- -
- 100%
- +
Волков собрал листы. У двери он обернулся — не для них, для себя, чтобы запомнить.
— Вы спрашиваете «как далеко» летит корабль, — сказал он. — А надо спрашивать — «как поздно» он вернётся. Мы думаем, что двигатель везёт нас в пространстве. Он везёт нас во времени. И только в одну сторону.
Его не поняли. Его и не должны были понять — для этого не хватало ещё семи лет и одной мёртвой планеты. Дома, в тот же вечер, он открыл новую тетрадь и на первой странице вывел то, что не позволили сказать вслух: кривую, одиннадцать точек и знак вопроса напротив слова «Галактика». Отстранение оформили аккуратно, без скандала: перевод в отдел научно-технической информации, то есть в реферативную комнату, где взрослые люди пересказывают друг другу чужие статьи. Допуск сняли через месяц, жалованье срезали до ставки методиста. Ещё через месяц дома у него изъяли восемь тетрадей — «в порядке проверки соблюдения режима», под расписку, с обещанием вернуть. Вернули две, обе пустые.
Этого он ждал и потому переписывал всё в трёх экземплярах, а третий держал не дома. Врасплох его застало другое — скука слежки. Он думал, что за ним будут ходить, и первое время ему это льстило. За ним и правда ходили: вяло, посменно, двое, всегда с одной и той же стороны улицы. Но главным инструментом оказалась не слежка, а телефон. Люди перестали брать трубку. Метролог, который когда-то смеялся над песочными часами и сам же дал ему эталонные, не взял. Начальник расчётной группы взял и сказал, что перезвонит. Из одиннадцати человек, работавших с ним на пусках, разговаривать с ним продолжали двое, и обоих в течение года перевели.
В две тысячи сто десятом он ушёл сам — написал заявление, в котором не было ни слова об эхе, отработал две недели и вышел из проходной с картонной коробкой, где лежали кружка и отцовская логарифмическая линейка; всё остальное он вынес раньше, по листу. Год после этого известен плохо. Он не бедствовал: чинил в мастерской при порту навигационные блоки — работа сдельная, руки хорошие, вопросов никто не задавал. Считал по ночам.
Считал он не кривую — кривую он к тому времени знал наизусть, — а обход. Из этого года вышли три вещи.
Первая — конструктор. Встреча была короткой и, судя по тому, как скупо она записана, тяжёлой. Конструктор сказал, что проверил расчёты сам, что они верны и что публично признать это не сможет: слишком поздно, слишком много подписей, слишком много людей поверило. На прямой вопрос ответил цифрой: один к ста. Волков поблагодарил и ушёл. В тетради об этом одна строка: «Он не трус. Он просто уже расписался».
Вторая — письма. Он сообразил раньше многих, что предупредить человека можно не тогда, когда предупреждение нужно ему, а тогда, когда оно есть у тебя, и что расстояние между этими двумя днями измеряется годами, которых у него нет. Он перебрал всех, кому мог бы это доверить, и на каждом остановился не дольше чем на вечер. Значит, курьер не должен быть человеком. Полгода ушло на два механизма — тот, что вручит конверт на причале в день старта, и тот, что пронесёт пенал в бункер шестью годами позже, — и, судя по записям, эти полгода дались ему тяжелее, чем вся сеть.
Третья — отлёт. Красть, строго говоря, было нечего. После перехода программы на полноразмерный контур изделия «ГД» списали и назначили к утилизации, а утилизацию отложили — сначала на год, потом ещё, потому что за неё надо было платить, а платить за уничтожение того, чего по бумагам уже нет, никто не хотел. В том же отстойнике стоял и обитаемый испытательный аппарат — тесная бочка на две койки, собранная под следующий этап, на котором так и не решились пустить человека. Волков знал об этом лучше всех: последний акт по отстойнику писал он сам, ещё при допуске.
Он приехал в конце смены, в спецовке портовой мастерской, с нарядом на вывоз лома — наряд был настоящий, только выписан на соседний участок. Аппарат, официально уничтоженный четырнадцатью месяцами раньше, сняли с консервации четверо рабочих, которым он сказал, что забирает раму под стенд. Ни один из них потом не солгал в объяснительной, потому что ни одного из них не спросили: вещи, которой нет, не бывает и в розыске.
«Гриф я не нарушил, — запишет он у узла. — Ни одной закрытой цифры я не назвал никому, включая тех, кого хотел спасти. Зато увёл списанный аппарат и не почувствовал ничего. Разберись в этом сам, если сможешь: я до сих пор не могу».
Ушёл он с ночной стороны полигона, вдоль путей, вычисленных им самим, — дальше, чем его стали бы искать.
Глава2. Чужие звёзды
Выход из гиперпространства оказался куда тяжелее входа. «Сириус» тряхнуло с такой силой, что в ангаре сработали аварийные захваты, а по жилым модулям прокатилась волна вибрации и сорвала с мест всё, что закрепили небрежно. Несколько секунд экраны внешнего обзора показывали всё то же слепое «молоко», потом оно словно свернулось, стянулось в тонкие белёсые нити — и разом исчезло. Вокруг нас снова распахнулся обычный космос: чёрный, глубокий, усыпанный холодными звёздами.
Потом меня не раз называли за тот приказ «пророком», и всякий раз мне делалось неловко. В тот момент я не понимал происходящего ни на грош. Я поставил пятнадцать тысяч жизней на записку человека, которого много лет считал мёртвым, пошёл против всех до единого приборов корабля, и мне попросту повезло, что Пётр не солгал. С тем же успехом всё могло обернуться катастрофой, и тогда это была бы история капитана, который запаниковал, поверил призраку и сорвал важнейшую миссию в трёх минутах от цели. С тех пор я не берусь отличать чутьё от везения. В тот раз я угадал.
— Доложить о повреждениях, — приказал я, не отрывая глаз от главного экрана.
— Моторный капитану. Гипердвигатель заглушен штатно, пульсация на момент отключения — два и восемь десятых процента. Генераторы целы, идёт охлаждение. Повторный запуск возможен не раньше чем через десять часов.
— Медицинская служба капитану. Лёгкие травмы у шестидесяти двух человек, тяжёлых нет.
— Корпус цел, герметичность во всех секторах в норме, — доложила инженерная группа. — Защитный щит держит сто процентов.
Я медленно перевёл дыхание. Пятнадцать тысяч человек, и ни одной потери. Пётр, где бы ты сейчас ни был, — спасибо тебе.
— Навигационная, наше местоположение.
Пауза затянулась. Я обернулся. Старший навигатор Айко Танака сидела, низко склонившись над пультом, и лицо её было бледнее того молока, из которого мы только что вынырнули.
— Капитан... Бортовой компьютер не может привязаться к звёздным картам. То есть физически он их видит, но... Дайте мне десять минут, сэр. Я хочу перепроверить всё вручную.
— Работайте. Радар, что в ближней зоне?
— Чисто, сэр. В радиусе действия сканеров — ни кораблей, ни крупных объектов. Только пыль.
Через десять минут Танака выпрямилась. В её голосе было слышно удивление на грани паники:
— Капитан, хорошая новость: мы там, где и должны быть. Гашение шло тремя ступенями, и спадающий импульс дотащил нас до конца перехода. Точка выхода лежит в семидесяти восьми миллионах километров от расчётной, на самой границе системы альфы Центавра.
Для первого в истории прыжка это была невероятная точность. Я успел этому обрадоваться.
— А плохая?
— Плохая новость — время, сэр. Я сверила периоды десяти контрольных пульсаров. Это самые точные часы во Вселенной, они не могут ошибаться все разом. По бортовому счёту с момента старта прошло девять часов сорок минут. По пульсарам... — она тяжело сглотнула, — по пульсарам прошло одиннадцать лет и четыре месяца.
В рубке стало очень тихо. Только где-то в недрах пульта сухо щёлкало реле охлаждения.
— Проверьте ещё раз, — тихо произнёс я.
— Я проверила четыре раза, капитан. Разными методами. Собственное движение звёзд подтверждает: сейчас не две тысячи сто двенадцатый год. Сейчас две тысячи сто двадцать третий.
Я опустился в командирское кресло. В голове сами собой всплыли строчки из письма: «структура космоса неоднородна, и компьютеру просто не хватит мощности всё рассчитать». Там, где он ошибался в расчётах среды, мы проваливались — но не в сторону, а вперёд. Сквозь само время.
— Капитан связистам, — сказал я, стараясь сдерживать дрожь в руках. — Развернуть направленную антенну на Солнце. Дайте мне Землю.
— Сэр, сигнал отсюда будет идти четыре года и четыре месяца в одну сторону...
— Я знаю скорость света, лейтенант. Меня интересует не разговор. Меня интересует, что Земля передавала все эти одиннадцать лет. Радио, телевидение, служебные каналы, маяки дальней связи — всё, что успело долететь до этой точки за наше отсутствие. Слушайте эфир.
Связисты развернули антенное поле. Через час старший офицер связи Мбеки доложил о результатах. Лучше бы он этого не делал.
— Капитан, эфир пуст.
— Что значит — пуст?
— Я принимаю то, что Земля передавала до две тысячи сто шестнадцатого года — эти волны уже дошли до системы Центавра, и они в полном порядке: новости, каналы связи, навигационные маяки. Вот, есть даже репортаж о закладке второго корабля серии «Галактика». А потом... — он вывел на экран спектрограмму, и на ней плотный лес несущих частот обрывался в одну сплошную вертикальную линию. — Двенадцатого августа две тысячи сто шестнадцатого года всё вещание Земли прекращается. В течение одних суток. После этой даты — мёртвая тишина на всех диапазонах. Два с половиной года подряд — ничего.
— Солнечные бури? Отказ приёмников?
— Исключено, сэр. Наша аппаратура исправна — фон, пульсары, чужие галактики я слышу прекрасно. Молчит только Земля.
— А Марс? — спросил я. — Луна? Сектора Пояса?
— Проверил в первую очередь, сэр. — Мбеки говорил ровно, пальцы у него лежали на пульте неподвижно. — Марсианские ретрансляторы работали до пятнадцатого августа, на трое суток дольше Земли. Последние сорок часов там шло не вещание, а один и тот же аварийный код по кругу. Потом смолк и он. Луна замолчала в тот же день, что Земля, в течение шести часов. Пояс я слышу до двадцатого августа: там оставались частные каналы, и они гасли вразнобой, по одному за ночь.
Я задал единственный вопрос, который ещё имел смысл:
— Кто-нибудь выходил на связь после двадцатого?
— Никто, сэр. Ни один передатчик человеческой постройки. Два с половиной года абсолютной тишины.
Позже я не раз возвращался к этой минуте. Мы спрашивали, что случилось с Землёй, а услышали, что случилось со всеми: не с планетой — с видом. И в ту секунду пятнадцать тысяч человек в стальной коробке в четырёх световых годах от дома стали всем, что осталось.
Мы тогда так думали.
Одиннадцать лет украло у нас подпространство. А через четыре с лишним года после нашего старта, за один-единственный день, Земля ослепла и оглохла. Что бы там ни произошло, свет этой катастрофы ещё только летел к нам через бездну, и последние его годы были годами молчания.
Мостик только что услышал, что родная планета три года не подаёт признаков жизни, — а первое, что накрыло меня, было не горе. Я стал считать чужие годы. Одиннадцать лет. Моя старшая сестра Элена махала мне с причала, придерживая на плече двухлетнюю дочку. Значит, теперь племяннице тринадцать; она уже не помнит дядю, улетевшего к звёздам, разве что по блёклой фотографии. Значит, сестра прожила без меня одиннадцать лет — чужие свадьбы и похороны, седину в волосах и новые звания, целую войну, о которой я ничего не знаю. Мать, если жива, встретила не один день рождения без старшего сына. Ей было бы теперь восемьдесят пять. Я сказал ей «до сентября», она ответила «значит, до сентября», и с тех пор сменилось одиннадцать сентябрей.
Я поймал себя на том, что считаю не годы, а окна: моет ли ещё кто-нибудь то стекло на третьем ярусе, из которого видно тридцать метров серого фьорда, если стоять правильно? А та девочка с причала, которую я так и не взял на руки ни разу — ни за два года подготовки, ни в то последнее утро через два стекла, — теперь ровно в тех годах, в каких была её мать, когда придумала мне прозвище «Чёрный кот». Целое десятилетие чужих судеб, первых слов и последних вздохов пронеслось мимо нас, пока мы девять часов сидели в стальной рубке и думали, что проверяем двигатель.
Я обвёл глазами мостик: то же самое сейчас прокручивал в уме каждый. Танака смотрела в пустой угол пульта. Молодой офицер наведения Реттиг сидел не двигаясь. Заговорил вдруг, тихо, ни к кому не обращаясь.
— У меня сын родился за месяц до старта. Ему был всего месяц. Нам ведь говорили: новый двигатель, туда и обратно, дело недолгое. Я и не прощался толком. — Он прервался. — Сейчас сыну одиннадцать. Я не знаю, какой он.
Никто не ответил. Отвечать было нечего.
— Реттиг, — позвал я как можно спокойнее. — К пульту. Работа сейчас — лучшее, что у нас есть.
Он вздрогнул, коротко кивнул и склонился над экраном.
За следующий час в службу связи поступило две тысячи триста одиннадцать заявок.
Люди просили передать весточку домой. Никто не обманывался: ответа мы не узнаем никогда, а тот, кто эти слова получит, примет их от человека, которого одиннадцать лет как похоронили. Но люди всё равно писали. Мбеки принёс мне распечатку списка и молча стоял, пока я читал. Он не сказал, что его имя там тоже есть.
Я разрешил. Двести слов на человека, одним сжатым пакетом, направленной антенной, отправка в двадцать два ноль-ноль по корабельному времени. Юрист сказал бы, что я не имею права занимать военный канал дальней связи личной перепиской. Юриста на борту не было, был я, и я подписал.
До двадцати двух ноль-ноль оставалось девять часов. Я собрал офицеров, и последним, что прозвучало на том совете, было моё: в эфир не выходит никто.
Пакет так и не ушёл. Он лежит в буфере памяти передатчика до сих пор — две тысячи триста одиннадцать писем, около четырёхсот шестидесяти тысяч слов, — и за все годы, что были потом, я не нашёл ни одной причины его стереть и ни одной, чтобы отправить.
— Капитан экипажу, — произнёс я, включив общекорабельную трансляцию. Голос, к моему удивлению, не дрогнул. — Наш прыжок прошёл с отклонением — куда большим, чем кто-либо мог предвидеть. Мы целы, корабль в порядке, погибших нет. Однако прошло значительно больше времени, чем показывают наши хронометры. Подробности будут объявлены после совещания командного состава. Прошу каждого оставаться на посту и делать свою работу; сегодня «Сириус» держится только на этом. Всем службам — режим повышенной готовности. Разведчикам — предстартовая подготовка.
Отключив связь, я посмотрел на чёрный диск главного экрана, где среди чужих созвездий пряталась маленькая, едва заметная жёлтая искра — наше Солнце.
Мы улетели проверить двигатель.
Глава3. Совет
Совещание собрали через пять часов в малой кают-компании сразу за ходовым мостиком. Нас было семеро: я; старпом Ева Крамер — бывший военный лётчик и единственная из нас, кто участвовал в настоящих боевых действиях; навигатор Танака; главный инженер Отто Ланге, отвечавший за гипердвигатель; командир авиакрыла майор Сингх; глава научной группы профессор Асгейрссон и офицер связи Мбеки.
Танака коротко повторила то, что уже знал мостик. Одиннадцать лет. Молчащая Земля. Я попросил её сказать вслух, откуда взялась эта цифра. Я не сомневался — просто за столом сидели семь начальников служб, и каждому из них предстояло эту цифру кому-то повторять.
— Из трёх независимых источников, сэр, и они принципиально не сходятся, — доложила Танака. — Бортовые эталоны времени — три комплекта, все атомные, все одной постройки. До прыжка они шли идеально синхронно семнадцать лет. Через сорок минут после входа в переход они разошлись между собой: первый и третий ушли в одну сторону, второй остался. К выходу расхождение между крайними составило одиннадцать минут восемнадцать секунд.
— Одиннадцать минут, — сказал я. — Не лет.
— Да, сэр. Часы разошлись на минуты. Небо разошлось на годы. — Она вывела на стол две астрономические карты, наложенные одна на другую. — Вот собственное движение звёзд поля, снятое перед стартом, и вот оно же, снятое три часа назад. Разница траекторий строго соответствует одиннадцати годам и трём месяцам. Проверено по четырнадцати опорным объектам, независимо, дважды. Третий источник — пульсары, их периоды я ещё считаю, но первая прикидка ту же цифру подтверждает.
— И какой источник правильный?
— Небо, сэр. Наши приборы показывают, сколько времени прошло лично для нас. Небо показывает, сколько его прошло вообще. Мне нечем свести их между собой, потому что все три моих комплекта — одной физической природы. Разойдись они с чем-нибудь четвёртым, устроенным принципиально иначе, я бы, может быть, поняла, что именно с ними случилось.
Я сидел и смотрел на её схему, и мне очень некстати вспомнился Кёниг у тёмного окна со своим четвёртым комплектом часов. Я не сказал об этом никому за столом. Сказать это вслух означало признать, что нас предупредили дважды и оба раза мы предпочли остаться слепыми.
Когда Танака закончила, первым заговорил Ланге.
— Я обязан заявить это официально, капитан. То, что с нами произошло, — не отказ материальной части. Двигатель отработал безупречно. Отказал сам расчёт. Компьютер строил маршрут в подпространстве, считая его однородной средой, а оно неоднородно — там есть... назовём это течениями. Разностями плотностей. Бортовой вычислитель не успевал пересчитывать, копил ошибку и сглаживал её единственным доступным ему способом — по оси, которую проектировщики заложили как константу. По времени.
— Минуту, Отто, — перебил Асгейрссон. — Прежде чем вы напугаете капитана окончательно, надо объяснить, почему это вообще возможно. Иначе мы тут все начнём гадать на кофейной гуще, а решать вам. — Он повернулся ко мне.
— Капитан, всех нас в академиях учили: быстрее света летать нельзя, а если бы было можно, то сверхсветовой корабль был бы машиной времени и рушил бы причинно-следственные связи. Так вот: подпространство эту теорему не нарушает. Оно её изящно обходит. Нити, о которых говорит Ланге, — это не туннели в нашем пространстве. Это области, где метрики другие, и — главное — у всей их системы есть общие часы. Выделенная система отсчёта, единая для всей сети. В учебниках её нет, потому что «нашему» пространству времени она не положена; а у сети она есть, как у кристалла есть жёсткая ось. Прыжок мгновенен по часам сети — и берегут причинность именно эти общие часы, а не что другое. В единой системе отсчёта нельзя прийти раньше, чем ушёл, как нельзя обогнать себя на одной дорожке; вот и весь «запрет на убийство дедушки». — Он помедлил и продолжил осторожнее.
— А то, что ошибку нас сбрасывает всегда вперёд, в «позже», и никогда назад, — это, капитан, другое, и я бы не спешил называть это законом. Похоже, это просто наша немощь. Мы научились отталкиваться от четвёртой стены в будущее — а притягиваться обратно, шагнуть в «раньше», ещё нет. Как ребёнок, который уже умеет спрыгнуть с крыльца, но ещё не понимает, как залезть на него обратно. Дверь, сдаётся мне, открывается в обе стороны. Просто назад в неё пока не прошёл никто, о ком я слышал.
— То есть эти одиннадцать лет мы заплатили за просчёт компьютера, — сказал я.
— Именно. Одиннадцать лет — это то, чего компьютеру не хватило, чтобы посмотреть, куда он нас ведёт.
— Вы хотите сказать, что любой прыжок будет стоить нам лет? — бросила Крамер.
— Любой длинный, сквозной прыжок — да. Но есть решение. — Ланге вывел на стол схему. — Ошибка накапливается нелинейно. Первые минуты перехода компьютер держит расчёт почти идеально, дальше начинается лавина. Если резать маршрут на короткие прыжки — по три-четыре минуты подпространственного времени — и между ними давать компьютеру заново привязаться к реальным звёздам, ошибка не успевает накапливаться. Я прикинул: дорогу домой можно пройти за двенадцать-пятнадцать «шагов». Потери времени — недели, может быть, месяцы. Не годы.
— Откуда такая уверенность? — спросил я. — Пять часов назад никто на этом корабле вообще не знал, что проблема существует.
— Уверенности нет, капитан. Есть расчёт. Всю ночь я не выхожу из моторного отсека — гоняю журналы двигателя, смотрю, как росла ошибка перед срывом поля. И вижу: она копится не ровно, а лавиной — чем длиннее прыжок, тем круче экспонента. Из этого следует единственное лекарство: не давать лавине разогнаться. Отсюда и шаги. Больше мне из телеметрии ничего не выжать. Это не чужая мудрость и не наитие — это чистая математика, и лежит она в наших же журналах, если смотреть достаточно долго и достаточно придирчиво. Метод мой, и я за него отвечаю.
Он помолчал и добавил тише:
— Но идею, что беда вообще возможна, я, каюсь, понял не сам. Когда искал, с чем сравнить кривую, я вытащил из архива старые черновики группы первичного проектирования. — Он развернул планшет ко мне. На пожелтевшем скане, в углу исписанного формулами листа, стояла корявая, знакомая подпись: «П. Волков». — Их автор предвидел эту лавину на годы раньше всех нас. Но, капитан, обратите внимание: способа он не оставил. Ни строчки решения. Только предупреждение, оценки да вопросы на полях. Он увидел эту яму за десять лет до нас. А искать, как её обойти, пришлось нам.
— Пётр, — тихо сказал я.
— Вы его знали? — удивился Ланге.
— Это его конверт сунули мне в руку за день до старта. Не инструкцию — предупреждение: «не верь компьютеру, когда он говорит, что всё в порядке». Он не сказал, что делать. Он только успел крикнуть «берегись» — а решать и лететь пришлось нам. Если бы не тот крик, мы бы и сейчас доверчиво шли по приборам, всё дальше в глубь времён.
Асгейрссон всё это время не выпускал планшет с черновиками и вдруг сказал, не поднимая глаз:
— Здесь есть кое-что помимо расчётов. На полях, сбоку, другой рукой и, судя по чернилам, позже. Не формула — фраза. — Он прочёл её вслух: — «Мы спрашиваем как далеко. А надо — как поздно. Спрашиваем где. А надо — когда». — Он поднял глаза, и мне не понравилось, какие они были. — Капитан, я тридцать лет занимаюсь физикой континуума. Есть способ понять, почему двигатель пускает нас только вперёд и никогда назад, — способ куда проще моей выделенной системы отсчёта, простой до неприличия. Но за него в приличном обществе перестают подавать руку: доказать его нечем, а верить в него не хочется. Ваш друг, судя по этой строчке, подошёл к нему вплотную. Я подходил тоже — и отступил. — Он вернул мне планшет. — Очень надеюсь, что он ошибся. Потому что если он прав, то мы не заблудившийся корабль. Мы — что-то куда более беспомощное, и я пока не хочу знать, что именно.
Я обвёл взглядом собравшихся.
— Итак. Варианты. Первый: остаёмся здесь, исследуем систему Центавра, как и было приказано. Формально приказ никто не отменял.
— И он единственный, при котором мы точно живы через год, — сказал Сингх. — Дома нас ждёт то, что за шесть часов съело флот. Я не предлагаю. Я прошу занести, что вариант был.
— Занесено.
— Приказу одиннадцать лет, и его некому подтвердить, — тихо сказала Крамер.
— Второй вариант: идём домой на атомных двигателях. Тридцать с лишним лет, экипаж состарится в дороге, но без единого прыжка. Третий: метод Ланге. Короткие шаги. Возвращаемся за месяцы — но каждый прыжок — это риск, и сколько времени он у нас украдёт, мы узнаём только на выходе.
— Есть ещё одно соображение, капитан, — подал голос Асгейрссон. — Прежде чем выбирать дорогу, надо понять, от чего именно замолчала Земля. Я проанализировал последние сутки её вещания, до самого обрыва частот. Мбеки, дайте запись.
Связист коснулся пульта. Кают-компанию заполнил сухой шелест помех, сквозь который пробивался голос диктора службы новостей — обычный, скучный, поставленный. Он читал плановую сводку: урожаи гидропоники на орбитальных фермах, график грузовых запусков, погода в жилых куполах. Потом голос дрогнул, и в динамиках щёлкнула аппаратура.
— ...прерываем выпуск. Служба планетарной обороны сообщает о множественных... — тяжёлый треск, — ...объекты вышли из подпространства в районе орбиты Юпитера. Повторяю: неопознанные объекты, количество уточняется, на международные запросы не отвечают. Всем гражданским судам системы предписано... — снова треск, длинный, удушающий. — ...это не учения. Флот выдвигается на перехват. Да поможет нам...
Голос утонул в помехах. Секунд тридцать эфир хрипел, рвался и свистел, потом сквозь шум прорезался другой голос — женский. Он срывался, но старался быть спокойным:
— ...всем, кто нас ещё слышит. Работает резервный передатчик станции «Гея-4». Земля подверглась массированной атаке. Орбитальная группировка уничтожена в течение шести часов. Они бьют прицельно по всему, что излучает электромагнитные волны. Немедленно отключайте передатчики. Отключайте вообще всё. Если кто-то слышит нас — ради бога, не отвечайте, не...
И всё. Мбеки ещё минуту держал приём, хотя держать было нечего.