Мифы современной психологии

© Алексей Верещагин, 2026

ISBN 978-5-0070-6098-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Невежество чаще рождает уверенность, чем знание

Лет двадцать назад, начиная работать психологом, я мечтал, что психологическое знание станет доступно всем. Сегодня это реальность. Психология стала не просто популярной, но и модной: её обсуждают на кухнях и в ресторанах, в соцсетях и на первых свиданиях. И это замечательно. Но у любой популярности есть обратная сторона — и эта книга о ней.

Вокруг психологии сложилось множество мифов, нередко до неузнаваемости искажающих исходные концепции. Я называю их «вульгарной психологией». В обыденной речи слово «вульгарный» звучит почти как ругательство: грубый, неприличный. В научной традиции оно означает иное: «упрощённый», «простонародный». Я использую именно второй смысл — хотя меня вполне устраивает, что первый оттенок тоже улавливается. Вульгарная психология — это не популяризация науки, а её упрощение до такой степени, что она перестаёт быть наукой и превращается в магию с ритуалами и заклинаниями

Представьте: вы пришли к другу на ужин. Он подал мясо — подгоревшее с одного бока и сырое с другого. Вы мужественно жуёте: сами не шеф-повар, с кем не бывает. Но друг смотрит на вас затравленно: «Ты не понимаешь. Это всё моя мама. У неё тревожный тип привязанности, она меня гиперопекала и не давала сепарироваться. Теперь мой внутренний критик заглушает внутреннего ребёнка, я не могу войти в контакт со своим ресурсом. Моя аутентичность требует, чтобы мясо было именно таким — это протест против родительских сценариев».

Я утрирую, но не сильно. Нечто похожее сегодня часто приходится слышать — и в личном общении, и в комментариях в соцсетях.

Это и есть вульгарная психология. Она возникает по одной и той же схеме. Человек встречает идею — о типах привязанности, о внутреннем ребёнке, о токсичных родителях, о личных границах — она его захватывает. Но вместо того чтобы разобраться глубоко, увидеть достоинства и ограничения, он вырывает её из контекста, раздувает до абсолюта и превращает в универсальное правило.

Между тем в научной психологии есть лишь одно универсальное правило: универсальных правил не существует. Любая методика работает у одних людей и в одних условиях — и не работает у других. Сходство внешних проявлений не означает, что внутренние процессы тоже одинаковы. Психологов учат не только строить гипотезы о происходящем с человеком, но и проверять их.

К школьному психологу приходит взволнованная мать: «Мой сын-подросток целыми днями сидит в телефоне, перестал учиться, на замечания огрызается. Он совсем как Дима…» Дима — одноклассник её сына: связался с плохой компанией, теперь на учёте в инспекции по делам несовершеннолетних, мальчик из крайне неблагополучной семьи. «У них даже голоса похожи! Я боюсь, что у нас начинается то же самое».

Бытовая гипотеза матери проста и пугающа: сын катится по наклонной, как Дима, — значит, нужны жёсткие меры: наказывать, забирать телефон. Но психолог не торопится соглашаться: он видит классическую ошибку — женщина приняла внешнее сходство за внутреннее. Да, оба подростка много времени проводят в телефоне, оба дерзят. Но что стоит за этим у каждого?

Психолог замечает, что женщина очень активна и что успехи сына для неё крайне важны; узнаёт о высокой внеклассной загруженности мальчика — кружки, спортивная секция. И строит альтернативную гипотезу: а что, если подросток просто устал? Что, если телефон — способ восстановиться после тревоги или перегрузки, а то, что он огрызается — просто защита? Гипотеза правдоподобная: нечто подобное школьный психолог встречал нередко. Но говорить о ней он не спешит. Это всего лишь гипотеза, ничем не лучше материнской, пока не проверена.

Психолог начинает проверку: беседует с подростком, проводит тесты, предлагает два дня поработать в щадящем режиме — по двадцать минут с перерывами на телефон (известный приём при усталости).

Что выясняется? Уровень тревожности — в норме, не выше среднего. Признаков выраженной усталости нет. В щадящем режиме мальчик по-прежнему ничего не делает, хотя при истинной усталости этот приём обычно повышает продуктивность.

Всё не сходится: гипотеза психолога рассыпается. Не подтверждается и догадка матери: никакой асоциальности, никакой скуки. Напротив, перед ним увлечённый подросток с разнообразными интересами. Он с воодушевлением рассказывает о кружке робототехники и спортивной секции, мечтает выиграть соревнования и получить первый юношеский разряд: второй у него уже есть.

Психологу пришлось продолжать сбор данных и прорабатывать другие гипотезы, пока наконец не нашлась причина. Она оказалась простой, естественной и совсем не тревожной: на фоне своих увлечений мальчик воспринимал школу как досадную обузу, отнимающую время от любимых дел. В телефоне же он общался с друзьями (что для подростка само по себе важно) и, главное, учился программированию, которое уже считал делом своей жизни.

Лишь убедившись, что найденная версия поддаётся проверке, психолог определился с дальнейшей тактикой.

Сомнение — основа научного подхода. Вульгарная же психология сомнений не знает. Она даёт иллюзию контроля там, где контроль невозможен, и обещает простые ответы там, где у науки их нет. Именно это делает вульгарную психологию такой привлекательной. Но иллюзия остаётся иллюзией, а простые ответы нередко далеки от истины.

Можно было бы отнестись к ней как к безобидному чудачеству. Однако вместо того чтобы помогать человеку, вульгарная психология порой сама становится проблемой: инструменты, позаимствованные из науки, превращаются в подобие святынь — и не только перестают работать, но и начинают мешать человеку строить собственную жизнь.

К тому же вульгарные представления сегодня звучат столь часто и столь громко, что начинают восприниматься как голос самой науки. Это подрывает доверие к психологии, а ценные идеи, искажённые упрощёнными трактовками, проходят мимо людей.

Я был бы нечестен, сказав, что вульгарная психология — удел глупых или необразованных. Это не так. Напротив, она нередко звучит из уст людей грамотных, начитанных и эрудированных. Это объяснимо: склонность к упрощению и абсолютизации обусловлена не недостатком интеллекта, а самим устройством нашего мышления.

Давайте проведём простой эксперимент. Его в 1966 году предложил психолог Питер Уэйсон. Попробуйте решить задачу. Перед вами четыре карточки.

На каждой с одной стороны буква, с другой — цифра. Вы видите их лишь с одной стороны. Правило: у карточки с согласной буквой на обратной стороне должно стоять чётное число. Нужно, перевернув ровно две карточки, проверить, соблюдается ли это правило. Какие карточки вы выберете?

Правильный ответ: карточка с буквой К (согласная) и карточка с цифрой 5 (нечётное число: за ней может оказаться согласная, что нарушит правило). Переворачивать Е и 4 бессмысленно: гласная может соседствовать с любым числом, а за четвёркой может стоять и гласная, и согласная — правило не нарушается ни в том ни в другом случае.

Если вы выбрали К и 5 — отлично. Большинство же выбирают К и 4. Выбор К верен: мы переворачиваем карточку в надежде увидеть подтверждение, то есть чётное число. Но выбор 4 — ошибка: условие не говорит, что правило работает в обе стороны. Карточку 5 люди проверяют реже — там нужно искать не подтверждение, а несоответствие, и это оказывается для мозга непривычным. Нам проще искать то, что подтверждает нашу гипотезу, чем то, что способно её опровергнуть. Уэйсон назвал этот феномен предвзятостью подтверждения: свидетельства против своей гипотезы мы склонны попросту игнорировать.

Это не единственный эксперимент Уэйсона на эту тему. Во втором участникам сообщали, что тройка чисел «2, 4, 6» подчиняется некоторому правилу, и предлагали угадать его, называя собственные тройки… Экспериментатор в ответ говорил, подходит тройка или нет. Истинное правило было простейшим: любые три возрастающих числа. Но почти все участники предлагали тройки, подтверждавшие их догадку: предположив «чётные числа через один», они проверяли «8, 10, 12» и почти никогда не предлагали тройки, способные опровергнуть гипотезу, например «1, 2, 3». В итоге они так и не находили простого правила, убеждённые, что уже знают ответ.

Впоследствии эти эксперименты неоднократно воспроизводились в разных вариациях, и реальность предвзятости подтверждения сегодня считается доказанной. Но недавно психологи пошли дальше. В 2022 году Уильям Кокс с коллегами из Висконсинского университета задался вопросом: что происходит со стереотипами, если их никто не подтверждает и не опровергает?

Учёные провели серию из трёх опытов с участием более тысячи человек. Испытуемым показывали вымышленные профили из соцсетей и просили угадать принадлежность владельца к одной из двух групп, основываясь на описании его интересов. Профили были сконструированы самими исследователями: в одних фигурировали интересы, стереотипно ассоциируемые с одной группой, в других — со второй, а в третьих — нейтральные.

После каждого ответа участники могли получить обратную связь. Одним сообщали, что догадка подтвердилась (в большинстве случаев). Другим говорили, что они ошиблись (тоже в большинстве случаев). Третьи не получали никакой обратной связи.

Результаты оказались одновременно предсказуемыми и тревожными. Те, кто получал подтверждения, со временем стереотипизировали всё сильнее — что логично. Но те, кому говорили об ошибке, поведения не изменили: опровергающая обратная связь попросту не сработала — будто они её не слышали и продолжали пользоваться теми же шаблонами.

Но самый неприятный результат принесла третья группа. Участники, не получавшие никакой обратной связи, вели себя так же, как те, кому постоянно говорили «ты прав»: стереотипизировали всё сильнее, без какой-либо внешней поддержки, опираясь исключительно на собственные предположения.

В заключительном исследовании участникам давали случайную смесь обратной связи — подтверждающей и опровергающей, в части примеров обратной связи вообще не было, — а затем просили вспомнить, какой она была в каждом случае. Оказалось: когда обратной связи не было вовсе, люди нередко ошибочно «вспоминали», что исследователи подтвердили их правоту. Примерно в каждом третьем подобном случае мозг самостоятельно достраивал поддержку и закреплял её в памяти как факт.

Кокс предложил объяснение этому механизму. Когда мозг получает подтверждение, что его ожидание сбылось — пусть мы и просто угадали, — он получает небольшое вознаграждение: выброс дофамина, который подкрепляет действие. При этом отсутствие опровержения мозг воспринимает как сигнал «я был прав» — и тоже получает вознаграждение. В итоге мы можем буквально «подсесть» на стереотипизирование — как подсаживаются на сладкое.

Вывод авторов: «Многие люди относятся к своим догадкам, чутью и неявным умозаключениям как к чему-то равному или даже более важному, чем систематические данные и научные доказательства». Человеческое обучение, пишут они, «безразлично к фактам»: оно укрепляет любые ассоциации, возникающие в голове, независимо от их истинности.

Именно поэтому так трудно переубедить человека, уверенного в своей правоте. Ему не нужны подтверждения: он сам их придумает. А аргументы, способные поколебать эту уверенность, постарается не заметить.

Ту же особенность можно объяснить иначе. Мозг — энергетически дорогостоящий орган, и, заботясь о нас, он стремится снизить нагрузку. Обдумывать каждую ситуацию заново затратно, поэтому мозг тяготеет к готовым решениям: свести новое к знакомому, заменить сложное простым. Это эволюционный механизм быстрых решений — и во многих случаях он срабатывает хорошо.

Но, как уже было сказано, универсальных правил не бывает. Этот полезный механизм в ряде ситуаций оборачивается против нас: мы начинаем видеть мир не таким, какой он есть. Мозг плохо переносит сомнения и требует чётких простых ответов — и мы замечаем лишь то, что подкрепляет наши убеждения, не замечая свидетельств обратного. Мы переоцениваем собственную компетентность и принимаем случайное знание за глубокое понимание.

Именно на эту особенность мышления вульгарные представления ложатся как нельзя лучше. Они дают те простые ответы, которые нужны мозгу, и не требуют дорогостоящих сомнений.

Эта книга — не насмешка над вульгарными представлениями. В конце концов, когда-то и я сам верил в простые решения и чёткие схемы, говорил умными словами и всегда точно знал, из какой защиты или какого паттерна тот или иной человек что-то сказал или сделал. Это нормальная часть пути в психологии: через это проходят едва ли не все, кто его выбрал. Главное — не задерживаться здесь, а идти дальше.

Я не ставлю цели высмеять вульгарные представления. Я хочу навести мост между ними и современной научной психологией и помочь читателю по нему пройти. Разбирая мифы, я одновременно постараюсь дать обзор наиболее значимых концепций и подходов сегодняшней науки.

Часть 1. Наука