Хроники льда и огня: Истории реальных столкновений миров и чему они нас учат
- -
- 100%
- +
Почему же Ашока выбрал именно буддизм?
Этот выбор — не случайный каприз правителя. Ибо как походы Александра можно назвать высшим проявлением греческого духа, так и буддизм с некоторой точки зрения выглядит одной из вершин развития индийской цивилизации.
А точнее, буддизм впитал все лучшее, что выработала индийская мысль за предыдущие столетия: идею перерождения (сансара), закон причинно-следственной связи поступков и их последствий (карма), практику медитации, уходящую корнями в дравидийскую традицию аскезы. Но при этом отверг то, что превратило эти идеи в орудие угнетения: сакрализацию кастового неравенства, абсолютный авторитет Вед как единственного источника знания, жертвоприношения брахманов.
Величие буддизма заключается в том, что он сделал спасение доступным каждому — не только брахману, рожденному из уст Первочеловека, но и шудре, появившемуся из его ступней. Как гласит буддийское правило: «в сангху (буддийскую общину) допущены все без различия касты и вероисповедания».
Тот же Ашока, когда министр-брахман упрекал царя, что он, мол, простирается перед монахами низкого происхождения, отвечал: «Каста может приниматься во внимание, когда речь идет о браке, но не о дхарме. Ибо дхарма связана с добродетелями, а добродетели не имеют ничего общего с кастой».
Для империи, объединившей десятки народов с разными языками и верованиями, буддизм, по крайней мере, до поры, представал идеальной скрепляющей идеологией. Он не требовал уничтожать чужих богов — достаточно было признать, что существует путь, ведущий за пределы всех богов. Как пишет индолог Ромила Тхапар, «Ашока не стремился сделать буддизм государственной религией в том смысле, в каком это понимают в христианском мире. Он хотел создать общество, основанное на этических принципах, которые буддизм разделял с другими индийскими традициями». Буддийский закон дхамма («дхарма» на языке пали) провозгласил не-насилие, послушание родителям, почтительное отношение к брахманам и шраманам, щедрость к друзьям, гуманное обращение со слугами и милосердие ко всем. Греческие версии эдиктов, найденные в Кандагаре, переводят «дхамма» как eusebeia, «почитание богов и родителей». Но для Ашоки это был не столь пиетет перед богами, сколь светская этика, доступная всем.
Именно буддизм вкупе с эдиктами Ашоки превратили Индию — впервые в ее истории — в единое идейно-цивилизационное пространство с общими для всех нравственными ориентирами. Правда, воспользовались плодами трудов великого царя не продолжатели его дела, а его противники...
***
После смерти Ашоки в 232 году до н.э. возведенное им здание не продержалось и полстолетия. В 185 году до н.э. последний из Маурьев был убит собственным главнокомандующим Пушьямитрой Шунгой, основавшим новую династию.
То был не просто дворцовый переворот, а реванш добуддийских порядков. Шунги принадлежали к брахманам и не скрывали приверженности старой религии. Взяв власть, Пушьямитра совершил ведийский обряд ашвамедха (жертвоприношение коня), что символизировало восстановление брахманской ортодоксии.
Однако дело Ашоки погибло не полностью.
Что верно, то верно, в Индии буддизм так и не стал по-настоящему «народной» религией, ибо индуизм оказался гибче. Последний объявил Будду «воплощением Вишну» и предложил те же ненасилие, вегетарианство, сострадательность, но без необходимости разрывать с социальным укладом.
Зато за пределами субконтинента буддизм, напротив, воспринимался как абсолютно уникальное учение. Благодаря чему пустил корни почти всюду, куда были отравлены миссионеры: в Шри-Ланке, Таиланде, Бирме, Лаосе, Камбодже, Вьетнаме, etc.
«Почти», потому что еще во времена Ашоки буддийские проповедники принимались… при дворах греческих царей Антиоха II, Птолемея II, Антигона II Гоната, Магаса, Александра II. Правда, особого резонанса они там не произвели —ну да не мудрено. Как не раз нами подчеркивалось, сложно вообразить масштаб пропасти между греками и индийцами. Индийцы смотрели на греков и видели суетящихся невеж, не способных усидеть на месте, тогда как истинная мудрость в покое и отрешении. Для греков же индийцы были ленивыми, отсталыми варварами. Те и те не могли испытывать друг к другу теплых чувств.
А уж буддизм — подавно являл вселенский контраст со всем, что составляло суть эллинизма! Если греческая система была состязательной, ее искусство искало идеальные пропорции, а философия служила попыткой объяснить мир через разум и наблюдение, то движущей силой буддизма было освобождение от страстей. Греческий ответ на вопрос «как жить?» — максимально реализовать свой потенциал. Буддийский — прекратить цепь перерождений, чтобы избавиться от страдания.
В одном из текстов палийского канона есть знаменитая притча. Будда говорит: представьте человека, раненного стрелой. Он не будет спрашивать, кто ее выпустил, из какого она лука, из какого леса взяли дерево для древка. Он вытащит стрелу и обработает рану. Так и я учу только одному: прекращению страдания. Все остальное — не относится к делу. Греческий философ на месте Будды начал бы именно с вопроса о луке, стреле и стрелке. Потому что греки хотели знать причину всего.
…Но тем поразительнее, что именно буддизм станет точкой соприкосновения, в которой два мира придут к взаимопониманию. Жернова истории мелят медленно, но верно.
Раздел 3. Рождение индогреков
Глава 3.1. Забытое царство на краю Ойкумены
Откроем любой учебник по истории Древнего мира. Греция — вот она, с Афинами и Спартой. Рим — республика, империя, цезари. Египет — пирамиды и фараоны.
А теперь поищем Греко-Бактрийское царство.
Его там нет. Хотя в пик могущества сие царство простиралось от песков Каракум до долины Инда, а это как добрая половина Западной Европы. Греко-Бактрия чеканила крупнейшую золотую монету античности — настоящий Грааль нумизматов! — и просуществовала почти двести лет, но… все равно оказалась вычеркнута из памяти. Для греков, живших в Александрии или Антиохии, эта земля являлась краем света, куда уходили самые отчаявшиеся и откуда редко возвращались. Для римлян, пришедших им на смену, царство вовсе лежало за горизонтом интересов: «далеко, дико и бедно». Немудрено, что после арабского завоевания VIII века греческие надписи на афганских скалах стали казаться местным письменами джиннов. Царство, которое когда-то соединяло Запад и Восток, превратилось в легенду.
Но легенда эта имела вполне реальную основу.
Вот как было дело. Уже через семьдесят лет после смерти Александра — где-то между 255 и 245 годами до н.э. — потомки тех ветеранов, что пустили в Бактрии корни, отложились от Селевкидов. Наместник области Диодот I, грек-бактриец в третьем поколении, провозгласил себя царем. (Ему удалось это без особого труда, ибо в тот момент Селевкиды были отвлечены на войну с Египтом). Так на карте появилось эллинистическое государство за тридевять земель от средиземноморской родины. Коренный народ (около 1,5 млн человек), говоривший на восточно-иранском языке, жил в основном в сельской местности, возделывая орошаемые долины Амударьи да пася скот. Греки, предпочитая города, с бактрийцами не враждовали, а существовали как-бы параллельно.
Уникальность Греко-Бактрийского царства лучше всего передают раскопки местности Ай-Ханум. Представим себе древний город у слияния двух рек, там, где сегодня проходит граница между Афганистаном и Таджикистаном. Здесь имелся амфитеатр на шесть тысяч зрителей, вырубленный в склоне холма. Гимнасий площадью более двух гектаров с бассейном для плавания и беговыми дорожками. Пропилеи — монументальные ворота, как в Афинском акрополе. Колонны с коринфскими капителями, мозаичные полы, черепичные крыши. На каменном постаменте статуи в мавзолее Кинея, основателя города, были высечены те же наставления, что в дельфийском храме Аполлона: «В детстве будь послушным, в юности сдержанным, в зрелости справедливым, в старости разумным, умирай без боли».
Удивительный феномен Греко-Бактрии: пребывая отрезанными от Средиземноморья и не имея постоянной связи с метрополией, здешние греки хранили родную культуру истовее, чем греки в Элладе! В то время как Афины сотрясали политические бури, на берегах Окса-Амударьи наследие родины оставалось незыблемо. Законсервированное, но не мертвое.
Отчего так сложилось? Отчасти оттого, что культура в изоляции либо умирает, либо становится ритуалом. Бактрийские греки возвели свою «греческость» чуть ли не в ранг религии. Они строили гимнасии не из-за того, что им были так уж нужны спортивные площадки, а потому что гимнасий являлся символом цивилизации. Они читали Гомера не для одного удовольствия, но чтобы не забыть, кто они такие.
Живя в режиме этакой «культурной консервации», Бактрия оказалась идеальным передаточным звеном между Востоком и Западом. Здесь сходились пути зарождающегося Великого шелкового пути. С товарами проникали и идеи: уже в III веке до н. э буддизм начал свое победное шествие на запад. Монахи, следуя по караванным путям, селились в крупных городах Бактрии и основывали сангхи, благо, терпимость значилась неотъемлемым элементом не только дхаммы, но и политики эллинских властей.
Ну а на восток, соответственно, накатывали волны влияния греческого…
Глава 3.2. Из Бактрии в Гандхару
Когда в 185 году до н.э. империя Маурьев рухнула, во внутрииндийскую распрю решил вмешаться никто иной, как тогдашний бактрийский царь Деметрий.
Около 184 года до н.э. греческая армия пересекла Гиндукуш и продвинулась вглубь Индии — возможно, до самой столицы Паталипутры (современная Патна). К тому моменту прежняя крепкая империя Маурьев стремительно разваливалась, сотрясаемая восстаниями провинций. Местные правители, обессиленные междоусобицами, либо сдавались без боя, либо не могли организовать толковую оборону.
На завоеванных землях Деметрий основал то, что историки называют Индо-Греческим царством. Его сердцем стали регионы Гандхара и Пенджаб на северо-западе субконтинента, а крупнейшими городами — Таксила, Пушакалавати и Сагала. Плодородные долины Инда с притоками мало того, что славились многолюдностью да богатством, так еще находились на перекрестке сухопутных и морских маршрутов. Отменный трофей!
Теперь занятный момент. Самая известная монета с портретом Деметрия отчеканена уже после смерти последнего его преемником Агафоклом. Эта серебряная тетрадрахма несет на лицевой стороне профиль царя со слоновьем скальпе на голове: так что лицо выглядывает из-под хобота.
В буддийской традиции белый слон — одно из воплощений Будды, символ просветления. «А уж не был ли Деметрий буддистом?» — еще с середины XX века начали задаваться вопросом иные исследователи. Кое-какие предпосылки у этого мнения есть. Благосклонность Деметрия к учению Будды общеизвестна. В городе Сиркапе, основанном царем близ Таксилы, буддийские комплексы соседствовали с греческими храмами. И это не единичный случай. На юге Афганистана археологи нашли следы Деметриады, еще одного заложенного Деметрием полиса. Там среди греческих построек опять же стояли буддийские ступы. Эллины и буддисты молились бок о бок! Британский историк Уильям Тарн выдвинул чрезвычайно смелое предположение: вторжение Деметрия было не просто экспансией. Империя Маурьев являлась союзницей греков, потому ее падение и приход к власти брахманской династии, начавшей преследование буддистов, могли побудить греческого царя выступить в защиту… единоверцев. Вот почему Деметрий шел как завоеватель, но вел себя как паладин дхармы: захватывая индийские области не сжигал города, не угонял население в рабство и не разрушал храмов. Это, само собой, не уникально для греческих царей, Селевкиды вели себя так же. Но терпимость Деметрия выглядит не просто случайным великодушием.
За ней проглядывает некая системная стратегия.
Внесем ясность. Прежде всего, едва ли можно считать состоятельной гипотезу, что Деметрий-де ринулся в Индии защищать буддистов от гонений новых властей. Ромила Тхапар, упоминавшийся уже нами специалист по истории Индии, довольно аргументированно считает, что сообщения о преследованиях буддистов при Шунга преувеличены хронистами. Не говоря, что Деметрий никогда не принимал буддийских титулов — будь он взаправду буддистом, то наверняка оставил бы тому явные свидетельства.
Во-вторых, экономические мотивы вторжения были внушительны сами по себе. Бактрия стала для греков тесноватым домом. Малонаселенные долины Амударьи давали достаточно, чтобы выжить, но не процветать по-настоящему. В проекте же «Греко-Индии» Деметрий разглядел совсем иной потенциал. Шутка ли: тридцать миллионов трудолюбивого населения, выход к Аравийскому морю и доступ к пряностям, драгоценным камням, шелкам…
…С этой точки зрения вся индийская политика Деметрия предстает действиями дальновидного хозяина, обустраивающего новый дом. В Гандхаре греки показали себя отличными менеджерами. Они оставили на местах индийскую администрацию (поставив над ней греческих контролеров), сохранили существовавшую систему сбора податей (добавив к ней греческие стандарты учета), ввели в обращение монеты с двуязычными надписями (на греческом и пракрите). А в целях закрепления на ключевых позициях — например, у Таксилы, — начали строить целые города по греческому образцу. Все это обернулось дивидендами в виде стабильного (за счет лояльности местных элит) и обильного (благодаря отлаженному сбору налогов и торговых пошлин) притока серебра.
Гроза пришла откуда Деметрий не ждал.
Новые вызовыОколо 175 года до н.э., пока царь воевал в Индии, «дома» против него восстал стратег Евкратид. Эллинское государство раскололось на две части: династия Евкратида закрепилась на севере от Гиндукуша, в Бактрии, а наследники Деметрия удержались к югу, в Гандхаре.
Дальнейшая судьба Бактрии незавидна. Ослабленная внутренними распрями Евкратидидов, она не выдержала внешнего удара. Между 140 и 130 годами до н.э. с севера сюда вторглись кочевые племена юэчжей. Захватчики разгромили все остатки государства и положили конец эллинскому владычеству в Центральной Азии
Однако Индо-Греческое царство оказалось более живучим. В отличие от долин Бактрии, долины Гандхары и Пенджаба имели естественный защитный барьер в виде того же Гиндукуша, который сдерживал натиск степняков.
Другое дело, что раньше, в Бактрии, греческие цари всегда могли рассчитывать на подкрепление из других греческих царств или лояльных племен. Здесь же, в Гандхаре, они от эллинистического мира стали отрезаны. Любое восстание местного населения могло смести их за неделю.
По сути, греки оказались в том же положении, что и арии за полторы тысячи лет до них. Горстка чужаков (а греков насчитывалось от силы 20-30 тыс человек) среди безбрежного туземного моря. Удержать такую массу одной силой невозможно — по крайней мере, имея оружие того времени... Что в такой ситуации сделали арии? Перестали быть завоевателями, а стали частью местной системы.
Так оно так, только арии-то были дикими кочевниками, которым нечего терять, кроме колесниц. А вот греки несли с собой целый мир. Гомера, геометрию, полисную этику, понятие о прекрасном, четкое разделение на «эллинов» и «варваров». Отказаться от всего этого наследия ради чужого — означало бы самоубийство идентичности! Мыслимо ли это?
Вот такая образовалась дилемма. С одной стороны, открывались завлекательнейшие перспективы в развитии Греко-индийского царства. С другой — шаткость положения как пришлых, что рано или поздно неминуемо привело бы к краху.
…И тут как нельзя кстати подвернулся буддизм.
В Гандхаре учение Просветленного пустило глубокие корни еще при Ашоке, а к приходу греков в регионе уже существовала разветвленная сеть монастырей и сангх. В отличии от остальной Индии, здесь буддизм не испытывал давления брахманистской реакции и свободно питался энергией торгово-культурного хаба… Ну и самое главное. Сильная сторона буддийского учения заключалась не только в том, что его придерживалась часть гандхарской элиты и населения. Но и в том, что не в пример брахманистской традиции буддизм не требовал рождения в определенной варне, а был открыт для всех. Не исключая греков.
Вот оно — то игольное ушко, чтобы и в систему влиться, и своей идентичности не предать!
Греки, безусловно, никак не могли пройти мимо этой возможности. Но пущий парадокс в том, что этот «алхимический брак» вышел не столько по расчету, сколько по любви.
Глава 3.3. Что греков привлекло в Будде?
…Вот вопрос, который поставил в тупик не одно поколение историков. Как случилось, что греки — воплощение всего, что отрицал буддизм: привязанности к радостям мира, страсти к состязанию, культа индивидуализма, — стали в числе самых ревностных буддистов в истории? Как этот народ, привыкший спорить, измерять, побеждать, вдруг принял учение об отказе от желаний?
Ответ не лежит на поверхности. Чтобы его найти, нужно понять, чего грекам не хватало.
Эллинистический мир, в котором вырос тот же Деметрий, исподволь стал миром утраченных иллюзий. Александр разбил старую картину вселенной, но не создал новой. Полисы потеряли прежнюю самостоятельность. Гражданин, некогда решавший судьбу своего города на народном собрании, превратился в царского подданного, как какой-нибудь перс или египтянин. Родные олимпийские боги — Зевс, Аполлон, Афина, — и те начали казаться бессильными.
В этот духовный вакуум хлынули философские школы. Стоики учили: не пытайся изменить мир, измени свое отношение к нему. Эпикурейцы советовали: уйди от политики, ищи счастья в малом. Скептики предлагали вовсе воздерживаться от суждений — ведь ни в чем нельзя быть до конца уверенным!
Греческая философия, бесспорно, восхитительна во множестве аспектов. Но у нее имеется одна фундаментальная проблема: она сложна. Стоику или эпикурейцу нужно было иметь досуг для многолетних штудий, чтобы разбираться в хитросплетениях логики Хрисиппа и осваивать учение о критериях истины, понятных лишь подготовленному уму. Простому ремесленнику, солдату, купцу это было недоступно.
Буддизм предложил иное.
Четыре благородные истины умещались в нескольких фразах. Страдание существует. У него есть причина — желание. Страдание можно прекратить, устранив его причину. Никакой сложной метафизики, никакой подготовки — понять основы мог любой. (Т.е., конечно, за этой «простотой» скрывалась глубочайшая философия с ее анализом причинно-следственных связей, пересмотром идеи «я» как иллюзорного конструкта, учением о сознании как о потоке мгновенных состояний, — всем тем, что, в свою очередь, чрезвычайно оценила уже прослойка греческих интеллектуалов…)
Самое же главное, буддизм давал ответ на вопрос, который мучил каждого мыслящего грека: что ждет после смерти? Гомеровские тени в Аиде влекли жалкое существование, а олимпийские боги даровали бессмертие лишь немногим героям. Философы спорили о посмертном бытие, но ничего не обещали. Тогда как Будда учил: нирвана — это не блаженство для малого круга избранных, ибо дается каждому, кто пройдет путь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.