Хроники льда и огня: Истории реальных столкновений миров и чему они нас учат
- -
- 100%
- +
Эта система начисто гасила социальную динамику. Варна определялась рождением и оставалась неизменной до смерти. Она могла измениться только в следующем перерождении, в зависимости от того, как ты исполнял свою дхарму в этой жизни.
«Весь мир подчиняется посредством Наказания», — провозглашали те же «Законы Ману». Государство, по брахманской теории, служило механизмом принуждения, который заставлял вайшьев и шудр исполнять предписанное. Царь управлял земными делами, но над ним стояли жрецы. «Царь должен следовать дворцовому Жрецу, — говорится в «Артхашастре», — как ученик учителю, как сын отцу, как слуга господину».
Это не значит, что в Индии не было политической жизни. Династия сменяли друг друга, империи взлетали и рушились. Но структура общества оставалась неизменной.
Именно эту неподвижность, возведенную в космический принцип, увидят греки, когда перейдут Инд.
Горизонталь, где все соревнуютсяСовсем иной мир открывается нам в Греции.
Эллада не была империей. Здесь не имелось единого царя и закона. Вместо этого были полисы: сотни маленьких городов-государств, каждый из которых считал себя центром вселенной. Афины, Спарта, Фивы, Коринф — все они воевали, торговали, заключали и расторгали союзы.
Воздух, которым дышали греки, — конкуренция. На Олимпийских играх атлеты состязались не за деньги. Победитель получал гораздо большее: славу, почести, место в совете. Его статую ставили в святилище Зевса. Агон, дух состязания, пронизывал все: театральные постановки, философские диспуты, военные смотры. Греки не боялись своих божеств — они с ними, бывало, спорили, даже насмехались. Афинский драматург Еврипид выводил на сцену богов как жалких, мстительных неудачников, и никто не привлек его к суду за богохульство.
Ну а самое важное: в греческой модели никто не был закреплен за своим местом раз и навсегда. Раб мог получить свободу. Переселенец — разбогатеть. Бедный гражданин — стать демагогом и вожаком толпы. Фемистокл, сын простого горшечника, стал архитектором победы над персами при Саламине и фактическим правителем Афин — не по праву рождения, а по личным заслугам и таланту.
«Человек есть мера всех вещей», — сказал Протагор. Сказать такое в Индии — значило бы подорвать саму основу дхармы, космического закона, который удерживает мир от хаоса. В Греции то была просто любопытная точка зрения, наравне с любыми иными.
Почему так получилось в том и другом случае?Потому что каждая модель стукнулась со своим вызовом и ответила на него по-своему.
На вызов разнообразия, возникший после встречи ариев с дравидами, Индия ответила жесткой иерархией. Варны, дхарма, сансара — все работало на то, чтобы сохранить структуру при которой арии всегда оставались наверху, а дравиды внизу. Ты не можешь изменить свое положение в этой жизни, но можешь улучшить его в следующей, если будешь терпеливо нести свое бремя. Это было в чем-то гениальное социальное изобретение: сделать неравенство не насилием, а долгом перед космосом.
Для грека же главным вызовом был… другой грек. Сосед по полису, конкурент на агоре, соперник в театре. Из этой конкуренции родилось то, что мы называем греческим чудом: демократия (решения принимаются голосованием свободных граждан), философия (отказ от мифа в пользу логоса), наука (попытка объяснить мир без богов), искусство (идеалы гармонии и пропорций)
Антропоморфный греческий бог — это бог, которого можно изобразить и он, в конечном счете, понятен, потому что похож на человека. Греки не поклонялись тайне — они поклонялись красоте, силе, совершенству, но всегда в человеческом измерении. Индийцы же, усвоив дравидийскую традицию, где божественное почиталось через символы и внутреннее созерцание, искали истину не в видимом, а в том, что за ним — в безличном абсолюте, недоступном ни глазу, ни разуму…
***
Долгое-долгое время два мира существовали параллельно, почти не зная друг о друге. Разве что Геродот, посетивший Персию в V веке, записал несколько рассказов о «стране на краю света», в каковых рассказах фигурировали роющие золото муравьи, люди с собачьими головами и деревья, на коих растет шерсть (хлопок). Он не то чтобы врал, скорее пересказывал, что слышал.
Понятное дело, о систематическом знании речи и не шло. Греки не подозревали, что индийская цивилизация старше их собственной на тысячу лет. Что Веды были записаны (точнее, заучены наизусть и передавались устно) задолго до того, как Гомер сложил свои поэмы. Что философы-шраманы, живущие в лесах, тоже пришли к идее атомного строения материи — и тоже объясняли мир закономерностью.
Потому что между Грецией и Индией лежала Персия — враждебная, непроходимая, скрывающая Восток от Запада, как занавес скрывает сцену.
И этот занавес разорвал Александр.
Раздел 2. Как греки пришли в Азию, а Индия к буддизму
Глава 2.1. Варварская окраина, ставшая пупом Земли
К середине IV века до н.э. греческий мир переживал период кризиса.
Пелопоннесская война (431–404 гг. до н.э.) между Афинами и Спартой истощила обе стороны, и вся Греция раздиралась внутренними противоречиями. Социальная структура трещала по швам. Развитие товарно-денежных отношений привело к расслоению общества. Земля, которая всегда была основой гражданского статуса, превратилась в товар. Бедняки, лишившиеся наделов, не горели желанием работать — они предпочитали жить за счет государства, участвуя в народных собраниях и получая плату за свое присутствие. Платон с горечью заметил, что любой греческий полис разделен на два враждебных лагеря: богатых и бедных, готовых пожирать друг друга.
Политическая картина была пестрой и хаотичной. Афины пытались сохранить демократию, но демос-народ все больше напоминал толпу «шариковых», требующую раздачи благ. Спарта, победив в Пелопоннесской войне, оказалась неспособна управлять Грецией — ее олигархический режим был слишком жестким и непопулярным. Фивы, маленький город в Беотии, неожиданно выдвинулись на первый план, разгромив Спарту под командованием гениального стратега Эпаминонда. Но гегемония длилась всего десять лет — Эпаминонд погиб, и Фивы быстро сошли со сцены.
Итак, Греция представляла собой арену бесконечных войн, союзов, предательств и переворотов. Каждый полис боролся за свои интересы, никто не хотел уступать, и никто не обладал достаточной силой, чтобы навести порядок.
В этот момент начал формироваться новый центр силы — в Македонии.
Македония располагалась к северу от Фессалии, за горным хребтом, который греки считали естественной границей своего мира. Для жителя Афин или Спарты македонянин был варваром — тем, кто не знает истинной культуры, ибо живет в лесах да горах. Хотя, заметим, македонские племена сложились в результате смешения населения нижнедунайской ранненеолитической культуры с фракийскими, иллирийскими и греческими этническими элементами. Иными словами, они были пограничным народом, впитавшим разные влияния (в т.ч. греческие). Не говоря уж, что цари македонцев возводили свой род от самого Геракла, и даже Геродот признавал их эллинское происхождение.
Удаленность Македонии от главных центров Греции и оторванность от морского побережья объясняют ее относительную отсталость. В V веке до н.э., когда в Афинах при Перикле строился Парфенон, в Верхней Македонии еще сохранялись родоплеменные отношения. Городов как центров ремесла и торговли почти не существовало. Македоняне не участвовали в политической жизни полисов — у них была монархия, в то время как в Греции утвердились республиканские формы правления. Да и вообще образ жизни северян радикально отличался от того, что бытовал в Афинах. Они говорили на диалекте, который южане с трудом понимали, пили неразбавленное вино (варварский обычай!) и вели себя «не по-эллински».
Ирония судьбы в том, что эта «полуварварская» окраина с ее монархией оказалась эффективнее разобщенных и вечно враждующих полисов. И именно она смогла объединить всю Грецию.
Оружие, которому покорился мирО македонском царе Филиппе II обычно вспоминают как о второстепенной фигуре — отце великого завоевателя. Это заблуждение. Филипп был, возможно, самым талантливым военным реформатором в истории древности. Именно он создал армию, равной которой не было, а Александр лишь умело воспользовался этим инструментов, добавив несколько штрихов к отцовскому творению.
Ключевым изобретением Филиппа стала сарисса — копье длиной от 4 до 6 метров. (Стандартное копье греческого гоплита было вдвое короче). Македонская фаланга обычно строилась из 16 шеренг. Солдаты первых пяти опускали сариссы горизонтально, создавая стену из пяти рядов наконечников, выступавших на 3–4 метра вперед. И противник, наступавший с фронта, оказывался не в силах даже приблизиться к телам воинов. Эта машина была неуязвима спереди, а с флангов и тыла прикрывалась тяжелой конницей — гетайрами («товарищами»). Фаланга сковывала врага, как наковальня, а конница наносила удар с боку, как молот.
Вдобавок к тому, Филипп сделал армию профессиональной. Греческие полисы использовали ополчение — граждане брали в руки оружие, когда объявляли войну, и возвращались к своим делам после ее окончания. Армия же Филиппа сражалась круглый год. Натренированный македонский солдат мог совершать форсированные марши по 55 км в день с полной выкладкой, а обычный переход в 25–30 км давался ему без особого труда.
Не удивительно, что к 336 году до н.э. Македония господствовала над всей Грецией...
…а стало быть, волей-неволей приняла эстафету по решению извечной внешнеполитической проблемы Эллады.
Глава 2.2. Галопом по Азиям
Таковой проблемой значилась Персидская держава Ахеменидов, крупнейшая империя древнего мира.
От Инда до Эгейского моря, от Каспия до Египта — более 5 миллионов квадратных километров, 70 народов, 20 сатрапий, бесконечные караванные пути и сокровища, перед которыми меркли любые греческие богатства.
Впрочем, к середине IV века до н.э. Персия была уже не той сверхдержавой времен Кира и Дария. Дворцовая знать погрязла в интригах, а сатрапы чувствовали себя независимыми царями. Десять тысяч греческих гоплитов, лихо прошедших с Ксенофонтом через всю Азию, показали: персидская армия не способна остановить дисциплинированный греческий строй.
Идея похода против Персии витала в воздухе еще при Филиппе. Он создал Коринфский союз и официально объявил войну персам — как «месть за вторжение Ксеркса» полтора века назад. Но в 336 году Филипп был убит, и дело продолжил его двадцатилетний сын.
Александр (так и хочется сказать — Филиппович) унаследовал не только корону вкупе с лучшей армией в истории античного мира, но и отцовский план: объединить греков, отомстить персам и захватить их богатства. Сюда наложились и личные особенности молодого царя, мечтавшего об империи, которая стерла бы границы между Западом и Востоком.
В 334 году до н.э. Александр переправился через Геллеспонт с армией в 32 000 пехоты и 5 100 конницы. По меркам Персии — силы небольшой сатрапии. Но то была армия Филиппа.
Не будем здесь подробно описывать поход Александра, ибо любители истории, конечно, знают канву событий. Скажем о главном: за три генеральных сражения — при Гранике (334 г.), Иссе (333 г.) и Гавгамелах (331 г.) — Александр уничтожил персидскую армию как организованную силу. Возможно, правы те восторженные апологеты Александра, которые называют его походы высшим проявлением эллинского духа и вообще эллинской цивилизации. Греки побеждали потому, что… были греками. Их способ мыслить — аналитический, соревновательный, всегда ориентированный на поиск оптимального решения — позволял им создавать то, чего не существовало прежде; те же сарисса или фаланга с такого ракурса предстают материализацией греческой идеи, что мир можно переустроить по законам разума.
К 330 году до н.э. Персидская империя перестала существовать.
Но Александр на этом не остановился. Он пошел дальше на восток — куда не ходил ни один грек. Через Парфию, Арию, Дрангиану, Бактрию и Согдиану. Царь основал 20 городов, названных Александриями, взял в жены дочь бактрийского вельможи Роксану, стал одеваться по-персидски и ввел придворный церемониал с проскинезой — падением ниц перед царем. Греки, воспитанные на свободе и равенстве граждан, возмущались. Но Александр был уже не греческим царем. Он был царем всей ойкумены.
В 326 году до н.э. он перешел Гиндукуш и спустился в долину Инда…
…И здесь армия взбунтовалась. У реки Гифасис, за которой лежала неизвестность и будоражили умы слухи о враждебных армиях с тысячами слонов, солдаты отказались идти дальше.
Александр три дня просидел в своем шатре, ожидая, что они одумаются. Они не одумались — и царь принял решение возвращаться на запад.
…Великий завоеватель умер в Вавилоне в 323 году до н.э., немного не дожив до своего 33-летия: возможно, малярия, брюшной тиф или отравление. Как бы ни было, колоссальное наследие Александра Македонского значится в «эпохе эллинизма»: беспрецедентном смешении культур, в ходе которого греческий язык, искусство, философия и политические институты распространились на огромной территории от Египта до Инда. По сути Александр первым в истории поставил вопрос о возможности объединения Запада и Востока в одной империи. Его политика (смешанные браки, назначение персов на командные посты, основание двадцати городов-полисов) превратила Средиземноморье и Азию в общее культурное пространство, где грек и египтянин, македонянин и бактриец могли общаться на одном языке (во многих смыслах).
Правда, после смерти Александра полководцы-диадохи, прошедшие с ним путь от Геллеспонта до Инда, не стали даже пытаться сохранить империю. Вместо одной державы возникло несколько царств. Грецию и Македонию взяли себе Антигониды. Египет — Птолемеи. Наиболее интересные нам восточные сатрапии — Бактрия и Согдиана (территории современных Афганистана, Таджикистана и Узбекистана) — отошли к Селевку I Никатору, основателю династии Селевкидов. В отличие от остальных его владений, простиравшихся от Сирии до Месопотамии, эти земли были не столько прибыльной провинцией, сколько стратегическим форпостом на границе с кочевым миром, откуда постоянно угрожали скифские племена.
Селевк удерживал контроль над Бактрией и Согдианой скорее номинально — реальная власть тут принадлежала греческим ветеранам, которых еще сам Александр оставил охранять границы. Будучи предоставлены сами себе, эти солдаты женились на дочерях бактрийских вождей, строили крепости по образцу родных полисов, чеканили монету с изображением Зевса…
…И именно из этой полувоенной-полуземледельческой среды, «катойкий» (военных поселений), через семьдесят лет вырастет Греко-Бактрийское царство, мост между мирами.
Но, как говорится, для танго нужны двое.
Что же к этому времени творилось в Индии?
Глава 2.3. Ученик Александра
К IV веку до н.э. на роль сильнейшего государства Индии выдвинулось царство Магадха в нижнем течении Ганга. Этим царством правила династия Нандов, создавшая первую в индийской истории регулярную армию и накопившая несметные богатства.
Когда Александр вторгся в Пенджаб (326 г. до н.э.), тогдашний правитель Магадхи Дхана Нанда мог выставить 200 000 пехотинцев, 20 000 всадников, 2000 колесниц и 4000 слонов (по крайней мере, такие цифры приводят античные источники). Греческая армия, измотанная восьмилетним походом, взбунтовалась при одном известии о столь баснословных силах. Как мы знаем, Александр в итоге отступил, но и Дхана не пошел в атаку. Возможно, на тот момент он не считал загадочных пришельцев серьезной угрозой.
Но с уходом Александра ничего не закончилось. Вскоре на западных рубежах Индии начал нарастать хаос. Те самые греки-ветераны, оставленные охранять рубежи, принялись воевать друг с другом. Вассальные им индийские князья восстали и частично перебили чужеземные гарнизоны. В это «окно возможностей» вошел человек, которому суждено было вписать свое имя в историю Индии золотыми буквами.
Звали его Чандрагупта (греч. — Сандрокотт)
Чандрагупта принадлежал к роду Маурьев — воинственной (скорее всего кшатрийской) династии из Пенджаба. Греческие источники сообщают, что в юности он видел Александра и убедился в превосходстве греческой военной организации. Если это правда, то урок юноша усвоил.
В 322–321 годах до н. э., Чандрагупта, воспользовавшись непопулярностью Нанд (ибо основатель сей династии был шудрой, что вызывало неприятие брахманской традиции), захватил власть в Магадхе, после чего начал реформировать армию. У греков он перенял дисциплинированную пехоту, но при этом сохранил индийскую «изюминку» — боевых слонов, которые наводили ужас на врагов.
Вскоре Чандрагупта контролировал уже весь Пенджаб и территории к востоку от Инда. Там он столкнулся с самим Селевком. Война казалась неизбежной, но битвы не случилось. Селевк, чьи ресурсы без того были истощены борьбой с другими диадохами, оценил силы визави и предпочел мир.
Условия согласовали простые. Селевк уступал Чандрагупте земли к юго-востоку от Гиндукуша —так, следует отметить, появилась первая в истории Индии держава, объединившая почти весь субконтинент, — а Селевк получил 500 боевых слонов, силу, которая во многом определила исход битвы при Ипсе (301 г. до н.э.), где он разгромил своего главного соперника Антигона.
Договор был скреплен династическим браком: Селевк выдал свою дочь (или, возможно, другую родственницу) за Чандрагупту. Кроме того, правители обменялись послами.
О, Индия, как тебя понять?Греческий посол Мегасфен провел несколько лет при дворе Чандрагупты в Паталипутре. Он видел империю Маурьев изнутри, говорил с переводчиками, расспрашивал жрецов. Вернувшись, он написал «Индику» — первую книгу грека об Индии.
Сей труд стал не столько документом открытия, сколько памятником непонимания.
Возьмем самое известное место: описание индийского общества. Мегасфен насчитал семь «классов»: философы, земледельцы, пастухи, ремесленники, воины, надсмотрщики и царские советники. Он строго зафиксировал, что переходить из класса в класс нельзя и браки между разными классами запрещены. Все это — правда и неправда одновременно. Индийское общество действительно делилось на эндогамные группы. Но индийцы знали четыре варны и сотни джати, профессиональных каст. Мегасфен же просто наложил привычные греческие категории на чужеродную реальность, не сумев уловить ни сакральной природы брахманов, ни статуса кшатриев, ни места шудр, которых он даже не заметил.
Еще выразительнее пример с богами. Мегасфен записал, что индийцы поклоняются двум главным божествам — Дионису и Гераклу. Дионис, по его сведениям, пришел в Индию с запада, научил индийцев земледелию, виноделию и законам, основал города и учредил царскую власть. Геракл же был воителем и очистил землю от чудовищ. Для индийца это звучит бессмысленно, ничего похожего индийские пантеоны не знают. Кого автор имел в виду? Шиву? Кришну? Абстрактное божество? Ученые спорят до сих пор.
Страбон, живший через двести лет, назвал Мегасфена «лживым писателем». Строго говоря, это несправедливо. Мегасфен не выдумывал — он ошибался. Но ошибки его показательны.
Слишком разными были две цивилизации и культуры. Им предстоит еще триста лет притираться друг к другу, прежде чем родится нечто третье.
Глава 2.4. Отцы и дети
После Чандрагупты (характерная деталь: царь сам отрекся от власти под влиянием джайнского монаха и удалился в джунгли), так вот после Чандрагупты трон унаследовал его сын Биндусара, который продолжил расширять империю на юг. При нем контакты с греческим миром еще более усилились.
Биндусара, принадлежавший к секте адживиков, аскетической традиции, проповедовавшей фатализм, был тем не менее прагматиком. Он поддерживал дружеские отношения с Антиохом I (сыном Селевка), Птолемеем II Филадельфом в Египте и Магасом в Кирене.
Поздние греческие источники передают один характерный эпизод. Биндусара попросил Антиоха прислать ему три вещи: сладкого вина, сушеных фиг и софиста, т.е. греческого философа. Антиох прислал вино и фиги, но ответил, что греческие законы запрещают продавать философов.
Эта полу-анекдотичная деталь показывает, как два мира изумлялись друг другу.
Биндусара умер около 272 года до н.э. Согласно традиции, ему наследовал старший сын, но тот проправил недолго, та же участь постигла следующего по старшинству. В конце концов на трон сел младший, которого считали бесталанным и неудачливым.
Его звали Ашока.
Первые годы его правления ничем не отличались от правления первых Маурьев: войны, подавление мятежей, казни. В 261 году до н.э. Ашока напал на государство Калинга (современная Орисса) на восточном побережье Индии. Война была жестокой. Ашока так описывает ее в эдиктах: «Сто тысяч человек были там убиты, полтораста тысяч взято в плен». Тут-то и происходит перелом.
Ашока, лицезрев заваленные трупами поля, испытал то, что буддисты называют «глубоким сожалением» (санскр. samvega). Он обратился в буддизм и дал клятву — отныне его империя будет управляться не мечом, а законом праведности, дхармой.
Так он стал одним из самых необычных правителей в истории человечества.
На скалах и колоннах в священных местах и на перекрестах торговых путей по всей Индии Ашока приказал высечь эдикты, отражавшие его новое мировоззрение. Царь провозгласил, что отныне единственное завоевание, которое он признает, — это «завоевание дхармой». Дескать, даже небольшие страдания, причиняемые подданным в процессе управления, тяготят его совесть. Самокритика властителя? Однако! Такого не было ни в Египте, ни в Месопотамии, ни в Греции…
Ашока запретил жертвоприношения. Он ввел должность дхармамахаматров — чиновников, обязанных заботиться о нравственности подданных, посещать тюрьмы, помогать больным и старым. Царь приказал рыть колодцы, сажать деревья вдоль дорог, строить больницы для людей и даже животных.
Особенно характерен, к слову, двенадцатый эдикт, который и сегодня звучит смело: «Следует почитать чужую веру. Поступая так, человек способствует успеху своей религии и оказывает поддержку чужой. Поступая иначе, он подрезает корни своей веры и вредит чужой».
Буддизм как имперская идеологияКак читатель уже понял, индийцы в древности были весьма склонны к духовным поискам. Брахманизм, джайнизм, адживика, десятки местных культов — выбирай, что по вкусу.
Но почему именно в долине Ганга, а не в Греции или Персии, возник такой мощный запрос на переосмысление основ бытия?
Ответ кроется в обстоятельстве, которое историки называют «второй урбанизацией».
К VI веку до н.э. долина Ганга переживала тектонические сдвиги. Железные орудия, вошедшие в обиход двумя веками раньше, позволили вырубать джунгли и распахивать тяжелые почвы. Из лесов родилась пашня, из пашни — излишки зерна, из излишков — города. На смену разрозненным племенам (джанападам) пришли шестнадцать могущественных государств-махаджанападов, соперничавших друг с другом за контроль над торговыми путями от Гималаев до Бенгальского залива.
Этот экономический рывок породил социальный разлом …и вот здесь-то во всей красе показали себя различия Индии и Греции! В Элладе социальное напряжение выливалось в борьбу демоса с аристократией, в попеременное установление то тираний, то демократий, т.е. в политическую конкуренцию. Афинский ремесленник или торговец боролся за права гражданина, влияние в полисе, место в экклесии. А в Индии все происходило иначе. Деньги ломали старые перегородки, но создавали не новые политические институты, а запрос на новую философию. Разбогатевшие купцы-вайшьи не желали мириться с положением «третьесортных» существ в иерархии, где верховодили брахманы да кшатрии. А поскольку данная иерархия была прежде всего ДУХОВНОЙ, то и они искали духовное обоснование своему новому положению.
Спрос, как известно, рождает предложение. Рядом с городами, в лесах и предгорьях, появились особые люди — шраманы («искатели»). Это были подвижники неортодоксальных учений, которые отрицали авторитет Вед и варновое деление общества, а провозглашали идеологию личного спасения через осознание ответственности за содеянное и неизбежности воздаяния. В отличие от Греции, где Сократ и софисты спорили на агоре о природе добродетели и наилучшем государственном устройстве, в Индии диспуты шраманов велись под сенью деревьев. Это был не спор о политике — это был спор о спасении. Имена большинства «искателей» сегодня забыты, но именно в их среде вызрели идеи, впоследствии оформившиеся в буддизм и джайнизм.