Баба - Яга: Древнее зло

Глава 1

Баба-Яга: Древнее зло.

Часть 1. Пропажи.

Глава 1. Первый пропавший.

1755 год. Есть деревня, которая расположена вдоль реки и окружена лесом из берёз.

Детей в деревне было много — от новорождённых до почти взрослых.

Как‑то раз жарким летним днём девочка по имени Алёна пошла в лес за грибами и ягодами. Она не в первый раз ходила в лес и хорошо знала тропинки: у неё были свои места, где можно было набрать целую корзину грибов и ягод.

— Вань, я пойду схожу в лес за грибами и ягодами! Хорошо? — спросила Алёна у своего старшего брата Ивана.

Иван рубил дрова за своим домом. Он был единственным мужчиной в семье — отца не было. Мать не рассказывала, что с ним произошло. Ваня ничего не ответил.

— Хорошо? — спросила ещё раз Алёна, уже почти на ухо Ивану.

Стук — колун ударил по полену, и оно раскололось надвое. Вытирая пот со лба, Иван повернулся к сестре.

— А матушке кто помогать будет, м-м? — спросил Иван у Алёны.

— Мама сказала, что и сама справится со всеми работами. Она велела мне предупредить тебя, что я ухожу в лес, — ответила Алёна.

Ваня стоял, смотрел на неё и слушал. Он только хотел что‑то сказать, как Алёна развернулась и побежала.

Ваня улыбнулся, повернулся, взял ещё один пень и разрубил его пополам. он был спокоен, ведь в этом лесу поблизости не было диких зверей, и ничего страшного случиться не могло

Алёна вприпрыжку с плетёной корзиной побежала в лес. Идёт между березняком молча, слушает, как щебечут птицы, и думает о своём. Она не заметила, как быстро и далеко вглубь ушла в лес и как стало тихо вокруг.

Она остановилась и поняла, что зашла слишком далеко. Алёна обернулась вокруг себя и осознала, что находится в совершенно незнакомом ей месте. Но, поскольку она не раз ходила в лес, она знала, как правильно возвращаться назад. Она развернулась и пошла обратно, проходя между берёзами.

Однако берёзы уже были не те: они росли не ровно вверх, а были кривыми. Какая‑то расстилалась вдоль земли, потом устремлялась вверх; другая как будто её разорвали пополам прямо из земли.

Солнце скрылось за серыми облаками. Алёна поняла, что заблудилась в лесу. Паника и ужас охватили её. Дрожь пробежала по её молодому телу. Серость окутала лес. Её дыхание участилось — она не знала, что делать. Кричать ей не хотелось: она думала, что, если будет кричать, её услышит кто‑то страшный — волк или медведь. Её широкие голубые глаза наполнились слезами. Целая корзина с грибами упала у её ног, и Алёна в панике побежала вперёд — уже просто от отчаяния и в надежде на то, что выбежит в свою деревню. Корзина, которая упала, была полна гнилых и червивых грибов.

В это время в деревне самая старая жительница сидела на улице на лавочке возле дома. Она почувствовала что‑то: страх и тревога резко охватили её.

Бабушка повернулась к лесу. Лес находился в пяти домах от неё. Она смотрела туда — и, казалось, кроме неё, на улице никого не было. Сильный холодный ветер дошёл до неё, пронзив холодом до мурашек. Ветер принёс с собой страх, ужас леса. Что‑то страшное появилось там — подсказывало её чутье. Она сильно перепугалась, быстро взяла свою трость и встала со скамейки. Перекрестившись и глядя в сторону леса, прошептала молитву, плюнула и поспешно пошла в дом.

Иван, который жил через дорогу, увидел всё, что сделала бабушка. Он стоял за забором, держась за него обеими руками. Иван повернул голову в сторону леса — именно туда ушла его младшая сестра Алёна. Он заметил, что её слишком долго нет.

Алёна всё бежала. С её головы слетел красный платок, обнажив длинную косу, которая начала путаться в сухих ветках берёз. Её сердце билось так сильно, что стук отдавался в ушах. Она не слышала, как хрустели ветки под её ногами.

Она резко остановилась, глубоко дыша. Ещё раз осмотрела местность. Теперь перед ней стояли мёртвые деревья берёз. Алёна решилась крикнуть:

— Ау‑у‑у‑у! — громко выкрикнула она и вслушалась, ожидая, что кто‑нибудь откликнется в ответ.

Но эхо в лесу не отозвалось. Только она собралась крикнуть ещё раз, как её намерение прервал хруст веток. Она повернулась всем телом на звук. Сначала почувствовала облегчение и надежду: может, кто‑то из деревни услышал её и идёт на помощь?

<Хруст> прозвучал с другой стороны. Она вновь повернулась на звук — и тут страх и неизвестность пронзили её насквозь. Сердце забилось так, будто готово было выскочить из груди.

Ещё один хруст — он был похож на то, как ломают большую ветку прямо у дерева. Через секунду раздался звук падения целого большого дерева. Алёна дёрнулась, не издав ни звука, чтобы её не услышали. Душа ушла в пятки. Ей стало так страшно, что она не могла сдвинуться с места. За доли секунды она подумала, что умрёт — что медведь растерзает её.

Хруст! Большая сухая ветка упала прямо перед ней. Она завизжала и бросилась вперёд. Пробежав пару метров, Алёна не заметила, как увязла в болотной трясине. Попыталась выбраться, но ноги завязли по колено.

Щёлканье зубов, хруст костей и непонятные шипящие слова — «K’varth! D’rahn! ThuI’k!» — донеслись до её ушей. Что‑то кряхтело рядом с ней. Алёна была напугана до глубины души. Ей было страшно повернуть голову, чтобы посмотреть, кто или что находится там. Она едва двинула головой — меньше чем на сантиметр, — как вдруг взмыла вверх. Она даже пискнуть не успела. А следы, оставленные ею на болоте, медленно затягивались.

Иван проводил бабушку взглядом до её крыльца. Он медленно открыл калитку и пошёл в сторону леса. В душе у него была небольшая тревога. Он чувствовал что‑то неладное и утешал себя: «Всё хорошо, не о чем беспокоиться. Алёна не раз ходила одна в лес, и подолгу её не было. Зверей всё равно нет. Всё будет хорошо!» — думал Иван, пока шёл к лесу.

Когда он зашёл в лес по той самой тропинке, по которой ходили все, в том числе и Алёна, то заметил, что тропинка заросла травой. Иван подумал, что это не может быть: этой тропинке много-много лет, она была протоптана до земли. Но он всё равно пошёл туда, где раньше проходила тропинка.

Через минуту, идя уже по траве, а не по тропинке, Иван увидел плетёную им корзину для Алёны: она лежала на боку, а из неё высыпались свежие чистые грибы. Он поднял корзину — пустую, без грибов. Испуганным и тревожным взглядом Иван огляделся в поисках сестры. Может, она где‑то сидит, отдыхает или лежит в траве, спит? Не увидев её, Иван громко позвал:

— А‑ЛЕ‑НА! АУ! Алёна! Ты где?!

Вдали он увидел красный платок и подумал, что Алёна играет с ним в прятки. Иван поспешил к нему.

— Ах ты! В прятки со мной играешь?! Я думал, что ты… — прервался Иван.

Он увидел просто красный платок, который висел, зацепившись за ветку дерева.

День подходил к вечеру. Иван с тревогой и ужасом вернулся в деревню и пошёл домой.

— Мама! Алёна не приходила домой? — с тревогой спросил Иван.

— Нет! Не видела её! Что-то случилось, Вань? — встревожилась мать.

Иван, ничего не ответив, снова побежал в лес. Его глаза наполнялись слезами — он боялся за сестру: вдруг она заблудилась? Или, что ещё страшнее, её растерзал какой‑то зверь? Или она попала в руки разбойников и они убили её?

Мать выбежала за ним следом:

— Стой, Иван! Расскажи, что случилось! — она бросила рубашку на пол — ту, которую стирала, — и добежала до Ивана, отчаянно звавшего Алёну.

Мама быстро поняла, в чём дело, и тоже стала звать девочку по имени. Люди собрались позади них: кто‑то плакал, осознав, что случилось, кто‑то просто стоял, не понимая, в чём дело.

— Надо пойти искать её! — сказал Иван.

Кто‑то из мужиков позади ответил:

— Сейчас станет темно. Нет смысла искать её сегодня — это будет опасно для тебя, Иван.

Иван отступил от идеи идти искать её сейчас. Мама, переживая за свою дочь, обнимала Ивана, как бы намекая, что всё будет хорошо. Но сама она понимала, что шансы невелики.

Иван вместе с мамой вернулись домой, зажгли свечи и сели за стол.

— Давай, Вань, рассказывай, — попросила мама.

— Она сегодня утром отпросилась у меня в лес за грибами и ягодами. Ну, я и отпустил её. Что же могло произойти с ней? Она не раз ходила в лес… Я не знаю, мам! — сам себе задал вопрос и на него же ответил Иван. — Я нашёл корзину, брошенную на земле, и её красный платок.

Мама взяла платок. Дрожащими руками поднесла его к своим губам и заплакала. Она встала из‑за стола, за которым они сидели, подошла к иконам и перекрестилась.

— Боже, спаси мою дочь! — произнесла мама.

В тот же вечер старейшины деревни и отец михаил собрались в церкви, в комнате отца Михаила. На большом деревянном столе стояла одна большая толстая свеча — она одна и освещала комнату.

Комната священника была небольшой: стол для еды и письма, одно окно, кровать. В углу стояли старые иконы.

Священник, отец Михаил, стоял лицом к иконам, держа руки за спиной. Он пристально смотрел на образа, о чём‑то глубоко задумавшись. Старейшины молча сидели за столом.

Наконец один из них произнёс:

— Что делать будем? И как она могла пропасть? За всё моё время ни разу ни один из наших деревенских не пропадал. Странно это…

— Да-а… Жалко девочку, и мать её, и брата. Какое горе случилось, — сказал другой старейшина.

Их было трое: двоим исполнилось по семьдесят лет, а третьему было почти девяносто. Он считался самым уважаемым и мудрым человеком в деревне — к нему приходили за советом. И сейчас он сидел мрачнее всех, погружённый в тяжёлые думы.

— Что будем делать, Тимофей? — спросил один из старейшин, обращаясь к самому старшему.

— Это… может быть… Она, — отчётливо, с расстановкой ответил Тимофей.

Двое других встрепенулись — они не поняли, о ком речь.

— Кто «она»? — спросили сразу оба в один голос.

Тимофей нахмурил брови. Пламя свечи освещало его старое лицо, обрамлённое густой седой бородой.

— Это…

— Древняя ведьма! — перебил старика священник.

— Ведьма? — переспросил один из старейшин. — Ведьм нам ещё не хватало в нашей деревне!

— Да, ведьма, — продолжил отец Михаил. — Ей много сотен лет. Кто она и откуда взялась — никто не знает. По старым поверьям, она живёт в лесу. Крадёт людей, особенно детей, — для чего, никто не ведает. Последний раз такое случилось сто лет назад в другой деревне. А потом лес «отодвинулся» на три версты — будто поглотил деревню.

Я слышал, как приходит ведьма. Расскажу вам одну историю, которую когда‑то довелось услышать.

Изба казалась обычной. Печь тихо потрескивала; на лавке спали младшие братья, а мать сидела у стола и не спала — прислушивалась. В углу, там, где стык брёвен, тень была гуще, чем положено. Она не просто не пропускала свет — она словно пожирала его.

Мать смотрела на эту тень и чувствовала, как по спине ползёт холод.

«Господи, помилуй…» — шептала она, сжимая в пальцах нательный крестик.

Тень шевельнулась. Не от движения снаружи, а сама по себе, будто внутри неё что‑то ворочалось. Из темноты выступила нога — не человеческая. Кость, обтянутая сухой кожей, с длинными загнутыми когтями.

Ступня тяжело опустилась на половицу — и дерево под ней потемнело, будто обуглилось.

Затем появилась фигура: высокая, сгорбленная, в лохмотьях, пахнущих болотом и гнилью. Баба‑Яга не шла — она вытекала из темноты, как смола из раны. Её лицо было наполовину скрыто тенью, но рот был виден: широкий, неестественно широкий, с зубами, похожими на осколки кости. Она наклонила голову, прислушиваясь.

— K’huip T’rosh… — прошипела она, и голос её звучал так, будто слова рождались не в горле, а где‑то глубоко под землёй. — S’hishp!..

Мать вскочила, схватила кочергу и закричала:

— Вон! Прочь из моего дома!

Баба‑Яга медленно подняла руку. На кончиках пальцев вспыхнули крошечные огоньки — не пламя, а что‑то синее, холодное, как свет гнилушек.

— T’khush ip, — прошипела старуха. — D’rihp IS P’Oght.

И тут младшие братья на лавке зашевелились. Их глаза открылись, но в них не было сна — только пустота. Они встали, не глядя на мать, и пошли к Бабе‑Яге.

Мать закричала. Но крик её утонул в тишине, которую принесла с собой старуха.

Тимофей сидел, по‑прежнему нахмурив брови, почти без эмоций — словно слышал эту историю уже не раз. Остальные двое, с огромными испуганными глазами, застыли, будто истуканы, глядя на отца Михаила. Лица у них побелели, а волосы, казалось, встали дыбом — словно они воочию увидели ведьму.

— Но я не верю в это, — наконец произнёс отец Михаил. — Всё это сказки! — твёрдо добавил он

— Ладно! — твёрдо произнёс Тимофей. — Утро вечера мудренее. Завтра утром попробуем что‑нибудь придумать. А сейчас расходимся по домам. И никому ничего не говорите. Поняли меня?! Особенно вы двое! — Тимофей пристально посмотрел на двух других старейшин.

Оба, как один, кивнули.

— Ну тогда расходимся, — утвердил Тимофей.

Первыми, в спешке, ушли те двое, что больше всех испугались. Следом за ними, не спеша, двинулся Тимофей. Проходя мимо отца Михаила, старейшина задержался и тихо спросил:

— Почему вы не верите?

— Я верю в силу молитвы и Божью защиту, — чётко и ясно ответил отец Михаил. — А эти «ведьмы» кажутся мне выдумкой. Зло есть, но оно духовное, а не в виде старух.

— А зря вы не верите, отец Михаил, — покачал головой Тимофей и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь.

Глава 2. Страх растет.

Ночь. После совета прошло четыре часа. Вся деревня спала. Стояла летняя тишина. Небо было чистым, и лишь одна луна светила очень ярко.

В одной из изб было темно, пахло квашеной капустой, дымом и чем‑то непонятным.

Маленькая девочка Марфа лежала на полатях, сжавшись в комок, и старалась не дышать. Снизу доносились шёпот и хихиканье родителей. Это было похоже не на обычные разговоры перед сном, а на взрослые ночные беседы.

И вдруг — царапанье. Тихое, будто мышь скребётся. Только мыши не скребутся снаружи по стеклу.

Марфа повернула голову. За мутным окошком, вплотную к стеклу, было лицо. Не человеческое. Кожа — серая, в складках, как старая кора. Нос крюком, а глаза не имели зрачков: сплошная тьма, и в этой тьме что‑то шевелилось. Лицо не моргало. Оно смотрело.

Потом раздался скрежет — будто когтем по дереву. Окно дрогнуло.

— Мама… — прошептала Марфа, и голос её оборвался.

Стекло пошло трещинами, как лёд на проруби. И сквозь эти трещины потянулся туман — чёрный, маслянистый, с запахом сырых костей и пепла. Он просачивался внутрь, стекал по стенам, собираясь в лужицу на полу.

А потом в проёме появилась рука — длинная, костлявая, с пальцами, изогнутыми, как корни старого дуба. Она медленно, нарочно медленно, потянулась к девочке.

«Не трогай…» — хотела крикнуть Марфа. Но крик застрял в груди, превратившись в тихий, жалкий всхлип.

Пальцы коснулись одеяла.

И в этот же миг внизу раздался грохот: отец бросился к окну с топором. Но когда он распахнул ставни, за ними никого не было. Только морозный воздух, острый, как лезвие, и на подоконнике — горсть седых волос да три чёрных пера. А на месте, где лежала Марфа, было пусто.

Когда отец Марфы увидел, что там никого нет, он тут же бросился на улицу. Выбежал на дорогу с топором, глубоко дыша; из его рта валил густой пар.

На долю секунды он чётко увидел, как кто‑то или что‑то пронеслось по небу в сторону леса. Отец быстро повернул голову в ту сторону. Лес шевелился, будто от очень сильного ветра — только ветра на самом деле не было.

Он медленно, не отводя взгляда от леса, сделал два шага. Потом резко повернул голову и побежал домой — убедиться, не показалось ли ему, что на месте, где лежала Марфа, больше никого нет. Но когда прибежал, понял: ему не показалось.

Отец зарыдал в голос, бросив топор на пол. А мать сидела в углу избы на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в одну точку на полу, не шевелясь.

И меньше чем через минуту раздался душераздирающий крик, перемешанный с плачем:

— У‑у‑а‑а‑а!..

Это кричала женщина из соседнего дома. Отец Марфы, вытирая слёзы, выбежал на улицу, на сельскую дорогу. Он увидел, что женщина стоит на коленях, согнувшись, и рыдает.

— Кто‑то украл моего мальчика! Моего маленького мальчика! — громко кричала она, не в силах сдержать рыдания.

На её крик собралась почти вся деревня. Люди приходили кто в чём, некоторые прихватили с собой свечи. Пришли Иван, отец Михаил, старейшина Тимофей.

— Я сам видел, как кто‑то или что‑то полетело в сторону леса! У меня тоже пропала дочка, Марфуша! — выходя к толпе, произнёс отец Марфы.

Жители деревни тут же зашептались между собой. Кто‑то тихо сказал:

— Это ведьма из леса…

— Ведьма?.. Это была она? Да‑да, я тоже кого‑то видел… А я слышал странные звуки… — перешёптывались люди, оглядываясь по сторонам.

— Так! Пожалуйста, все успокойтесь! — крикнул отец Михаил, выступая из круга людей.

— Нет никакой ведьмы! Дети наверняка убежали гулять. Наверняка собрались в старой сарайке, сидят там и…

— Я сам лично слышал странные звуки у себя дома! — снова выкрикнул отец Марфы, голос его дрожал от горя и гнева.

— Вам могло показаться! — твёрдо ответил отец Михаил. Но у самого появился испуг в произошедшем.

Старейшина Тимофей тихо вышел к женщине, кричавшей о пропаже сына, и к отцу Марфы.

— Давайте попробуем сейчас хоть немного поискать. Может, и правда где‑нибудь сидят, смеются над нами… Ну, мало ли, дети есть дети. Хорошо? — негромко, но твёрдо произнёс он.

Народ почти сразу согласился с его словами. У родителей, чьи дети пропали, в глазах затеплилась хоть и слабая, но надежда.

— Марфа! — громко позвал кто‑то.

— Антип! — вторили другие.

Те, у кого тоже были дети, быстро разбежались по домам — проверить, все ли на месте, и накрепко закрыть окна и двери.

А Иван подошёл к старейшине Тимофею.

— Расскажите, пожалуйста, про ту ведьму, о которой все шепчутся…

— Нет никакой ведьмы, Иван, — сухо ответил Тимофей, не глядя на него. — Иди помогай искать Марфушу с Антипом.

— Моя сестра пропала в лесу! Она так и не вернулась! — голос Ивана дрожал, но в нём уже звенела злость. — Я знаю, что у вас был совет в церкви по этому поводу. Знаю, что в нашей деревне много лет никто не пропадал. Был один случай — заблудился мужик, да и тот пьяный был. А теперь сразу трое! Вы что, не видите, что творится?!

К нему подошёл отец Михаил и положил руку Ивану на плечо.

— Не горячись, Иван. Мы как раз думали, что нужно будет пойти в лес и поискать твою сестру. Обязательно найдём её. Наверняка она просто заблудилась. Сидит сейчас где‑нибудь под кустом и ждёт, когда ты её найдёшь. Сама дорогу назад не может отыскать. А диких зверей поблизости у нас нет, так что всё будет хорошо. Иди, помогай.

Иван резким движением сбросил руку отца Михаила со своего плеча. С горькой, тяжёлой злобой он посмотрел на обоих — на старейшину и на священника, — а потом молча развернулся и ушёл куда‑то в темноту, растворившись среди домов.

Спустя час бесплодных поисков люди начали расходиться. Ночь была тёмной, не у всех были с собой свечи или факелы, а бродить наугад по деревне и окрестным тропам становилось всё опаснее.

Несколько мужчин подошли к отцу Марфы:

— Мы попробуем поискать их с первыми лучами солнца. Сейчас ночью тяжело что‑то разглядеть.

Отец Марфы лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Кто‑то помог дойти до дома обессилевшей от слёз женщине.

Придя домой, отец Марфы, убитый горем и смятением, подошёл к полатям, где обычно спала дочь. Его взгляд снова упал на горсть седых волос и три чёрных пера, лежавших на полу. Он осторожно собрал их и убрал в маленькую деревянную шкатулку. Ему хотелось завтра показать это и священнику, и старейшине — доказать, что ему не померещилось, что за его дочерью приходило нечто настоящее, страшное и чужое. А жена его так и сидела, не шелохнувшись. Он сел за стол, уронил голову на скрещённые руки и тут же уснул — от бессилия, от горя.

Утро наступило быстро, будто и не было ночи. Он поднял голову и первым делом увидел жену: она всё так же сидела, в той же позе. Глаза у неё были открыты, но в них не было сна — только пустота.

Отец встал из‑за стола, подошёл к ней и помахал рукой перед её лицом. Никакой реакции. Ни вздоха, ни движения.

Ничего не сказав, он взял шкатулку и вышел из избы. Шёл он шатаясь — от бессилия и от горя, которое гнуло плечи, как тяжёлый мешок. В груди у него твёрдо и холодно сидела уверенность: его дочь не заблудилась, не убежала играть. Её украли.

Дом Тимофея стоял рядом с церковью, и отец Марфы шёл туда, а потом собирался зайти и к отцу Михаилу. Но, подходя к дому старейшины, он увидел, что почти все мужчины деревни уже собрались у крыльца. Среди них был и отец Михаил.

Он ускорил шаг, почти побежал, сжимая шкатулку обеими руками. Кто‑то из мужиков заметил его, отпихнул соседа, давая дорогу. Отец Марфы протолкнулся к Тимофею и протянул шкатулку:

— Вот… Это я нашёл в ту ночь, когда исчезла моя дочь.

Голос его сорвался. Глаза снова налились слезами, стали красными, будто обожжёнными. Он шмыгнул носом и вытер слёзы рукавом.

Тимофей открыл шкатулку. Внутри лежали седые волосы и чёрные перья. Но стоило дневному свету упасть на них, как волосы вдруг зашевелились и превратились в дождевых червей, а перья растаяли, обратившись в чёрную маслянистую жидкость.

Все мужики отшатнулись, отступили на безопасное расстояние и торопливо перекрестились.

Один из мужчин подошёл к отцу Марфы и тихо сказал:

— Мы искали их… Никого не нашли. Ни в деревне, ни за деревней. Прости, друг…

— О боже… — прошептал кто‑то из толпы.

Тимофей выронил шкатулку. Она упала на землю, и тёмная жижа медленно вытекла из неё, впитываясь в сухую землю. Старейшина смотрел на это без надежды, с тяжёлым пониманием.

— Скрывать не буду, — произнёс Тимофей, обводя взглядом мужчин. —Страх прокатился по толпе, как волна. Люди переглядывались, сжимали кулаки, крестились.

— Её называют Баба‑Яга, — продолжил Тимофей, и голос его звучал глухо, но твёрдо. — Не старуха – а сама смерть в обличье женщины. Ее кожа – серая, морщинистая, как у давно утонувшего трупа, местами покрытая чешуйками и лишайником. Впалые щеки обтянуты кожей, сквозь которую пропускают контуры черепа. Нос – крючковатый, острый, словно клюв хищной птицы, с ноздрями, из которых сочится черная слизь.

— Я так и знал! — раздался позади голос Ивана.

Старик Тимофей тяжело вздохнул:

— Да… Это может быть она.

— Мы должны сейчас же пойти и отыскать их! — Иван шагнул вперёд, голос его звенел, как натянутая струна. — Все, кто стоит здесь, пойдут со мной. Сейчас. Не будем ждать.

Мужчины застыли, будто окаменели. Лишь отец Марфы не дрогнул. По его взгляду было ясно: он готов, не раздумывая, идти в лес хоть сейчас, хоть в самое пекло.

У Антипа не было отца. Его мать, бледная, с дрожащими руками, подошла к одному из мужчин и тихо попросила:

— Пожалуйста… Поищите моего мальчика. Хоть кто‑нибудь…

— Ну, тогда всё решено, — кивнул Тимофей, принимая на себя тяжесть этого решения. — Ты, ты и ты, — он указал на троих мужчин, — пойдёте в лес на поиски вместе с отцом Марфы и Иваном. Идите по домам, возьмите всё самое необходимое: топоры, вилы, верёвки, факелы. И не забудьте кресты и молитвы.

Трое мужчин, на которых пал выбор, переглянулись. Один из них нахмурился и тихо, но так, чтобы все слышали, проворчал:

— Почему я должен идти? У меня дома жена, дети. Я не хочу оставлять их без присмотра…

— Боишься? — ухмыльнулся другой, чуть прищурившись. — Ха‑ха! Ну, если боишься, так и скажи. А мы пойдём. Детей чужих бросать нельзя.

— Отец Михаил, — повернулся к священнику отец Марфы, — вы можете проведать мою жену? Она всю ночь просидела в углу, не шевельнувшись… Боюсь, что ей совсем худо.

— Конечно, — мягко ответил отец Михаил. — Я зайду к ней сразу после того, как провожу вас.

Спустя какое‑то время четверо мужчин и Иван собрались на краю леса. Кто взял топор, кто — вилы, у всех были мешки с едой и водой. К ним подошли Тимофей и отец Михаил. Священник окропил каждого святой водой и перекрестил.

И они пошли в лес — друг за другом, цепочкой, осторожно ступая по земле, будто она могла в любой миг стать чужой.

Иван постоял немного, дождался, пока все пройдут вперёд, и пошёл последним. Перед тем как ступить под сень деревьев, он замер, вглядываясь в лесную чащу. Ему показалось, что деревья за одну ночь стали как будто ближе к деревне, будто лес подполз, придвинулся, занял лишнее пространство. Старая тропинка, по которой ходили годами, заросла высокой травой — будто её и не было никогда.