всех.

— Выйти из фиаса можно, — сказал он. — Но этот выход никогда не бывает нейтральным. Он всегда прерывает совместное действие: трапезу, ритуал, исихию — благоговейное молчание в молитве. После этого фиас продолжается, но уже без тебя.

Наступила пауза. Лонгин увлёк группу к противоположному краю смотровой площадки. Отсюда всё побережье с раскинувшимся внизу городом было видно как на ладони.

— Завтра мы не будем заключать договоров, — сказал он. — Мы не подписывали бумаг до сих пор и не станем делать этого впредь — в полном соответствии с законами древнего фиаса. Наша цель — увидеть, как ваши тела и эмоции отзовутся на вызов агона. Точно такого же, какой бушевал здесь две тысячи лет назад.

Ксения спокойно сказала:

— Главное — честное состязание. Без скидок на то, что среди нас есть девушки.

Александр усмехнулся:

— Скидок не будет.

Александр говорил без вызова, скорее с уважением, но в его тоне всё равно проскользнул привычный азарт соперника.

— И хорошо, — ответила она.

Алексей, наблюдавший за этой короткой пикировкой, тихо заметил:

— В античности это называли ισονομία — «равный порядок»9.

Ксения повернулась к нему.

— Тогда посмотрим, кто лучше понимает этот порядок.

Здесь вмешался Лонгин:

— Помните главное, прежде чем мы сделаем следующий шаг, — сказал он. — Агоны никогда не устраивались «по требованию» или просто «по желанию». Их ход подчинялся времени, которое не принадлежало людям, но заставляло их подчиняться беспрекословно.

Он поднял голову и показал на положение солнца.

— Главные олимпийские агоны начинались в первое полнолуние после летнего солнцестояния. Примерно в конце июля по нашему календарю. Это был первый день нового года — месяца Гекатомбион. Время начиналось заново, и тело должно было ему соответствовать агонально.

И все тут же уткнулись в смартфоны, начав гуглить фазы луны в этом августе.

— На Боспоре, — продолжил Лонгин, — агоны чаще всего посвящались Аполлону, по свидетельству Павсания. А значит, проводились с наступлением второго месяца года — Метагейтниона. В переводе на наш календарь Метагейтнион начнётся завтра. Пятнадцатого августа.

Эта дата прозвучала не как справка, а как призыв перейти временную границу.

— Именно поэтому наш проект сжат до предела, — добавил он. — Священное время нельзя имитировать или затянуть. В него можно только войти — в тот самый миг, когда оно наступает.

Он перевёл взгляд туда, где у горизонта лежало городище Нимфей.

— Мы обоснуемся в Нимфее, и выбор этот символичен, — сказал Лонгин. — Здесь шумели торжества с агонами в честь Диониса. Мы знаем это из надписи на архитраве:

«Теопрониф, сын Мегакла. Будучи агонофетом, посвятил этот вход Дионису…»

Он произнёс эти слова медленно, придавая им магическое звучание, словно это было заклинание.

— Агонофет — это не администратор, — продолжил он. — Это тот, кто отвечает за связь между богами, полисом и агоном. Уже в III веке до нашей эры здесь, в Нимфее, появилась эта надпись. Сегодня мы увидим её в Лапидарии. Она не содержит указаний на состязания, но в ней есть реальные имена.

Он внимательно посмотрел на медика Евгению, которая подкрашивала губы, и сказал:

— Такие списки делали не для красоты. Они вписывали человека в общую память.

— Если вы об этом, — сказала Евгения, показывая губную помаду, — то это бальзам от ветра и солнца, а не то, что вы подумали.

— Простите, это не упрёк. Ваша помада просто напомнила мне о сути древних списков, — улыбнулся Лонгин. — Но вернёмся к делу. Гимнасиархи были фигурами колоссального масштаба. В Пантикапее мы знаем, например, некоего Севфа — пожизненного гимнасиарха. Это не чиновник. Это человек, чьё тело и поступки были признаны достойными восхищения.

— Победитель агонов? — спросил историк Алексей.

— Скорее всего, — кивнул Лонгин. — Либо победитель, либо тот, кто воспитал несколько победителей, и ему доверили руководить пожизненно гимнасионом, в который он приглашал педотрибов по своему усмотрению.

В этот момент Анна коснулась струн. Послышалось несколько arpeggio, будто предварявших мелодию10. Они прозвучали от разных ступеней лидийского лада. Звучание этого лада сложилось в Лидии, где были полисы Троя, Смирна, Милет. И как раз выходцы из Милета стали первыми колонизаторами Боспора Киммерийского. Анна будто оживила память о первых переселенцах.

Михаил подошёл ближе.

— Это чтобы мы лучше воспринимали? — спросил он.

Она улыбнулась.

— Скорее чтобы настроились. Ceci est une ouverture11.

— Тогда это полезнее любой разминки.

Степан слушал чуть поодаль. Он попытался было заговорить о древнегреческой музыке, но так и не нашёл, что сказать.

С этого момента античность явственно начала проникать в настоящее.

— Не думайте, будто всё это происходило только где-то «там», на Пелопоннесе, — сказал Лонгин. — И что сюда заглядывали лишь заезжие знаменитости, заморские олимпионики.

Он сделал жест рукой, будто очерчивая горизонт.

— Здесь было немало своих олимпиоников.

Слова прозвучали просто, но Лонгин подкрепил их жестом, указав обеими руками вниз — на землю, хранившую пласты древней истории.

— Миниатюрная панафинейская амфора IV века до нашей эры, найденная здесь — на горе Митридат, изображает бегуна с посохом, увенчанного головной повязкой. А призовой сосуд с мыса Ак-Бурун, найденный в захоронении знатного боспорского воина, и вовсе принадлежал триумфатору Панафиней12. Так что, говоря об агонах, мы не играем в прошлое. Мы стоим на земле, уроженцы которой не раз удостаивались высших почестей после блистательных побед в Афинах. Были среди граждан Пантикапея олимпионики и даже периодоники13, — заключил Лонгин.

— Ты говоришь так, будто их допуск был милостью со стороны афинян, — сказал Анахарсис.

Лонгин оглянулся. Убедившись, что для студентов Анахарсис остаётся невидимым, он осторожно ответил:

— Именно так, ведь эллины не допускали чужеродцев.

— Не допускали, — сказал Анахарсис. — Чужой для них — риск. Но запомни: риск выгоднее запрета.

Лонгин отступил в сторону, будто проверяя заметки в телефоне, и ответил почти беззвучно:

— Но олимпийские агоны закрывали от чужаков, пусть даже эллины и восхищались силой египтян, персов или фракийцев. Получается, первыми допустили именно вас — скифов. Сначала здесь — на Боспорских агонах, а потом разрешили участвовать в Панафинеях.

Анахарсис улыбнулся.

— Нас допустили не потому, что мы стали своими. А потому, что мы изменили порядок.

— Создали прецедент, — сказал Лонгин.

— Нарушение, — поправил Анахарсис. — Прецедент — это имя, которое только потом дают нарушению.

— Выходит, здесь родились первые международные состязания — задолго до того, как появилось само это слово, — заметил Лонгин.

— Они просто расширили круг участников, — уточнил Анахарсис.

Лонгин огляделся и, понимая, что говорит не для всех, словно сам себе, тихо ответил:

— Но это в корне изменило природу агонов. Они перестали быть герметичными, закрытыми для чужаков. Эллины предвосхитили глобальный характер спорта, его открытость всему миру.

— И ради чего? — спросил Анахарсис. — В нём больше нет традиционных игр скифов, да и других народов. А мы принимали участие не только в олимпийских агонах эллинов, но и продолжали устраивать свои состязания, которыми восхищался Геродот.

— А мы и вовсе вытравили из спорта любые черты народных традиций, — ответил Лонгин. — Фиасы тоже убрали. Да и наши олимпийские игры теперь никому не посвящены.

— Выходит, вы хуже варваров, раз поклоняетесь не богам и не духам, а сами себе и своим атлетам, — заключил Анахарсис.

Лонгин посмотрел в сторону студентов, и сказал уже им:

— Нам придётся попробовать изменить наши взгляды, — сказал он. — Хотя бы только здесь и только сейчас. Потому что внутри фиаса мы должны проникнуться добродетелью и философией эллинов, погрузившись в их обряды изначальных олимпийских агонов.

Он обвёл группу взглядом.

— Завтра вы будете состязаться. Но сегодня уже стало видно, что вы готовы.

— Тогда скажи: ты введёшь их в агон — или в образ той жизни? — спросил Анахарсис.

Глава 2. Этика и нагота

Группа растянулась по всей Большой Митридатской лестнице: кто-то шёл быстрее, кто-то замедлялся. И все делали фото. Туристов всё ещё не было, так что вся лестница была в их распоряжении, став дромосом между мирами — античным и современным.

С каждым шагом по Митридатской лестнице становилось ясно: её длина имеет значение. Этот затяжной спуск был необходим — чтобы хватило времени обдумать всё, что приходит в голову по дороге из античного Пантикапея в современную Керчь.

Герман шёл чуть позади Ксении — не рядом, а на расстоянии в полшага, как будто не решался быть ближе. Степан тоже то догонял их, то отставал: парень явно стремился примкнуть к разговору, но сдерживался, чтобы не казаться навязчивым. Михаил держался ближе к Анне и всячески старался быть у неё на виду.

— Здесь античность не в самом низу, как это обычно бывает после раскопок, а выше, чем город, — подметил Лонгин. — Словно древние греки переместились вместе с руинами ближе к своим олимпийским богам. Кстати, само понятие «Олимп» означало предел обыденной жизни, где заканчивалось всё земное. Именно здесь рождается сакральный смысл руин Пантикапея. Ведь современный город не просто сполз по склону вниз, а уступил место на самом верху античным святилищам и жилищам под покровительством богини очага Гестии. Так акрополь превратился в настоящий Олимп, навсегда очищенный от обыденности, за пределами человеческого времени. Как в мифе о самой Гестии, которую вместе с сёстрами Афиной и Артемидой проглотил их отец Хронос — титан, управляющий временем.

— Сильно сказали, прямо как тизер ужастика! — сказал Михаил.

— А что на самом деле случилось с людьми? — спросил Георгий. — Почему они бросили древнее имя города? Забыли даже реку Пантикапу, давшую название полису. Сейчас её зовут то Приморской, то Мелек-Чесме — язык сломаешь.