Не остаться наедине со страхом

Введение. Зачем нужна эта книга

Человек редко начинает с сознательного решения обмануть себя. Чаще всё начинается с боли, которую трудно вынести, со страха, которому невозможно сразу дать имя, со стыда, перед которым хочется закрыть лицо. Иногда внешне ничего особенного не происходит: человек работает, разговаривает, заботится о близких, строит планы. Но внутри него уже возникло напряжение. Он чувствует угрозу, хотя ещё не понимает, чего именно боится. Боится быть отвергнутым, оказаться слабым, потерять контроль, увидеть последствия собственного поступка или встретиться с правдой о себе, которая разрушит привычный образ собственной жизни.

Тогда психика начинает защищаться. Она отводит взгляд, смягчает воспоминание, подбирает убедительное объяснение, переносит вину, подавляет чувство или превращает живую боль в отвлечённое рассуждение. Эти процессы нередко происходят раньше, чем человек успевает их осознать. В психологии они называются защитными механизмами.

Защита не обязательно является ложью в нравственном смысле. Первоначально она может быть способом выживания. Она уменьшает тревогу, не позволяет переживанию затопить сознание, даёт время приспособиться к утрате, унижению, опасности или внутреннему конфликту. Человек не всегда способен принять всю правду сразу. Иногда ему действительно нужно время, чтобы не разрушиться под её тяжестью.

Но временное убежище может стать постоянным домом. Защита, однажды помогшая пережить боль, начинает работать даже тогда, когда непосредственная опасность уже миновала. Тревога на некоторое время уменьшается, однако её источник остаётся неузнанным. Человек всё сильнее контролирует обстоятельства, избегает определённых разговоров, раздражается на тех, кто приближается к больной теме, и находит всё новые объяснения своему состоянию. Он защищает уже не только рану. Иногда он начинает защищать привычный способ жизни, свою правоту, страсть или тщательно построенный образ самого себя.

Именно здесь возникает главный вопрос этой книги: что происходит с человеком, когда психологическая защита соприкасается с духовной жизнью? Где проходит граница между естественной немощью и сознательным самообманом? Когда защита остаётся временной помощью, а когда превращается в препятствие для покаяния? Почему страх иногда становится почвой для самоупования, а стремление обеспечить себе полную безопасность приводит не к миру, а к ещё большей тревоге? И каким образом благодать открывает человеку правду, не уничтожая его этой правдой?

Для ответа недостаточно одного языка. Психология помогает описать, как человек переживает тревогу, как формируются защиты, почему определённые чувства вытесняются и каким образом прошлый опыт влияет на настоящее. Она учит замечать внутренние процессы, различать страх, стыд, вину, гнев и беспомощность. Она может помочь человеку переработать травматический опыт, восстановить способность чувствовать, строить отношения и действовать свободнее.

Но психология не отвечает на все вопросы духовной жизни. Она не может собственными методами определить, что является грехом перед Богом, что такое покаяние, как действует благодать и в чём состоит спасение. Эти вопросы относятся к целостной жизни человека перед Богом и не исчерпываются психологическим описанием. Православная аскетическая традиция говорит о сердце, помыслах, страстях, самолюбии, гордости, смирении, вере и уповании. Она рассматривает человека не только как психическое существо, приспосабливающееся к жизни, но как единую личность, призванную к общению с Богом.

При этом духовный язык нельзя механически заменить психологическим, а психологический — духовным. Грех не сводится к травме, хотя травма может влиять на поведение и меру ответственности. Психологическая защита не равна греху, хотя грех может использовать её для самооправдания. Тревожное расстройство не является доказательством недостатка веры, хотя в православной аскетической традиции существует понятие «страхования». В этой книге под ним будет пониматься описанная преподобным Иоанном Лествичником малодушная боязливость: человек ожидает беды, ослабляет твёрдую надежду на Бога и пытается удержать жизнь собственным контролем.1 Исповедь не всегда заменяет психотерапию или медицинскую помощь, а психотерапия не заменяет покаяния и примирения с Богом.

Без этих различий книга легко превратилась бы либо в психологическое объяснение христианства, либо в религиозное обвинение страдающего человека. Обе крайности искажают предмет разговора. Первая оставляет за пределами рассмотрения свободу, ответственность, грех и благодать. Вторая рискует объявить всякую тревогу маловерием, всякую защиту — сознательной ложью, а психическое страдание — духовной виной.

Поэтому мы будем различать по меньшей мере три явления. Первое — естественная тревожная реакция, предупреждающая человека об опасности. Второе — психологическая тревога, которая может быть связана со стрессом, воспитанием, травмой, телесным заболеванием, утратой или накопленным внутренним конфликтом. Третье — духовное страхование: состояние, при котором человек переживает себя оставленным один на один с угрозой, всё сильнее надеется только на собственный контроль и постепенно утрачивает живое упование на Бога.

Святые отцы, говоря о боязливости, малодушии, смятении и страховании, не пользовались современным клиническим языком. Поэтому их слова нельзя без разбора переносить на диагнозы тревожных расстройств. Однако они точно описывали одну из возможных духовных сторон страха: иногда человек боится не только потому, что мир опасен, но и потому, что пытается найти последнюю опору в самом себе. О такой установке нельзя судить по силе непроизвольной тревоги. Она обнаруживается в том, что человек добровольно делает собственную предусмотрительность, силу и безошибочность последней гарантией.

За многими тревогами может скрываться и более глубокая уязвимость: жизнь конечна, близких невозможно навсегда удержать рядом, а собственную смерть нельзя отменить предусмотрительностью. Не всякий страх сводится к страху смерти. Но встреча с пределом рано или поздно проверяет каждую опору и ставит вопрос о том, кому мы доверяем жизнь, которой не владеем до конца.

В некоторых случаях здесь обнаруживается связь тревожного контроля с гордостью. Гордость здесь означает не только явное высокомерие или желание быть выше других. Она может принимать тихую и внешне благопристойную форму: «Я должен справиться сам. Я не имею права быть слабым. Я обязан всё предусмотреть. Я не могу ошибиться. Если люди увидят мою немощь, я потеряю достоинство». В таком состоянии человек не обязательно считает себя великим. Иногда он, напротив, постоянно недоволен собой. Но мерой, судьёй и спасителем для себя всё равно остаётся он сам. Само чувство страха ещё не доказывает такой внутренней установки.

Психологическая защита может поддерживать такое самоупование. Рационализация помогает представить собственный выбор единственно разумным. Проекция позволяет увидеть в другом то, что человек не принимает в себе. Отрицание скрывает причинённый вред. Обесценивание лишает силы слова, способные обличить. Интеллектуализация превращает живую нравственную проблему в безопасную тему для рассуждения. Человек может много говорить о правде, не позволяя правде коснуться его самого.

Но было бы ошибкой считать, что духовный путь начинается с насильственного разрушения всех защит. Если лишить человека привычного способа удерживать тревогу, не дав ему иной опоры, он может столкнуться не со свободой, а с хаосом. Истина, поданная без любви, легко переживается как приговор. Обличение, не оставляющее надежды, усиливает стыд и желание спрятаться. Поэтому важен не только вопрос о том, какую правду человек должен увидеть, но и вопрос о том, в чьём присутствии он её увидит.

Христианский ответ связан с благодатью. Благодать часто представляют только как утешение, облегчение или ощущение Божией близости. Но в православной традиции благодать — не созданное нами состояние, а нетварное действие Божие, Его дарующее Себя присутствие и энергия. Она является также светом. Свет не создаёт грязь в комнате, а делает видимым то, что прежде оставалось в темноте. Так и благодать не производит в человеке греховность, а открывает уже существующее состояние сердца.

Святитель Феофан Затворник описывает пробуждение грешника как действие благодати, вследствие которого человек, словно очнувшись от сна, начинает видеть свою греховность и опасность своего положения. До этого он мог быть деятельным, образованным, религиозным и даже внешне добропорядочным, но оставаться нечувствительным к собственной внутренней жизни. Благодать возвращает ему способность видеть. Она не совершает покаяние вместо человека, но делает покаяние возможным.

Святитель Игнатий Брянчанинов называет зрение собственного греха духовным видением ума, исцелённого от слепоты Божественной благодатью. По мере очищения внутреннего зрения человек замечает в себе то, чего раньше не замечал. Это объясняет парадокс духовной жизни: приближаясь к Богу, человек может видеть себя не лучше, а хуже. Не потому, что он непременно становится хуже, а потому, что свет становится ярче и самообман теряет власть.

Такое раскрытие происходит постепенно. Христос говорит ученикам: «Ещё многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить» (Ин. 16:12). В непосредственном евангельском контексте эти слова относятся к откровению, которое ученикам ещё предстояло принять через Духа истины. Но в них виден и общий образ Божественного отношения к человеческой немощи: истина не отменяется, однако человеку даётся время возрастать в способности её нести.

Благодать открывает правду с любовью. Это не означает, что правда становится безболезненной или удобной. Иногда человек впервые ясно видит свою зависть, трусость, жестокость, зависимость от похвалы, скрытое презрение к ближнему или многолетнее самооправдание. Такое зрение может причинять глубокую скорбь. Но в благодатном обличении вместе с правдой присутствует возможность возвращения. Человек видит не только глубину своего падения, но и Того, к Кому можно обратиться.

Поэтому выражение «благодать показывает человеку, насколько он плох» требует осторожности. Оно может быть понято так, будто личность человека тождественна её греху и не имеет достоинства. Христианство говорит иначе. Человек сотворён по образу Божию, но этот образ затемнён грехом; человек призван к жизни с Богом, но живёт в состоянии повреждения; человек любим Богом, но нуждается в исцелении и спасении. Благодать открывает не безнадёжную негодность личности, а глубину болезни, ответственность за совершённое зло и невозможность исцелить себя собственными силами.

Это различие важно и психологически. Одно дело сказать: «Я поступил жестоко, я солгал, я причинил вред и должен это признать». Другое — вынести о себе окончательный приговор: «Я целиком плох, во мне нет ничего достойного любви, изменение невозможно». Первое может вести к ответственности, исповеданию и исправлению. Второе часто ведёт к стыду, скрыванию, отчаянию или новой защите. Покаяние не требует лжи о совершённом зле, но оно также не требует ненависти к собственной личности.

Встреча с правдой становится возможной там, где человек знает, что его существование не отменено его грехом. Божия любовь не является наградой за уже достигнутое совершенство. Апостол Павел говорит, что Бог явил Свою любовь к людям, когда они ещё были грешниками (Рим. 5:8). Именно любовь делает обличение спасительным: человеку больше не нужно доказывать своё право на существование и любой ценой поддерживать безупречный образ себя.

Современные психологические исследования обнаруживают сходную, хотя и не тождественную закономерность: сострадательное отношение к себе не обязательно ослабляет ответственность. Напротив, оно может уменьшать защитную реакцию и помогать человеку признавать слабость, исправлять проступок и предпринимать реальные шаги к изменению. Психология описывает здесь душевный процесс. Богословие говорит о более глубоком основании: человек способен вынести правду, когда встречает её в присутствии милующего Бога.

Первая заповедь блаженства звучит так: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3). В рамках темы этой книги мы особенно обратим внимание на сознание нужды в Боге; это не исчерпывает богатства церковного толкования заповеди. Духовная нищета не означает интеллектуальной бедности, безволия или презрения к себе. Она означает, в частности, что жизнь, добро, исцеление и спасение не являются собственностью человека. Нищий не делает вид, что у него всё есть. Он знает свою нужду и просит.

Здесь познание немощи соединяется с упованием. Если человек видит только немощь, но не видит Бога, он может прийти к отчаянию. Если он говорит об уповании, но не признаёт немощи, его вера легко превращается в духовное самодовольство. Христианский путь удерживает обе истины вместе: «Сам я не могу исцелить себя» и «Бог не оставляет меня без помощи».

Именно в этом смысле «Невидимая брань» говорит о недоверии к себе и уповании на Бога. Недоверие к себе не означает отрицания разума, способностей, опыта или человеческой ответственности. Оно означает отказ считать падшее человеческое суждение безошибочным, собственную волю — окончательной мерой добра, а свои силы — достаточными для победы над грехом. Человек продолжает действовать, трудиться, выбирать и отвечать за последствия, но перестаёт считать себя единственным источником силы.

Апостолу Павлу Господь говорит: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12:9). В непосредственном контексте речь идёт о Павловой немощи и силе Христовой; дальнейшее приложение этих слов к болезни, страху и нравственному падению является пастырским применением, а не прямым перечислением апостола. Немощь не прославляется сама по себе. Болезнь, страх, зависимость и нравственное падение не становятся добром или средством благодати только потому, что они обнаружили человеческую слабость. Но признанная немощь может стать местом встречи с Божией силой. Пока человек скрывает её, он вынужден защищать свою самодостаточность. Когда он признаёт её, появляется пространство для помощи.

Отсюда становится понятной евангельская радость о возвращении грешника. В Лк. 15:7 Христос говорит именно о радости на небесах об одном кающемся; этот стих сам по себе не даёт полного портрета «самодовольного праведника». Такой образ яснее раскрывается в притче о мытаре и фарисее: человек, не видящий нужды в милости, может остаться закрытым для оправдания, несмотря на внешне правильные дела (Лк. 18:9–14). Евангелие не утверждает, что грешить лучше, чем жить праведно. Оно утверждает, что признанный грех может быть принесён Богу, тогда как самодовольство не ищет исцеления.

Покаяние в этой книге будет рассматриваться не как самонаказание и не как бесконечное пережёвывание вины. Покаяние — это возвращение к правде и изменение направления жизни. Оно включает скорбь о грехе, признание ответственности, просьбу о прощении, готовность исправлять причинённый вред и отказ от прежнего самооправдания. Но в центре покаяния находится не грех, а Бог, к Которому человек возвращается. В православной жизни это возвращение не остаётся частным внутренним проектом: Крещением человек соединяется со Христом, в таинстве Покаяния вновь приносит Ему правду о падении, а в Евхаристии принимает жизнь Церкви как дар, а не награду за безошибочность.

Поэтому Христос является не дополнением к психологическому исцелению и не последним звеном предложенной техники. Он Сам есть Путь, Истина и Жизнь (Ин. 14:6). Истина открывается не как безличный приговор, а во встрече с Ним. Путь состоит не только в том, чтобы лучше понимать собственную психику, но в том, чтобы учиться жить перед Богом, принимать Его милость, исполнять заповеди и любить ближнего. Жизнь приходит не из безупречности человека, а из общения со Христом.

Сначала мы поговорим о тревоге и о том, как человек защищается от тяжёлых переживаний. Затем рассмотрим описанное преподобным Иоанном Лествичником страхование: тревожную боязливость, при которой человек ослабляет доверие Богу и пытается всё удержать под собственным контролем. Отдельно разберём самоупование и гордость. После этого увидим, как благодать помогает человеку признать свою немощь и грех, не впадая в отчаяние, покаяться и обратиться ко Христу. Мы также проведём границу между покаянием и разрушительным стыдом, психологической помощью и духовным руководством. В завершение поговорим о Христе, Который выводит человека из одиночества и учит жить не страхом, а доверием Богу.

Книга не будет утверждать, что всякая тревога является грехом, а тревожное расстройство — следствием недостатка веры. Она не станет объявлять психологическую защиту нравственным преступлением, отрицать значение психотерапии и медицины или объяснять любой грех травмой. Она также не будет представлять покаяние формой токсического стыда, а смирение — уничтожением человеческого достоинства.

Задача книги скромнее и одновременно труднее: научиться различать. Где тревога предупреждает о реальной опасности, а где выражает старую рану? Где защита даёт необходимую передышку, а где уже удерживает человека во лжи? Где требуется лечение, где — покаяние, а где они должны идти рядом? Где человек честно признаёт немощь, а где делает её оправданием бездействия? Где он доверяет Богу, а где религиозными словами прикрывает страх и отказ от ответственности?

Эти вопросы нельзя разрешить одной формулой. Но можно увидеть общее направление:

Тревога вызывает защиту. Защита временно уменьшает боль, но иногда скрывает её источник. Благодать постепенно открывает правду и даёт силы её вынести. Человек познаёт свою немощь и духовную нищету, отказывается от самоупования, обращается ко Христу, приносит покаяние и учится жить, следуя за Христом, Который есть Истина.

Это движение редко бывает прямым. Человек снова пугается, возвращается к привычным защитам, оправдывает себя и теряет надежду. Затем вновь пробуждается, признаёт ошибку и просит помощи. Духовная жизнь не становится менее истинной из-за этой повторяемости. Напротив, именно в ней человек постепенно узнаёт, что спасение не является наградой за его безошибочность.

Начать этот путь можно с простого внимания к собственной тревоге. Не спешить ни обвинять себя, ни оправдывать. Не объявлять всякий страх маловерием и не считать всякое внутреннее движение непререкаемой истиной. Сначала можно выбрать один или два вопроса: чего я боюсь? Что пытаюсь сохранить? Какую боль не хочу чувствовать? Какую правду не хочу знать? Где мне нужна человеческая помощь? Где я должен признать вину? И на кого я надеюсь, когда привычные опоры перестают действовать? Эти вопросы не являются тестом духовной чистоты. Если они начинают повторяться без новых фактов и лишь усиливают внутренний круг, полезнее остановиться и перейти к одному доступному действию или разговору с надёжным человеком.

С этих вопросов начинается первая часть книги. Нам предстоит увидеть тревогу не только как врага, которого необходимо скорее заставить замолчать, но и как сигнал. Иногда она говорит о внешней опасности, иногда — о старой ране, иногда — о конфликте с совестью, а иногда обнаруживает, насколько тяжело человеку жить без доверия. Чтобы услышать этот сигнал, необходимо сначала понять, как и почему мы от него защищаемся.

Часть I. Тревога и психологическая защита

Глава 1. Человек перед страхом

«Когда я в страхе, на Тебя я уповаю».

Пс. 55:4

Страх легче понять, когда опасность имеет лицо. Рядом резко тормозит автомобиль, врач сообщает тревожную новость, в доме ночью раздаётся неизвестный звук. В такие минуты человек не спрашивает, почему участилось сердцебиение, напряглись мышцы и внимание сузилось до одного предмета. Тело и сознание готовятся действовать. Нужно остановиться, убежать, защитить ребёнка, позвать на помощь или быстро принять решение.

Такой страх не является признаком слабости. Он принадлежит способности человека сохранять жизнь. Благодаря ему мы замечаем угрозу раньше, чем успеваем спокойно её обдумать. Он собирает силы и на время отодвигает всё второстепенное. В этом смысле страх служит человеку.

Но опасность не всегда стоит перед нами. Иногда внешне всё спокойно, а тело ведёт себя так, будто беда уже близко. Человек просыпается с тяжестью в груди, снова проверяет отправленное сообщение, не может сосредоточиться на работе, прокручивает возможный разговор или ожидает неопределённого несчастья. Он чувствует угрозу, но не может точно сказать, откуда она исходит.

Так переживается тревога. В повседневной речи страхом чаще называют реакцию на определённую опасность, а тревогой — ожидание возможной угрозы, которая ещё не наступила или не вполне понятна. Это различие полезно, но оно не абсолютно. Страх и тревога постоянно переходят друг в друга. Конкретная опасность вызывает страх, затем событие заканчивается, но тревожное ожидание остаётся. Или, наоборот, неопределённое беспокойство постепенно связывается с человеком, местом, телесным ощущением или будущим разговором и превращается в направленный страх.

Первая ошибка в отношении тревоги — считать её исключительно врагом. Неприятное чувство хочется прекратить как можно скорее. Человек старается отвлечься, убедить себя, что всё хорошо, получить гарантии или найти средство, которое немедленно вернёт спокойствие. Но прежде чем заглушать тревогу, полезно спросить, о чём она пытается предупредить.

Иногда ответ прост. Человек живёт в небезопасной обстановке, терпит насилие, истощён непосильной работой, находится перед серьёзным медицинским обследованием или рискует потерять средства к существованию. В таком случае тревога соответствует реальной неопределённости. Она может быть тяжёлой, но её нельзя сводить к неправильным мыслям или духовному недостатку. Человеку нужны защита, поддержка, лечение, отдых, ясный план действий или помощь других людей.

Иногда тревога указывает на телесное состояние. Недосыпание, хроническая боль, гормональные нарушения, действие лекарств, избыток возбуждающих веществ и некоторые заболевания способны усиливать сердцебиение, напряжение и чувство угрозы. Это ещё одна причина не торопиться с нравственными выводами. То, что переживается в душе, может иметь телесную составляющую. Забота о здоровье не противоречит духовной жизни.

В других случаях непосредственной опасности уже нет, но человек продолжает жить так, будто она может вернуться в любую минуту. Пережитое унижение делает особенно болезненной возможность критики. Опыт внезапной утраты превращает неизвестность в предвестие новой беды. Непредсказуемость родителей приучает ребёнка внимательно следить за чужим настроением, а во взрослом возрасте он по-прежнему пытается заранее заметить малейший признак раздражения. Прошлое не повторяется буквально, но остаётся в способе, которым человек воспринимает настоящее.

Тревога в этом случае также не бессмысленна. Когда-то повышенная внимательность могла действительно помогать. Ребёнок учился угадывать настроение взрослого, чтобы избежать крика. Человек после опасного события начинал проверять всё вокруг, чтобы не допустить повторения. Психика запоминает не только факты, но и способы выживания. Беда начинается тогда, когда прежняя готовность к опасности продолжает управлять жизнью в новых обстоятельствах.

Не всякая тревога приходит извне или из прошлого. Иногда её источник связан с внутренним конфликтом. Человек поступает вопреки совести, но не хочет этого признавать. Он дал обещание и нарушил его, причинил другому вред, скрыл важную правду или живёт так, что внешние убеждения всё сильнее расходятся с действительными поступками. Тогда тревога может сопровождать страх разоблачения, утраты уважения или встречи с собственной ответственностью.

Однако и здесь необходима осторожность. Само наличие тревоги ещё не доказывает вину. Тревожный человек может чувствовать себя виноватым там, где он никому не причинил зла. Он боится огорчить, отказать, оказаться недостаточно полезным или не соответствовать чужим ожиданиям. Совесть часто обращает внимание на конкретный поступок и возможное исправление, но одна конкретность обвинения ещё не доказывает его истинности: необходимо проверить факты, свободу выбора, последствия и соразмерность ответственности. Болезненная виноватость бывает и неопределённой, и настойчиво конкретной.