Человек непознанный

L’Homme, cet inconnu

1935

Перевод с французского: Б. И. Яремин

Предисловие переводчика

Эта книга написана хирургом. Не философом, не публицистом — хирургом, который провёл в лаборатории и операционной больше времени, чем в библиотеке. И переводил её тоже хирург. Может быть, именно поэтому между нами — автором и переводчиком, разделёнными девяноста годами — возникло то редкое читательское чувство, которое точнее всего описывается словом узнавание.

Человек из Лиона

Алексис Каррель родился в 1873 году в буржуазной католической семье Лиона. Отец умер рано, мать воспитывала троих детей одна. Каррель учился у иезуитов, затем на медицинском факультете Лионского университета, где защитил диссертацию по хирургии в 1900 году. Уже тогда его интересовало то, что коллеги считали невозможным: соединение кровеносных сосудов. Хирурги того времени полагали, что сшить артерию — значит убить больного: швы прорезались, тромбы закрывали просвет, и раненый умирал. Каррель думал иначе.

Вдохновившись техникой лионских вышивальщиц — он брал уроки у знаменитой мастерицы Мари-Анн Лерудье, чтобы научиться работать тончайшими иглами, — он разработал метод треугольной фиксации сосудов и атравматического шва, который сделал анастомоз предсказуемым и воспроизводимым. Это был переворот. В 1904 году, после конфликта с лионским медицинским истеблишментом, он уехал в Северную Америку — сначала в Монреаль, затем в Чикаго, наконец в Нью-Йорк, где Саймон Флекснер пригласил его в только что открытый Рокфеллеровский институт медицинских исследований. Там Каррель проработает тридцать три года.

В 1906—1908 годах в соавторстве с Чарльзом Гатри он выполнил серию экспериментов, которые сегодня читаются как протоколы современной трансплантологии: реплантация конечностей, гетеротопическая пересадка почки, трансплантация сердца у собак. Органы приживались — на короткий срок, поскольку иммунологии отторжения тогда не существовало, но они приживались, и это само по себе было революцией. В 1912 году Каррелю была присуждена Нобелевская премия по физиологии и медицине — в тридцать девять лет. Формулировка была лаконичной: «за работы по сосудистому шву и трансплантации кровеносных сосудов и органов».

Во время Первой мировой войны Каррель вместе с химиком Генри Дайкином разработал метод орошения инфицированных ран гипохлоритным раствором — метод Карреля-Дайкина, спасший от ампутации и смерти десятки тысяч солдат с гнойными ранениями. После войны он занялся тем, что сегодня мы называем тканевой инженерией: культивировал клетки вне тела, поддерживая их жизнеспособность годами.

В 1930-е годы началось его сотрудничество с Чарльзом Линдбергом — прославленным авиатором, чья свояченица страдала неоперабельным пороком сердца. Линдберг пришёл к Каррелю с вопросом инженера: почему нельзя создать насос, поддерживающий кровообращение во время операции на открытом сердце? Вместе они разработали первый аппарат экстракорпоральной перфузии — «стеклянное сердце», позволявший часами сохранять жизнеспособность изолированных органов вне тела. До аппарата искусственного кровообращения, без которого немыслима современная кардиохирургия, оставалось двадцать лет.

Был и другой Каррель — тот, о котором в научных биографиях говорят с осторожностью. В 1903 году молодой скептик-позитивист сопровождал поезд с больными паломниками в Лурд и стал свидетелем того, что он сам впоследствии описывал как необъяснимое исцеление Мари Байи — пациентки с запущенным туберкулёзным перитонитом. «Моя скептическая структура рухнула перед фактом, который я не мог отрицать», — написал он позже. В «Человеке непознанном» он открыто говорит о молитве, о мистическом опыте, о том, что наука не вправе ампутировать духовное измерение ради методологической чистоты. Нобелевский лауреат, защищающий Лурд, — это был скандал, длящийся десятилетиями.

Тёмная сторона

Честный переводчик не вправе обойти то, что делает эту книгу неудобной.

В восьмой главе «Человека непознанного» Каррель излагает евгеническую программу — создание «биологической аристократии» через селективное размножение. Там же — пассаж об «учреждениях, снабжённых соответствующими газами», предназначенных для «гуманного устранения» преступников и умственно неполноценных. Написанное в 1935 году, это через восемь лет прозвучит как теоретическое обоснование того, что происходило в Освенциме. Каррель не был исполнителем. Но он был идеологом.

В 1941 году по указу правительства Виши он возглавил «Французский фонд изучения человеческих проблем» — учреждение, финансированное коллаборационистским режимом маршала Петена. В архивах Виши обнаружены документы с рукописными пометками Карреля, касающиеся законопроекта о принудительной стерилизации. Зафиксированы его встречи с Эйгеном Фишером — директором берлинского Института антропологии и евгеники, заложившего «научный» фундамент Холокоста. Каррель умер в ноябре 1944 года в оккупированном Париже, не дожив до суда.

Следует сказать и о контексте — не ради оправдания, а ради точности. Евгенические воззрения были не аберрацией одиночки, а частью доминирующей научной парадигмы эпохи. К 1931 году тридцать американских штатов имели законы о принудительной стерилизации. Верховный суд США в 1927 году санкционировал эту практику. Фонд Карнеги финансировал евгенические исследования; Гарвард и Принстон включали евгенику в учебные программы. Граница между «передовой наукой» и дегуманизирующей практикой оказалась катастрофически тонкой. Каррель перешёл эту границу. Контекст объясняет — но не оправдывает.

Об избирательности памяти

После войны имя Карреля начало исчезать с карты Франции. Лионская университетская больница его имени стала безликой «Hôpital Sud». Лицей Карреля переименован. В медицинских учебниках его техника сосудистого шва описывается как «классический метод» — всё чаще без имени автора.

Это возмездие было бы безупречным, если бы применялось последовательно. Но Габриэль Шанель, сотрудничавшая с немецкой разведкой в годы оккупации, по-прежнему остаётся культурной иконой. Хуго Босс, шивший мундиры для СС и использовавший принудительный труд, реабилитирован временем. Фердинанд Порше, проектировавший боевую технику для нацистского режима, увековечен в музеях. Герберт фон Караян, дважды вступавший в НСДАП, остаётся в пантеоне великих дирижёров. Мартин Хайдеггер, состоявший в партии с 1933 по 1945 год и писавший антисемитские тексты, по-прежнему на философском Олимпе.

Разница между Каррелем и этим списком не в степени вины. Разница в том, что его евгенические идеи были артикулированы публично, в мировом бестселлере, — а не в конфиденциальной переписке или закрытых архивах. И в том, что за его именем не стоит коммерческая или культурная институция, заинтересованная в управлении исторической памятью. Всё это — не реабилитация. Это попытка смотреть прямо: на человека, а не на удобный символ.

Зачем переводить эту книгу

Потому что остальные семь глав живы. Каррель о природе физиологического времени, о том, как цивилизация комфорта разрушает приспособительные функции организма, о пределах специализации в науке, о том, что человек не сводится ни к биохимической машине, ни к абстрактному субъекту права — всё это не устарело. В эпоху, когда медицина распалась на тысячу субспециальностей и с трудом видит пациента целиком, его призыв к синтетическому знанию о человеке звучит острее, чем в 1935 году.

Предшествующих полных русских переводов этой книги не существовало. Советская цензура обошла Карреля стороной — что, учитывая содержание восьмой главы, не удивляет. Заглавие «Человек непознанный» выбрано как наиболее точная передача смысла оригинального L’Homme, cet inconnu. Не «незнакомец» и не «неизвестный» — но именно непознанный: тот, кого ещё не успели познать, и тот, кого, возможно, не познают до конца. Каррель писал не о чужом. Он писал о нас.

Читайте эту книгу критически. Держите в уме одновременно обе правды: человек, чьими идеями живёт современная трансплантология, — и человек, написавший страницы, которые невозможно простить. Именно такое чтение и делает книгу полезной.

Б. И. Яремин

Москва, 2025

Эта книга написана хирургом. Не философом, не публицистом — хирургом, который провёл в лаборатории и операционной больше времени, чем в библиотеке. И переводил её тоже хирург. Может быть, именно поэтому между нами — автором и переводчиком, разделёнными девяноста годами — возникло то редкое читательское чувство, которое точнее всего описывается словом узнавание.

Человек из Лиона

Алексис Каррель родился в 1873 году в буржуазной католической семье Лиона. Отец умер рано, мать воспитывала троих детей одна. Каррель учился у иезуитов, затем на медицинском факультете Лионского университета, где защитил диссертацию по хирургии в 1900 году. Уже тогда его интересовало то, что коллеги считали невозможным: соединение кровеносных сосудов. Хирурги того времени полагали, что сшить артерию — значит убить больного: швы прорезались, тромбы закрывали просвет, и раненый умирал. Каррель думал иначе.

Вдохновившись техникой лионских вышивальщиц — он брал уроки у знаменитой мастерицы Мари-Анн Лерудье, чтобы научиться работать тончайшими иглами, — он разработал метод треугольной фиксации сосудов и атравматического шва, который сделал анастомоз предсказуемым и воспроизводимым. Это был переворот. В 1904 году, после конфликта с лионским медицинским истеблишментом, он уехал в Северную Америку — сначала в Монреаль, затем в Чикаго, наконец в Нью-Йорк, где Саймон Флекснер пригласил его в только что открытый Рокфеллеровский институт медицинских исследований. Там Каррель проработает тридцать три года.

В 1906—1908 годах в соавторстве с Чарльзом Гатри он выполнил серию экспериментов, которые сегодня читаются как протоколы современной трансплантологии: реплантация конечностей, гетеротопическая пересадка почки, трансплантация сердца у собак. Органы приживались — на короткий срок, поскольку иммунологии отторжения тогда не существовало, но они приживались, и это само по себе было революцией. В 1912 году Каррелю была присуждена Нобелевская премия по физиологии и медицине — в тридцать девять лет. Формулировка была лаконичной: «за работы по сосудистому шву и трансплантации кровеносных сосудов и органов».

Во время Первой мировой войны Каррель вместе с химиком Генри Дайкином разработал метод орошения инфицированных ран гипохлоритным раствором — метод Карреля-Дайкина, спасший от ампутации и смерти десятки тысяч солдат с гнойными ранениями. После войны он занялся тем, что сегодня мы называем тканевой инженерией: культивировал клетки вне тела, поддерживая их жизнеспособность годами.

В 1930-е годы началось его сотрудничество с Чарльзом Линдбергом — прославленным авиатором, чья свояченица страдала неоперабельным пороком сердца. Линдберг пришёл к Каррелю с вопросом инженера: почему нельзя создать насос, поддерживающий кровообращение во время операции на открытом сердце? Вместе они разработали первый аппарат экстракорпоральной перфузии — «стеклянное сердце», позволявший часами сохранять жизнеспособность изолированных органов вне тела. До аппарата искусственного кровообращения, без которого немыслима современная кардиохирургия, оставалось двадцать лет.

Был и другой Каррель — тот, о котором в научных биографиях говорят с осторожностью. В 1903 году молодой скептик-позитивист сопровождал поезд с больными паломниками в Лурд и стал свидетелем того, что он сам впоследствии описывал как необъяснимое исцеление Мари Байи — пациентки с запущенным туберкулёзным перитонитом. «Моя скептическая структура рухнула перед фактом, который я не мог отрицать», — написал он позже. В «Человеке непознанном» он открыто говорит о молитве, о мистическом опыте, о том, что наука не вправе ампутировать духовное измерение ради методологической чистоты. Нобелевский лауреат, защищающий Лурд, — это был скандал, длящийся десятилетиями.

Тёмная сторона

Честный переводчик не вправе обойти то, что делает эту книгу неудобной.

В восьмой главе «Человека непознанного» Каррель излагает евгеническую программу — создание «биологической аристократии» через селективное размножение. Там же — пассаж об «учреждениях, снабжённых соответствующими газами», предназначенных для «гуманного устранения» преступников и умственно неполноценных. Написанное в 1935 году, это через восемь лет прозвучит как теоретическое обоснование того, что происходило в Освенциме. Каррель не был исполнителем. Но он был идеологом.

В 1941 году по указу правительства Виши он возглавил «Французский фонд изучения человеческих проблем» — учреждение, финансированное коллаборационистским режимом маршала Петена. В архивах Виши обнаружены документы с рукописными пометками Карреля, касающиеся законопроекта о принудительной стерилизации. Зафиксированы его встречи с Эйгеном Фишером — директором берлинского Института антропологии и евгеники, заложившего «научный» фундамент Холокоста. Каррель умер в ноябре 1944 года в оккупированном Париже, не дожив до суда.

Следует сказать и о контексте — не ради оправдания, а ради точности. Евгенические воззрения были не аберрацией одиночки, а частью доминирующей научной парадигмы эпохи. К 1931 году тридцать американских штатов имели законы о принудительной стерилизации. Верховный суд США в 1927 году санкционировал эту практику. Фонд Карнеги финансировал евгенические исследования; Гарвард и Принстон включали евгенику в учебные программы. Граница между «передовой наукой» и дегуманизирующей практикой оказалась катастрофически тонкой. Каррель перешёл эту границу. Контекст объясняет — но не оправдывает.

Об избирательности памяти

После войны имя Карреля начало исчезать с карты Франции. Лионская университетская больница его имени стала безликой «Hôpital Sud». Лицей Карреля переименован. В медицинских учебниках его техника сосудистого шва описывается как «классический метод» — всё чаще без имени автора.

Это возмездие было бы безупречным, если бы применялось последовательно. Но Габриэль Шанель, сотрудничавшая с немецкой разведкой в годы оккупации, по-прежнему остаётся культурной иконой. Хуго Босс, шивший мундиры для СС и использовавший принудительный труд, реабилитирован временем. Фердинанд Порше, проектировавший боевую технику для нацистского режима, увековечен в музеях. Герберт фон Караян, дважды вступавший в НСДАП, остаётся в пантеоне великих дирижёров. Мартин Хайдеггер, состоявший в партии с 1933 по 1945 год и писавший антисемитские тексты, по-прежнему на философском Олимпе.

Разница между Каррелем и этим списком не в степени вины. Разница в том, что его евгенические идеи были артикулированы публично, в мировом бестселлере, — а не в конфиденциальной переписке или закрытых архивах. И в том, что за его именем не стоит коммерческая или культурная институция, заинтересованная в управлении исторической памятью. Всё это — не реабилитация. Это попытка смотреть прямо: на человека, а не на удобный символ.

Зачем переводить эту книгу

Потому что остальные семь глав живы. Каррель о природе физиологического времени, о том, как цивилизация комфорта разрушает приспособительные функции организма, о пределах специализации в науке, о том, что человек не сводится ни к биохимической машине, ни к абстрактному субъекту права — всё это не устарело. В эпоху, когда медицина распалась на тысячу субспециальностей и с трудом видит пациента целиком, его призыв к синтетическому знанию о человеке звучит острее, чем в 1935 году.

Предшествующих полных русских переводов этой книги не существовало. Советская цензура обошла Карреля стороной — что, учитывая содержание восьмой главы, не удивляет. Заглавие «Человек непознанный» выбрано как наиболее точная передача смысла оригинального L’Homme, cet inconnu. Не «незнакомец» и не «неизвестный» — но именно непознанный: тот, кого ещё не успели познать, и тот, кого, возможно, не познают до конца. Каррель писал не о чужом. Он писал о нас.

Читайте эту книгу критически. Держите в уме одновременно обе правды: человек, чьими идеями живёт современная трансплантология, — и человек, написавший страницы, которые невозможно простить. Именно такое чтение и делает книгу полезной.

Б. И. Яремин

Москва, 2025

Предисловие автора

Тот, кто написал эту книгу, не философ. Он всего лишь человек науки. Большую часть своей жизни он проводит в лабораториях, изучая живые существа. А другую часть — в огромном мире, наблюдая людей и пытаясь их понять. Он не претендует на знание вещей, лежащих за пределами научного наблюдения.

В этой книге он стремился ясно различить познанное и правдоподобное. И признать существование непознанного и непознаваемого. Он рассматривал человеческое существо как сумму наблюдений и опыта всех времён и всех стран. Но то, что он описывает, он видел сам. Или же почерпнул непосредственно от людей, с которыми связан. Ему посчастливилось оказаться в условиях, которые позволили ему изучать — без всяких усилий или заслуг с его стороны — жизненные явления во всей их смущающей сложности. Он смог наблюдать почти все формы человеческой деятельности. Он знал малых и великих, здоровых и больных, учёных и невежд, слабоумных, безумных, ловких, преступников. Он общался с крестьянами, пролетариями, служащими, дельцами, лавочниками, политиками, солдатами, профессорами, учителями, священниками, аристократами, буржуа. Случай поставил его на пути философов, художников, поэтов и учёных. А иногда — и гениев, героев, святых. В то же время он видел действие тайных механизмов, которые в глубине тканей, в головокружительной безмерности мозга составляют основу всех органических и душевных явлений.

Именно образ жизни современности позволил ему стать свидетелем этого грандиозного зрелища. Благодаря ему он смог распространить своё внимание на различные области, каждая из которых обычно целиком поглощает жизнь одного учёного. Он живёт одновременно в Новом Свете и в Старом. Большую часть времени он проводит в Институте медицинских исследований Рокфеллера, ибо он — один из людей науки, собранных в этом Институте Саймоном Флекснером. Там у него была возможность созерцать явления жизни в руки несравненных мастеров, таких как Жак Леб, Мельцер и Ногучи, и других великих ученых. Благодаря гению Флекснера изучение живого существа было предпринято в этих лабораториях с размахом, до сих пор не имевшим равных. Материя изучается там во всех степенях своей организации, своего развития к осуществлению человеческого существа. Там исследуется строение мельчайших организмов, входящих в состав жидкостей и клеток тела, молекул, архитектонику которых открывают нам рентгеновы лучи. И на более высоком уровне материальной организации — строение огромных молекул белковых веществ и ферментов, которые непрестанно их разрушают и созидают. Также физико-химические равновесия, позволяющие органическим жидкостям сохранять постоянство своего состава и составлять внутреннюю среду, необходимую для жизни клеток. Словом — химический аспект физиологических явлений. Там же рассматриваются клетки, их организация в сообщества и законы их отношений с внутренней средой; целое, образуемое органами и жидкостями тела, и его связи со средой космической; влияние химических веществ на тело и на сознание. Другие ученые посвящают себя там анализу мельчайших существ — бактерий и вирусов, присутствие которых в нашем теле определяет инфекционные болезни; изумительных средств, которые употребляют для сопротивления им ткани и жидкости тела; дегенеративных болезней, таких как рак и сердечные поражения. Там же наконец подступают к глубокой проблеме индивидуальности и ее химических основ. Автору этой книги достаточно было слушать ученых, специализировавшихся в этих исследованиях, и наблюдать их опыты, чтобы постичь материю в ее организующем усилии, свойства живых существ и сложность нашего тела и нашего сознания. Он имел, кроме того, возможность сам подступиться к самым разнообразным предметам — от физиологии до метапсихики. Ибо впервые современные приемы, умножающие время, были поставлены на службу науке. Можно сказать, что тонкое вдохновение Велча и практический идеализм Фредерика Т. Гейтса заставили забить из духа Флекснера новое понимание биологии и методов исследования. К чистому научному духу Флекснеру дарована помощь организационных методов, позволяющих экономить время работников, облегчать их добровольное сотрудничество и совершенствовать экспериментальные методики. Благодаря этим нововведениям каждый может приобрести, если захочет взять на себя этот труд, множество знания о предметах, овладение которыми потребовало бы в иную эпоху нескольких человеческих жизней.

Огромное число сведений, которыми мы располагаем сегодня о человеке, является препятствием для их применения. Чтобы быть пригодным к употреблению, наше знание должно быть синтетическим и кратким. Поэтому автор этой книги не имел намерения написать Трактат о познании самих себя. Ибо такой Трактат, даже весьма сжатый, составил бы несколько десятков томов. Он хотел лишь создать синтез, понятный для всех. Он стремился поэтому быть кратким, сосредоточить в малом пространстве большое число основополагающих понятий. И вместе с тем — не быть элементарным. Не представлять публике ослабленную или ребяческую форму действительности. Он остерегался создавать произведение научной популяризации. Он обращается к учёному так же, как к невежде.

Конечно, он отдаёт себе отчёт в трудностях, присущих дерзости его предприятия. Он попытался заключить человека во всей его целостности в страницы небольшой книги. Естественно, он плохо в этом преуспел. Он не удовлетворит, он это прекрасно знает, специалистов, которые, каждый в своём предмете, гораздо учёнее его и найдут его поверхностным. Он не удовлетворит также неспециализированную публику, которая встретит в этой книге слишком много технических подробностей. Однако для приобретения лучшего представления о том, что мы есть, необходимо схематизировать данные частных наук. А также описать крупными чертами физические, химические и физиологические механизмы, которые скрываются под гармонией наших жестов и нашей мысли. Нужно сказать себе, что неловкая попытка, отчасти неудавшаяся, лучше отсутствия всякой попытки.

Практическая необходимость свести к небольшому объёму то, что мы знаем о человеческом существе, имела серьёзный недостаток. А именно — придать догматический вид положениям, которые, однако, суть не что иное, как выводы наблюдений и опытов. Часто приходилось резюмировать в нескольких словах или в нескольких строках труды, которые годами поглощали внимание физиологов, гигиенистов, врачей, воспитателей, экономистов, социологов. Почти каждая фраза этой книги есть выражение труда учёного, его терпеливых изысканий, порой даже всей его жизни, посвящённой изучению единственного предмета. Из-за границ, которые он себе поставил, автор резюмировал слишком краткие обобщения гигантских скоплений наблюдений. Он тем самым придал описанию фактов форму утверждений. Этой же причиной следует объяснить некоторые кажущиеся неточности. Большинство органических и душевных явлений рассмотрено весьма схематично. Различные вещи оказались таким образом сгруппированы вместе. Подобно тому, как издалека различные планы горного массива сливаются воедино. Не следует поэтому забывать, что эта книга выражает действительность лишь приближенно. Мы не должны искать в наброске пейзажа подробностей, содержащихся в фотографии. Краткость изложения необъятного предмета придает этому изложению неизбежные недостатки.