Боспорский агон

— Однозначного ответа нет. Видимо, волю богов сменила воля людей, — ответил Лонгин. — Вспомните другой миф, тоже о Гестии: Прометей похитил у неё священный огонь и отдал смертным. Получив этот дар, люди уподобились олимпийцам, а со временем и вовсе забыли их, посчитав себя равными богам.

Обернувшись к вершине, Лонгин внезапно начал декламировать стихотворение «Ионическое» греческого поэта Константиноса Кавафиса:

«Зачем их статуи разбили мы, зачем их выгнали из храмов мы, ведь боги — нет, не умерли от этого. Земля Ионии, ты ими всё любима, их души о тебе не позабыли. Когда тебя целует утро августа, их жизнью пламенеет воздух твой, а иногда и тело юное, небесное, неясное, поспешно пролетает поверх вершин холмов твоих волнистых»14.

— Вот и живут теперь древние пантикапейцы в собственных мифах, — подхватил тему Алексей. — Став, подобно богам, невидимыми обитателями горы Митридат — подобия Олимпа.

— Ну почему же подобия? — возразил Лонгин. — Это вполне себе Олимп. Тем более что Олимпов было много. Только в восточном Средиземноморье насчитывался добрый десяток вершин с таким именем. Свои Олимпы были в Аркадии, на Кипре, Лесбосе, в Малой Азии и Леванте. Геродот упоминал Мидийский Олимп — тот, что высится над нынешней Бурсой. В Анталии есть Ликийский Олимп. Так что и эта керченская гора… вполне может считаться Олимпом. Тем более что следов Митры здесь не нашли, а все здешние алтари посвящались богам Олимпа.

— Да здравствует новый Олимп Пантикапея! — воскликнул Платон и протянул руки к небу.

Все вдруг начали аплодировать и вслед за философом протянули руки к небу.

— Ἄξιος! — крикнул он же, и все его поддержали хором15.

Когда восторг стих, Таисья спросила:

— А мы до какой степени завтра будем перевоплощаться в древних пантикапейцев — в смысле отсутствия одежды на агоне?

Вопрос прозвучал слишком конкретно, разом задев каждого за живое. Кто-то нервно рассмеялся — так смеются люди, пытающиеся обнаружить границы допустимого через шутку.

Ксения заметила, что Степан смотрит не на Лонгина, а на реакцию девушек, и отвела взгляд.

— Гимнасий, — ответил Алексей. — Происходит от γυμνός — «обнажённый»16.

— Спасибо, — отозвалась Родика. — Важное разъяснение. Надеюсь, завтра ты подкрепишь его личным, так сказать, историческим примером. На себе самом.

Тут все засмеялись над её удачным приколом.

— В раздевалке мы тоже без формы, — вступилась Ксения. — И это часть тренировочного процесса. Правда, не публичного.

— Не утрируйте, — вмешался Лонгин. — Девушки будут в коротких хитонах с открытой грудью, а юноши смогут надеть перизомы между тренировками и соревнованиями17. Это было оговорено в приглашении на эксперимент.

Платон посмотрел вниз через каменные перила — туда, где лестница терялась в перспективе:

— Одежда — это граница. Когда её нет, границу начинает устанавливать взгляд. И тогда вопрос не в теле. А в том, кто смотрит и на кого.

— Стеснение — это чистая физиология, — сказала Евгения. — Оно запускает стресс, стресс снижает тонус, а в итоге из-за сбоя в самочувствии полностью ломается и модель поведения.

— Правильно, — поддержал Платон. — Этика начинается не с правил, а с реакции на поведение — своё или других.

— То есть мы просчитываем отклик на обнажение, которого ещё нет, и заранее моделируем реакцию на ожидаемый эффект, — заметил Герман.

— Именно, — кивнув, ответила Евгения.

— В античности тело сначала видели, а уже потом обсуждали. Мы же сейчас всё делаем наоборот — обсуждаем то, чего ещё не видели, — заключила скульптор Вероника.

— Вот-вот, я ещё никого не вижу голым, но уже начинаю стесняться — особенно оттого, что теперь уже точно увижу всех голыми, — покраснев, призналась Анна.

Она виновато улыбнулась, как будто хотела спрятать слова обратно. Михаил, стоявший рядом, чуть сдвинулся ближе — не демонстративно, а так, как делают, когда в тесной очереди кого-то пытаются прикрыть от чужих взглядов.

— Нормально, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты не одна так думаешь.

Анна кивнула ему благодарно — так, что это увидели только двое. И именно это «только двое» почему-то резануло Никиту: он не смотрел на них прямо, но заметил и запомнил, как запоминают чужую удачу.

Он хотел добавить что-то ещё, но поймал себя на том, что не знает, как разговаривать с человеком, который слышит античную музыку, а вокруг него уже обсуждают масло и наготу.

Чуть дальше стоял Герман, он посмотрел на них — быстро, без улыбки — и тут же отвёл глаза, будто нечаянно заглянул в чужую переписку.

Разговор оборвался. Это внезапное откровение повисло в воздухе тревожным вызовом, по-настоящему задевшим каждого.

В этот момент Лонгин опять ушёл в себя — Анахарсис спросил его:

— Ты боишься наготы — или взгляда?

— Мы привыкли считать наготу интимной, — ответил Лонгин. — А древние греки — публичной.

— В гимнасии я боялся не своего тела, — сказал Анахарсис. — Я боялся чужого взгляда. Когда тело открыто, ложь становится невозможной. Силу нельзя притворить слабостью. Изъян нельзя прикрыть словами.

— Всё так. Нагота — это уязвимость, которая пугает, оттого мы её избегаем и даже порицаем, — ответил Лонгин.

Анахарсис усмехнулся.

— Уязвимость всегда видна. Но когда тело постоянно прячут в одежде, то со временем начинают его бояться — бояться не только показать своё, но и увидеть чужое.

Лонгин с удивлением посмотрел на обогнавших его студентов — они на мгновение показались ему обнажёнными.

— Они начинают стесняться друг друга ещё до того, как решились обнажиться, — сказал он.

— Агон начинается раньше движения, — ответил ему Анахарсис. — Сначала — речь. Потом — тело.

Лонгин спешно догнал группу. Сейчас уже не только ему, но и студентам стало казаться, что все они облачены в гиматии поверх хитонов на голое тело. Мысль о наготе перестала быть абстрактной — она стала личной для каждого.

Кто-то невольно поправил ворот футболки, кто-то — ремешок часов. Ксения дотронулась пальцами до предплечья — будто проверяя, не выступила ли на коже «лишняя реакция». Герман заметил это движение и отвёл взгляд, как от чего-то интимного, случайно увиденного.

Все разгорячились — уже неясно, от разговора или от взошедшего солнца. К тому же внизу, у подножия горы, куда они спустились, ветер уже не обдувал так, как на лестнице.

Тем приятнее было всем оказаться в прохладе Керченского музея древностей, где была экспозиция «Боспорские агоны». Посредине стоял Горгиппийский каталог, а по обе стороны от него — Херсонесский каталог и стелы с именами фиасов Пантикапея и Феодосии.

Но все сразу обратили внимание на реалистичные манекены атлетов — мужчин и женщин. Их нагота была музейной — нейтральной, без запаха, без волнения. Никаких чувств они не вызывали, как манекены в магазинах одежды. Музейный минимализм казался оправданным: пластик не должен вызывать эстетического восторга — это ведь не статуи Мирона, Лисиппа или Фидия. Это просто тела без жизни. Их задача — лишь демонстрировать одежду и амуницию атлетов.

Перед манекенами был металлический слиток с надписью «талант», который можно было поднять. Ирония этого интерактива заключалась в том, что талант весил 28 килограммов. Его можно было поднять — но не унести. Столько стоили занятия мусическими искусствами. Это сейчас мы называем талантом метафизические способности к искусствам, а тогда это была мера затрат на обретение навыков. Правда, и тогда их можно было не обретать, а просто зарыть талант в землю, чтобы сберечь богатства, а заодно и скрыть от глаз посторонних.

Михаил попробовал поднять над головой, но у него не получилось, что вызвало смех. В своё оправдание он сказал:

— Его не за что ухватить.

Остальные испытывать силу не решились. Сказалась ленивая музейная прохлада, расслабившая ребят после зноя.

Ксения потёрла плечи: из-за резкого перепада температур по коже бежали мурашки — прямо над ней гудел кондиционер.

— Тебе холодно? — спросил Герман и, не дожидаясь ответа, протянул ей свою ветровку. — Накинь. Потом отдашь.

— Спасибо, — ответила она с лёгким удивлением.

Её поразила не сама передача ветровки, а то, что посторонний человек вообще способен замечать чужие телесные реакции.

Степан, стоявший рядом, хотел сказать что-то шутливое, но так и не сказал. Вместо этого он резко отошёл в сторону.

Лонгин прошёл в следующий зал — к застеклённому кипарисовому саркофагу с останками атлета — и негромко сказал:

— Археологи определили, что это атлет, по двум признакам. Он похоронен со стригилем и чашей, украшенной окаменевшей виноградной лозой. К тому же он не дожил до старости, умерев лет в сорок пять — пятьдесят. На костях остались характерные следы: проблемы с позвоночником и суставами от избыточных нагрузок, а ещё признаки подагры — болезни тех, кто потребляет слишком много мяса. Значит, покойный был богат и истязал себя тренировками. Типичный атлет.

Затем, разглядывая копии фресок из анапского «склепа Геракла»18 над саркофагом, Лонгин продолжил:

— Именно с Гераклом связано начало Олимпийских игр. Он учредил эти состязания и установил приз — венок из дикой оливы. Один стадий равен длине 600 его стоп. Геракл окончил борьбу с самим Зевсом вничью и после этого основал в Олимпии храм в его честь. По играм возле этого храма стали вести летоисчисление. Так Олимпиады стали тождественны времени.

— Но со временем тела дряхлеют, — заметила скульптор Вероника.

— Это так, — согласился Лонгин. — Но эллины всегда стремились к целостному телу — не просто сильному, а благопристойному. Они выделялись трепетным отношением к человеку, основанным на эстетике красоты. Даже мёртвым старались придать благолепный вид. А живую плоть подвергали пластике, буквально лепили её. Именно поэтому эллины заложили фундамент анатомии, медицины и гимнастики — прообраза современного спорта.

— Тело должно быть хорошим, каким эллины его изображали даже в момент боли, — уточнила Вероника. — Оно должно быть пригодным для хорошей жизни, а значит, должно быть хорошим, безо всяких изъянов. Вспомните их статуи — атлетов, богов и героев, — в них нет никакого уродства, даже лишённые голов и конечностей, они выглядят великолепно.

— Всё верно, для идеального тела у них существовало понятие ἀρετή, — подхватил Платон. — В эллинской философии оно означало высшую доблесть и совершенство19.

— Любые увечья эллины считали дурным знаком и называли их στίγμα, — заметила Евгения20. В медицину это понятие вошло как синоним отклонения от нормы. Стигмой врачи называют проявление болезни, отчётливый симптом патологии.

— А как же они подвергали себя риску увечий в борьбе и в бою? — спросила Родика.

— Риск был, — возразил Алексей. — Но стигматизировались не увечья, а слабость.

— Или дурные поступки, — добавил Лонгин. — Выжженные и татуированные знаки на теле эллины тоже называли стигмой, потому что таким образом они метили рабов и преступников. Свободные граждане полисов избегали любых отметин на коже и стремились сохранять тело без отметин — как символ чистых помыслов и явного покровительства богов. Поэтому эллины старались сразу избавляться от любых изъянов на коже: бородавок, последствий угревой сыпи, шрамов, пигментных и родимых пятен. Получается, стигма — это обратная сторона харизмы21, божественного дара. А стигматизация — необратимое разрушение предначертанного благолепия.

— Я никогда не слышала сразу столько всего интересного о теле, — сказала режиссёр Таисья. — Это взрыв мозга какой-то. В хорошем смысле.

Таисья произнесла это с двусмысленной интонацией: оставалось лишь гадать, восторгается она или откровенно провоцирует.

Георгий поднял камеру чуть выше, на секунду задержал её на Таисье, а потом спохватился и опустил объектив, будто вспомнил про правила, которые сам же обещал соблюдать.

Таисья заметила это движение и повернулась, пристально посмотрев на оператора.

— Я вижу не сцену, — сказала она. — Я вижу, кто сейчас себя контролирует. А кто уже нет.

И это «кто уже нет» прозвучало так, будто она заранее знает, кого именно имеет в виду. Сказала — и улыбнулась так, что Георгий смутился.

— Животная похоть тоже стигматизировалась, — продолжил Лонгин. — Эллины считали эрекцию дикостью, свойственной лишь зверям. Когда пёс возбуждён, это слишком очевидно. Подобная демонстрация изнанки тела казалась грекам верхом уродства — непристойным обнажением, которое они называли ἀνάσυρμα22.

— А как же они избегали оголений в борьбе? — спросил Михаил. — Там же невозможно постоянно прикрываться.

— Во время гимнастических упражнений, чтобы скрыть непроизвольные обнажения, мужчины надевали «собачий поводок» — κυνοδέσμη23. Изображение кинодесмы можно увидеть на амфорах, статуях и анаглифах.

Он показал на витрине и продолжил:

— Но здесь крылся парадокс: эрекция у живого человека вызывала брезгливость, тогда как фаллические изваяния были настолько желанными, что породили целый культ, посвящённый богу плодородия Приапу. Это были талисманы на удачу, их воплощали в ювелирных украшениях, домашней утвари и росписях жилых комнат. А на ежегодных Дионисиях даже устраивали фаллофории — шествия с фаллосами под песни фалликоны, соответствующего содержания.

— А мальчикам тоже их приготовили? — спросила Ксения.

Степан хохотнул слишком громко — будто надеялся шумом заглушить подступившую неловкость.

— Ну всё, — сказал он. — Завтра точно станет ясно, кто тут реально «готов к античности», а кто — потенциальный пациент психдиспансера.

Ксения повернулась к нему и хотела ответить колко — но рядом оказался Герман, и она вдруг сказала мягче, чем собиралась:

— Ты просто нервничаешь. Это нормально.

Степан кивнул, но посмотрел не на неё, а куда-то в сторону — как человек, который услышал «нормально» там, где ему хотелось услышать, что это совсем не «нормально».

— Если будет совсем некомфортно, то можно использовать перизомы, — сказал Лонгин. — Набедренные повязки.

— А девочкам что? — спросила Кира. — Мы будем без нижнего белья?

— У вас будут короткие хитоны и те же перизомы, если понадобятся, — ответил Алексей.

— Кстати, к женскому телу эллины относились столь же двояко, — заметил Лонгин. — Участницы Герей облачались в короткие, до колен, хитоны, но свято оберегали от чужих глаз лоно. На античных статуях вы никогда не увидите анатомических подробностей. Было всего одно исключение — богиня непристойности Баубо, которую изображали с широко раздвинутыми ногами. Её культ связан с Деметрой и Элевсинскими мистериями. Подобные статуэтки служили обычными талисманами на удачу.

— Я видела подобный барельеф, — вспомнила Анна. — На воротах Порта Тоза в Милане. Там высечена женщина, бреющая между ног.

— Да, римляне унаследовали этот культ, — кивнул Лонгин. — Но на миланских воротах перед нами уже не просто талисман, а апотропей — мощный оберег от сглаза.

— Такими же апотропеями были высунутые языки. Медуза Горгона с высунутым языком изображалась на щитах воинов. Её лик породил целую традицию в украшении оружия и домашней утвари — Горгонейон. Высунутый язык у эллинов символически приравнивался к оголению фаллоса, а потому считался злейшим оскорблением. Когда тиран Никокреон пытал философа Анаксарха, сопровождавшего Александра Македонского, тот откусил себе язык, чтобы не проговориться, и выплюнул ему в лицо. Его изрубили на куски и оставили непогребённым за такое ужасное оскорбление.

Все саркастично переглянулись с нарочито сомкнутыми губами.

Лонгин вернулся к началу экспозиции и пригласил всех подойти. Он встал возле бюста и портрета Анахарсиса, словно наблюдавшего за тем, как студенты изумляются порядкам Древней Греции. Казалось, что и профессор мысленно возвращается к своему первому визиту в Афины. Под фреской скифского мудреца чернела вязь:

«Анахарсис. XVII век. Гурий Никитин. Копия».

— Это копия первого портрета Анахарсиса, — сказал Лонгин, — сына третьего скифского царя Гнура и знаменитого путешественника по древнегреческой ойкумене. О нём оставили отзывы свыше семидесяти античных авторов. Со слов Эфора, он изобрёл гончарный круг, двузубый якорь и кузнечные меха. Также он слыл искусным врачевателем, исцелявшим при помощи трав. А мудрейшим его считали, поражаясь яркости мыслей и точности образов в его высказываниях. С ними я вас непременно ознакомлю.

Эти слова вызвали сильное оживление: все удивились услышанному и тут же принялись гуглить его биографию. И только Михаил решил спросить Лонгина:

— А почему его портрет разместили здесь?

— Потому что его беседа с правителем Афин Солоном, — продолжил Лонгин, — стала важнейшим источником знаний о гимнастических практиках и олимпийских агонах. Правда, изложил её почти семь веков спустя Лукиан Самосатский. А записать его высказывания по горячим следам не могли: к моменту приезда скифа письменность в Древней Греции едва зарождалась. Даже поэмы Гомера тогда можно было услышать только в декламациях рапсодов.

Кристина тихо произнесла:

— То есть он жил «во времена оны» — задолго до Христа. Но как тогда понимать, что его портрет оказался в православном храме?

— Всё верно. Его портрет был в галерее античных философов и поэтов на лестнице, ведущей в храм. На левой стороне были Анахарсис, Аристотель, Ермий, Иродион, Плутарх. На правой стороне — Гомер, Орфей, Платон, Птолемей, Солон. Галерея была в притворе Преображенского собора Новоспасского ставропигиального монастыря в Москве. Но после реставрации фрески сняли ради сохранности и передали в музеи. Для Керчи же изготовили копию. Ведь Анахарсис — ровесник Пантикапея, живой символ встречи эллинов и скифов, Запада и Востока. А в наши дни — Европы и России.

Он сделал паузу.

— Историк Иван Снегирёв так цитирует митрополита Филарета, благословившего эту галерею:

«Таким изображением отцы наши хотели выразить, что никогда языческая мудрость не восходила выше низших ступеней христианского храма».

Курсант Александр задумчиво сказал:

— То есть их допустили… но не выше притвора?

— Именно, — ответил Лонгин. — Они стояли на пороге. Предощущали истину, но не осознали её в полной мере, по мнению иерархов церкви.

— Значит, портрет Анахарсиса — чистая фантазия спустя две с половиной тысячи лет? — спросил Алексей.

— Нет, — возразил Лонгин. — Гурий Никитин, как я уже вам сказал, написал портреты многих философов, обратившись к реалистичным изображениям их бюстов. По аналогии он представил лица тех, о ком твердили хроники. Мастер, ваявший этот бюст, пошёл тем же путём, но в обратную сторону: сопоставил фрески с античной пластикой. А затем, сверив черты с обликом скифских царей, воссозданным по найденным черепам, вылепил этот портрет.

Лонгин увлёк группу вглубь следующего зала. Там, у дальней стены, под стеклянным куполом, в лучах тёплой подсветки покоился небольшой предмет.

— Это не просто сосуд, — продолжил Лонгин. — Это ритон. Из него совершали возлияния в канун важных событий. Перед договором. Перед жертвой. Перед состязанием. Причём ритуал этот объединял и эллинов, и скифов. Изменившись, он дожил до наших дней. В христианской традиции такие бескровные жертвы стали либациями — ритуальными возлияниями24. Это вообще один из древнейших обрядов на земле: он зародился ещё у шумеров и египтян, а сегодня сохраняется в практиках буддизма, индуизма и других мировых религий.

Свет вокруг ритона сверкал густым, тёплым золотом — словно металл впитал в себя цвет выжженной степной травы. Ребристый корпус ритона переходил в голову барана — с изогнутыми рогами, напряжённым лбом и внимательными глазами.

Платон тихо заметил:

— То есть агон начинался не с движения, а с дара.

— Именно, — кивнул Лонгин. — С признания предела. Победа не принадлежала человеку, она возникала с позволения богов преодолеть — сначала привычное, а затем — возможное.

Анна задержалась у витрины дольше остальных. Золото не казалось ей роскошью. Скорее — драгоценным молчанием.

— Il silenzio è d’oro, — сказала Анна. — Молчание — золото.

Михаил стоял рядом. Ему не было дела до древнего золота, музейных датировок или таинств возлияния, но внезапно стало важно: почему Анна держится в стороне от остальных?

— Красивый, — сказал он осторожно, подойдя к ней. — Но какой-то… тяжёлый на вид.

Анна не повернулась сразу. Только чуть кивнула:

— Да. Он не про «легко и красиво». Он про то, «как надо».

Михаил хотел спросить, что именно «надо», но в этот момент она сама произнесла:

— Он как будто ждёт. Наших верных поступков.

Она впервые повернулась к Михаилу полностью — не как к коллеге по эксперименту, а как к человеку, который её услышал. И Михаил, сам не понимая почему, перестал улыбаться — это была редкая секунда, когда он не «держал лицо».

Рядом с ритоном покоился жертвенный стол. Время оставило на нём свои отметины, но в них угадывался не хаос, а строгий порядок, выверенный, точно геометрия Евклида. Лонгин встал рядом с ним и произнёс:

— Перед вами не алтарь. Это τραπέζα, жертвенный стол. На нём не уничтожают — предлагают. Алтарь — βωμός — там, где огонь. Там материя проходит границу. Здесь же — точка встречи25.

Он медленно провёл рукой в воздухе над столом.

— Эллины не мыслили это подношение как потерю — то была лишь ошибка поздних интерпретаторов. В жертве они видели установление соразмерности между человеком и миропорядком. Любое действие — от большой войны до утренней тренировки в палестре — брало начало с этого жеста. Даже перед упражнениями, как пишет Платон, совершались возлияния. Простые, почти незаметные.

Он делает паузу.

— Не всегда требовался жрец. Возлияние — σπονδή — мог совершить любой26. Вода, вино, молоко. Это был не спектакль, а установление ритма. Синхронизация с космосом.

Лонгин указывает на воображаемые предметы:

— Плоды. Первые дары урожая — ἀπαρχαί27. Хлеб, сыр, молоко. То, что питает человека, возвращает его к первоматерии, по Аристотелю.

Он смотрит на студентов.

— Заметьте: здесь нет посыла «отдать лучшее богам». Перед нами смиренное признание того, что ничто в этом мире не принадлежит нам окончательно.

Девушки инстинктивно прижали к себе сумки, будто защищаясь от услышанного.

— Уже у Гомера мы видим описание этого ритуала. И он почти не меняется столетиями. Потому что это не традиция — это структура мышления.

— Но почему у древних греков были так распространены бескровные жертвы? — спросил Платон. — Тогда как у всех остальных были заклания животных.

— Они попросту созвучны будням, — ответил Лонгин. — Кровь — это всегда предел, потрясение. А хлеб и вино — сама ткань жизни. Эллины несли к алтарю не исключительное, а норму, привычный уклад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Αγκύλη (др.-греч. анки́ли) — изгиб, крючок, петля на копье.

2

Ακοντισμός (др.-греч. аконтисмо́с) — метание дротика, метание копья.