Ведьма

Глава

ПРОЛОГ

"Будь как дома, Путник..."

Король и Шут — "Лесник".

Ледяная вьюга бьёт в лицо нескончаемым потоком снега. Боль охватывает всё тело, сдавливая, словно тиски, обмороженные пальцы. Болит всё, но пальцы особенно. И наиболее сильные очаги боли образовались на самых верхушках подушечек — самых чувствительных местах. Кровь с большим трудом циркулирует по сдавленным капиллярам, принося неимоверные мучения.

Тяжёлые ресницы слипаются от снега, а в груди воцарилась небывалая пустота, словно вакуум, высасывающий из организма все силы. Истощение — паразит, изгнать которого способен только сон, но мечтать о нём всё ещё не приходилось. Скорее, наоборот. В таких условиях он может убить.

Вдалеке он видит свет. Только бы это не было иллюзией...

Но нет. Видимо, там и впрямь деревня.

Тусклый свет одинокого фонаря выдаёт силуэты будто бы опустевших хат. Их немного, по крайней мере, тех, что попадают в поле зрения. Большинство из них выглядят, как огромные покосившиеся сугробы, раскопать которые не удосужится никто до самой весны, но та, что возле фонаря, вроде бы выглядит более-менее. Да и плевать ему. Главное, чтобы в окнах не было существенных дыр, и крыша оказалась цела.

Дверь запирает замок — громоздкий, амбарный, однако всего лишь два рывка и хлипкий засов, громко лязгнув, оказывается под ногами. Пальцы отзываются жуткой болью, и в ответ на металлический звон раздаётся негромкий человеческий вскрик.

И всё же, он оказался внутри, в этой старой, заброшенной, ветхой халупе. Кому ещё так могло повезти? Благо, волков в этих краях не повстречалось... хотя пару раз казалось, будто он слышал отдалённый вой, и в глубине души надеялся на разыгравшееся воображение.

Жёлтый свет фонаря вошёл за ним следом, выдавая очертания затхлых, холодных сеней. Пустые, покрытые инеем вёдра, промёрзший дощатый пол, малюсенькое одинокое окошко, однако он не собирается останавливаться в сенях. Приподняв нехитрую щеколду, путник проходит дальше. В первой хате немного теплее, здесь он и принимает решение остановиться. Конечно, можно было бы пошарить по стенам, в поисках двери, ведущей вглубь дома, но после холодрыги снаружи он и здесь чувствует себя как у Христа за пазухой. Тепло, и ладно.

Не в силах сделать ни единого шага больше, путник падает на пол, прямо на живот, поджав руки под грудь. Так полегче.

Тишина. Только завывание вьюги за окном и звук его собственного дыхания. Рассудок медленно погружается в сон, и путник не желает сопротивляться.

Глухой грохот вырывает его из забытья. Он открывает глаза и с ужасом осознаёт, что всё ещё находится в этом доме, в кромешной темноте, и всё так же плохо, кроме одного.

Холод стал немного более щадящим. Его тело всё ещё подрагивает, но стоит лишь приподнять голову, как тут же кожи касается тёплый воздух, лёгкая масса которого, по обычаю, поднимается к потолку.

Теперь дверь в соседнее помещение видна как нельзя лучше. Сквозь её щели проникает мягкое оранжевое свечение, и не трудно догадаться, что именно стало его источником.

Будто зачарованный, путник инстинктивно двинулся туда, поближе к теплу и свету. Из-за двери доносятся тяжёлые шаги. Кто-то бродит по хате, тяжело дыша и тихо постанывая. Но это его не напугает — усталость и только усилившееся желание согреться не позволяют ему упустить возможность представиться хозяину дома.

Поднявшись на ноги, он с приятным удивлением обнаруживает, что может идти, да и пальцы уже болят не так сильно. Наверное, обморожение оказалось не таким уж глубоким...

Тем лучше.

Дверь поддаётся без проблем. Просторное, мрачное помещение предстаёт его взору, посреди которого расположилась печь в форме цилиндра. Открытая заслонка демонстрирует пылающую топку. Жаркое пламя дарит помещению то самое мягкое оранжевое свечение и тепло. В полумраке редкие окна кажутся чёрными, неживыми. В их стёклах не отражается ничего, ровно как ничего не проглядывается в словно замызганных сажей зеркалах.

Стены оклеены молочными обоями с нелепыми рисунками лилий. По крайней мере, такими они кажутся в впотьмах. Но ещё более нелепыми выглядят тельца многочисленных насекомых, каждое из которых прикреплено к стене швейной иглой. Засохшие пчёлы, бабочки, мухи, майские и колорадские жуки, мотыльки и божьи коровки, клопы, пауки, шершни, и даже жук-олень... вроде бы в единственном экземпляре. Каждая стена представляет из себя дурацкий, колхозный инсектарий, будто тот, кто его создавал, был одержим не тягой к естествознанию, а тягой к какому-то оригинальному извращению.

Всё внутри велит уйти. Всё внутри говорит, что он оказался в доме, принадлежащем человеку с нездоровой психикой. Но он не может даже помыслить о том, чтобы убраться.

Дыра в душе. Пустота, огромная, будто метеоритный кратер, заставляет его остаться. Она чует нечто важное для себя. Путник игнорировал её зов слишком долго, так долго, что теперь не в силах управлять собой. Она владеет им целиком и полностью.

Страшно, дико, необычно... и в то же время он испытывает некое сладкое предвкушение, как в детстве, будто бы открывая новогодний подарок. Есть только он и это пугающее, но такое завораживающее чувство новизны, незыблемости, непознанности. И всё внутри приковано к нему, словно губы младенца к материнской груди.

Откуда-то слева доносятся звуки возни. Путник знает, что человек в этом помещении представляет опасность, но он не боится. Человек, таящийся впотьмах, свой. Они близки, хоть и ни разу раньше не встречались, и путник чувствует тепло... не от огня. Он чувствует тепло, как от общества родного, невероятно близкого человека. Прямо здесь, в этой тёмной, затхлой избе, пропитанной зловонием старости и гнили. Этакий островок уюта и комфорта, существующий прямо в душе. И в этом его сила. Он всегда будет у путника в сердце, куда бы он ни отправился, и теперь он знает, что всё будет хорошо, а любая дорога приведёт его к успеху. Ибо только смерть сумеет остановить его решимость.

Человек впотьмах занят делом. Перед ним, на полу, лежит бездыханное тело женщины. Её брюшная полость вскрыта, и руки убийцы ловко перебирают её внутренности. Человек абсолютно наг. Его тело усыпано ссадинами и многочисленными царапинами. Длинные волосы склеились от влаги, превратившись в мокрые чёрные "сосульки".

Он сосредоточен, будучи целиком поглощённым процессом. Путник не вмешивается в его дела, предпочитая просто наслаждаться теплом, ничего больше. Однако он первый прерывает молчание:

— Осуждаешь меня?

На его лице неуверенная улыбка, будто он ждёт негативной реакции. Впрочем, оно и неудивительно.

— Нет, — отвечает Путник, и абсолютно не кривит душой. — Совсем нет.

Его голос звучит мягко, как будто он говорит со своим старым, хорошим другом, и множество добрых воспоминаний связывают их души.

Человек впотьмах одобрительно кивает. Он верит, и продолжает изучать внутренности убитой. Его окровавленные пальцы извлекают длинную кишку, вытаскивая её наружу, словно грязный склизкий шланг. Затем настаёт очередь маленького, покрытого кровью комочка. Возможно, сердце... возможно, селезёнка.

Путник глядит в огонь, наслаждаясь теплом и уютом столь неприветливого места.

— Знаешь, — раздаётся голос из темноты, — эти трансформации даются мне всё труднее. А она... — человек замирает, глядя куда-то в сторону, — она, кажись, чувствует себя отлично. — Он пожимает плечами: — Не знаю. Я немолод, и... ай! — Короткий взмах руки как символ безразличия.

— Что ты хотел сказать? — Путник внезапно понял, что ему и впрямь интересно. Интересно не из страха перед этим зверем в человеческом обличии, а потому, что этот самый зверь чудится ему родным. Странное милое чувство.

— Я хотел сказать, что от этой жизни невозможно отказаться. — Человек впотьмах облизывает покрытый густой кровавой массой указательный палец. Вкус крови, очевидно, придаёт ему бодрости, а в его тёмных глазах появляется здоровый блеск. — Не потому, что я не хочу. Напротив, я бы хотел научиться контролировать этот процесс. — Он снова отводит задумчивый взгляд в сторону, подбирая нужные слова. — У меня есть всё. — Внезапно бросает он. — В той жизни. Всё. Но я бы отдал все свои деньги за одну малюсенькую возможность жить так всегда. Это и есть свобода. И ты так же жаждешь этого. Я вижу. Я сразу почувствовал в тебе этот всепоглощающий дух. И только поэтому ты до сих пор жив.

В его словах нет угрозы. Только доброта и взаимопонимание.

Путник хотел было сказать, что всё не так, что он оказался здесь случайно, но человек впотьмах уже начал есть. Мелкие косточки хрустят на его зубах. Он с аппетитом обсасывает мякоть окровавленной плоти, вгрызается в нежную массу внутренних органов. Всё сильнее... сильнее... усерднее и чаще. Кровь стекает по его подбородку. Густая. Она уже начала сворачиваться, но он всё ещё может насладиться её теплом.

Путник глядит на огонь. Языки пламени резво пляшут в топочной пасти, заставляя поленья издавать убаюкивающие потрескивания. Так хорошо. Так тихо. Так спокойно.

Он дома.

Человек впотьмах прекратил жевать. Он насытился. Не вдоволь, но пока сойдёт. По крайней мере, теперь он может связно мыслить. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и говорит:

— Так, я, кажется, всё понял. Я знаю, в чём причина. — На его лице возникает хитрая улыбка, однако Путник не видит в ней злого умысла. Это радует. — Пойдём со мной. — Его рука касается предплечья Путника, но тут же встречает лёгкое сопротивление.

— Куда?

— Сейчас увидишь.

Только тепло, доверие и безграничная поддержка на фоне умертвляющего холода и безнадёжной тьмы вокруг.

Они проходят к дальней стене опустевшей хаты, по дороге переступая через разбросанные по всему полу лохмотья: обрывки ткани, куски старых одеял, скомканные, изуродованные временем телогрейки.

У самой стены человек, теперь уже вышедший из тени, нащупывает на полу ржавое железное кольцо и тянет его вверх. Вслед за ним с пола поднимаются несколько сколоченных между собой досок, открывая путь в подпольный лаз. Обычный погреб, глубиной чуть больше метра, холодный и сырой, как и все ему подобные помещения.

Человек возвращается к печке и извлекает оттуда горящую лучину. С её помощью он разжигает огонь в керосиновой лампе, подвешенной на крючке под самым потолком погреба. Её свет озаряет серые, холодные стены из огромных асимметричных камней, уложенных друг на друга.

— О! — Человек указывает на длиннющий тёмный туннель, ведущий бог знает куда. — Прокопал ещё летом. Не знаю, зачем, — он глупо улыбается, — во время очередного сезона. Он ведёт в баню. Нам не придётся идти по морозу.

В свете лампы лицо человека напоминает череп: впалые глазницы, высокие тощие скулы. Возможно, он не ел несколько дней. Возможно, просто такая форма лица.

Он ныряет в темноту туннеля, которая отступает с трудом, даже перед светом керосиновой лампы, и путник идёт вслед за ним. Не сказать, что здесь намного теплее, чем снаружи, зато хотя бы нет метели. Её дикие, надрывные завывания доносятся с заснеженных просторов, от которых их отделяет лишь тонкий слой промёрзших досок, сверху присыпанных землёй — хлипкая и в то же время непоколебимая, неоспоримая гарантия безопасности.

Земля настолько холодная, что каждое прикосновение к ней пробирает руки до самых костей. Но человек впереди будто не чувствует холода, несмотря на свою наготу. Путник видит его исцарапанную спину, видит клоки тёмно-серой шерсти, прилипшие к засохшим подтёкам крови на лопатках, шее и даже на тонких, как спички, бёдрах. Его стопы испачканы землёй, кровью, крохотными фрагментами человеческих тканей.

С каждым шагом происходящее всё больше походит на глубокий сон в наркотической коме, однако путник продолжает идти. Это чувство внутри не отпускает. Это приятное, нежное тепло. Будто он нашёл что-то родное, что-то доброе. Что-то своё. Оно не даёт остановиться. Оно порождает только доверие и радостное предвкушение, как в детстве, позволяя не обращать внимания на холод и давящую темноту вокруг, которая режет душу чувством обречённости и безысходности, будто старый ржавый нож, лезвие которого покрыто многочисленными кривыми зазубринами.

Шли долго. Под ногами начинает хлюпать грязь, а воздух становится заметно теплее. Температура всё выше. Воздух становится всё более вязким. Его клубы попадают в горло, с непривычки обжигая гортань.

Всё глубже и глубже в туннель... всё сильнее и сильнее в ноздри бьёт запах сырости. "Это пар, — догадался путник". А значит, над ними баня.

Человек с керосиновой лампой упирается в тупик. Стенки туннеля сузились в нём, образовав лишь нишу, заваленную сухими ветками с гнилой листвой. Дуб, берёза, осина — многочисленные обрывки того, что не пошло на веники.

— Сюда. — Человек с керосиновой лампой взбирается по неприметной деревянной лестнице.

Лезет он недолго, буквально пара шагов, и тут же толкает рукой деревянный люк. Туннель ещё больше наполняет тепло. Путник видит, как тусклый свет пробивает полумрак, а вместе с ним в это тёмное пространство влетают несколько едва заметных клубов пара, тут же растворяясь в воздухе. Всё происходящее кажется таким чуждым... и таким родным. Будто вся эта атмосфера, окружение — всего лишь декорации, за которыми прячется дом. Его дом. Место, где всегда тебе рады, где ты чувствуешь себя живым. И свободным. И никто не осудит тебя за эту свободу, в чём бы она ни выражалась.

Карабкаясь по лестнице, Путник осознаёт, что готов раствориться здесь. Остаться навечно среди этих стен. Впитаться в них, словно пар в дощатый пол предбанника.

Кстати о нём. Предбанник представляет собой совсем небольшое помещение. В центре него зияет свет ещё одной керосиновой лампы, подвешенной к потолку. Окон нет, лишь хлипкая, покосившаяся дверь, запертая, однако, на длинный чугунный крюк.

Не успевает путник выбраться, как дверь парной тут же распахивается и на пороге появляется хохочущая черноволосая девица. За ней другая: высокая шатенка, стройная, звонкая, как прут лозы. Брюнетка чуть пониже, но грудь и бёдра у неё заметно крупнее. Да и лицо, в целом, выглядит более округлённым, что всё же не лишает её невероятной притягательности. Её раскрасневшееся, наливное тело так и манит взяться за самые приятные места, а бархатная после парилки кожа напоминает нежнейшую сладкую глазурь.

Глаза брюнетки блестят, она явно не против такого гостя. Но шатенка... её глаза горят огнём. Она смотрит на путника, и на её лице возникает неподдельный, неприкрытый, живой интерес.

Шатенка высока. Стройна. Немного даже худа, но эта худоба идёт ей. Строгие черты лица, высокие скулы, тонкие изящные брови и большие карие глаза, прекрасная форма которых обрамляется рядами густых ресниц. Путник думал, что такие женщины встречаются лишь на обложках журналов, но нет. Похоже, вживую их тоже вполне реально увидеть.

— И кто тут у нас? — Игриво интересуется брюнетка и тут же оборачивается к подруге. Обе хохочут. Брюнетка — громко и откровенно, шатенка — скромно, прикрыв рот ладонью.

— Ты как сюда попал? — Интересуется шатенка. Её лицо выражает радостное удивление. Она абсолютно искренна, как и все, кто здесь находится. — Ты наш, но всё же...

— Ой, Катюха, какая разница? — Машет рукой брюнетка, театрально корча безразличие, — давай его сюда скорей! Они опять смеются.

— Лена, ну нельзя ведь так сразу! Где твои манеры?

Брюнетка обнимает подругу за талию нежно и плавно, после чего касается губами её шеи.

— Хочешь его первая? Не вопрос!

— Дура! — Отвечает шатенка, отмахиваясь от импровизированных ласк.

Обе взрываются безудержным хохотом.

— Посмеялись и будет. — Вмешивается в разговор человек. — Не забывайте, зачем вы здесь. Марш внутрь!

— Ой, командир нашёлся, тоже мне! — Язвит брюнетка, но подчиняется приказу. Следом за ней уходит и шатенка, одарив путника поистине влюблённым взглядом.

— Раздевайся и милости просим. — Человек обращается к путнику. — Не стесняйся.

Он не стесняется. Он на седьмом небе. Всё снова кажется таким родным, таким прекрасным. Дом — одно-единственное слово, способное описать ощущения от этого места в его душе.

Одежда оказывается на полу через несколько секунд.

— Эй, это тоже. — Человек указывает на трусы, и путник, чуть колеблясь, подчиняется.

Тусклый свет керосиновой лампы озаряет небольшое, мрачное помещение парилки. Горячая топка, раскалённые камни, высокая скамья для парки да две пониже, вдоль стен. Тазы с водой и старое алюминиевое ведро. Замоченные в воде веники. Брюнетка сидит на высокой скамье, закинув ногу на ногу. Зачерпнув воды из таза, она обливает своё тело, наслаждаясь лёгкой прохладой. Шатенка сидит на скамье, чуть пониже, и смотрит в крохотное квадратное окошко в стене, за которым лишь ночь и вьюга. Но всё меняется, как только путник оказывается на пороге.

Девоньки заметно оживляются. В их глазах загорается настоящий огонь. Шатенка встаёт, словно зачарованная, и движется к нему, сверля насквозь своими карими глазами, гипнотизируя, словно змея замешкавшуюся мышь.

Брюнетка не отстаёт от подруги. В её глазах куда больше жажды, но в глазах Кати она ощущается, как... как нечто более значимое и чувственное, нежели просто похоть. Она хочет большего.

Их нежные пальцы касаются груди путника, лаская кожу, постепенно рассредоточиваясь по всему телу. Они всё ближе. Путник чувствует их жаркое дыхание на своей шее...

— Так!

Человек с грохотом закрывает входную дверь. Он внутри. Женщины с недовольными лицами занимают прежние места. Однако же, спустя мгновение, брюнетка уже пылает страстью именно к нему. По крайней мере, это видно по её глазам. А вот шатенка не в силах отвести взгляд от путника, и тот ценит это. В его душе теплится нежное, сладкое чувство, которое способно быть порождено лишь одним из самых главных явлений природы — женским признанием. Путник уже и не вспомнит, когда ощущал нечто подобное в последний раз, да и ощущал ли в принципе, но здесь он свой, а значит, возможно всё.

— Самки. — Поясняет путнику человек с извиняющейся улыбкой на лице. — Хотят зачать потомство, вот и явились сюда.

При этих словах женщины застенчиво хихикают, но каждому понятно, что таится за этой робостью. Лишь животная страсть и неутолимая похоть. Их запах буквально висит в воздухе, вплетаясь в пар, проникая в самое нутро.

— Сейчас я разберусь с ними, — человек глядит в сторону брюнетки, играющей с прядью своих длинных чёрных волос. Она улыбается. Пока что только подруге, но каждому ясно, что все её мысли сейчас не о ней. — А потом поговорим с тобой. Можешь пока попариться.

Последние слова человека переросли в настоящий рык. Он уже не в силах себя сдерживать. Земля буквально уходит у него из-под ног, страсть толкает к объекту желания, так, словно под ним раскалённый уголь, а не мокрый дощатый пол. Брюнетка, заливаясь сладострастным хохотом, резко встаёт на четвереньки, выгибая спину, как мартовская кошка, и, спустя секунду, раздаётся её громкий, протяжный стон. Затем ещё один, и ещё. Эти оглушающие звуки сопровождаются гортанным рычанием человека, и выглядит всё это не как акт соития, а больше походит на... "оплодотворение". Именно это слово подходит больше всего. Холодный научный термин, призванный описать процесс по достижению вполне определённой цели, сопровождающийся животной страстью, своего рода сигналом боеготовности. Оплодотворение — никаких поцелуев, никакой нежности, лишь инстинкты в угоду продолжения рода. Как и было задумано Создателем.

Однако шатенка хочет большего. Её ладонь нежно скользит по плечу путника, плавно переходит на шею, зарывается в волосах. Она увлечена происходящим на высокой скамейке, деревянная конструкция которой ходит ходуном, издавая скрипы, не менее громкие, чем стоны и рык. Всё это дико будоражит её нутро, но больше всего её заботит путник. Она видит в нём нечто. Нечто нежное, любящее и в то же время страстное и целеустремлённое.

— Ты как ветер. — Говорит она, улыбаясь.

Путник не в силах найтись с ответом, но этого и не требуется.

— Будь ветром. — Говорит она снова. — Прошу, будь ветром. Как наш Создатель.

Её губы касаются подбородка Путника, нежно и осторожно. Затем она мягко прикусывает кожу, перемещается выше и выше, пока не касается его потрескавшихся от холода губ. Их взгляды сливаются воедино. В одну пристальную дуэль. Так бывает, когда влюблённые пытаются разглядеть души друг друга. Так и есть. Она смотрит. Она видит.

Человек рычит всё громче. Его тело сотрясается в резких, приятных конвульсиях, словно по нему пустили лёгкий электрический разряд. Закончив дёргаться, он садится на многострадальную скамью, тяжело дыша, а брюнетка с довольным видом сползает вниз. Опустившись прямо на пол, она тянется к большой железной кружке в алюминиевом бидоне и плавно орошает своё тело прохладной водой, припасённой, видимо, аккурат для такого случая.

Человек слегка измотан, но его взгляд уже начал оценивать шатенку. Длинные стройные ноги, выразительная талия, маленькая, но весьма упругая грудь безупречной формы.

Жестом он подзывает её к себе, но шатенка не реагирует.

— Катя! — Раздаётся его громкий, раздражённый крик. Человек не привык ждать. Он чувствует свою силу, знает ей цену и давно научился добиваться желаемого в кратчайшие сроки.

И всё же, шатенка по-прежнему не отрывает взгляда от глаз путника. Путник же не сопротивляется. Тепло растекается по его телу всё дальше, охватывая каждый сантиметр как снаружи, так и внутри.

— Иди сюда! — Рычит человек, и тут же приподнимается на скамье, садясь на корточки. — Катя! — Повторяет он имя девушки.

— Успокойся, Егор. — С безмятежной, похотливой улыбкой осекает его брюнетка. Её ладонь гладит его предплечье, а взгляд устремлён снизу вверх. — Им хорошо, не видишь? Да и зачем она тебе? — Она смеётся, но недолго, чувствуя, как накаляется атмосфера вокруг.

Одним быстрым рывком человек оказывается у дальней стены и резким движением руки оборачивает шатенку лицом к себе.

— Идём! — Презренно гаркает он, пытаясь потянуть её за собой.

Она не двигается. Напротив, даже упирается.

— Что? — Человек срывается на крик. — Что случилось?!

Шатенка вырывает свою руку из его цепких пальцев.

— Я буду с ним. — Указывает она на путника, и её губы расплываются в мечтательной улыбке.

Брюнетка хохочет. На этот раз громко и долго, однако насмешкой там и не пахнет.

— Катя! — На лбу человека выступает сдвоенная вена, а голос окончательно превратился в глубокий, дикий рык. — Прекрати!

Он снова пытается схватить её за руку, но девушка без труда уворачивается.

— Я буду с ним! — Она снова указывает на путника.

Путник не против. Он знает, что всё случится, так или иначе, и никто не в силах помешать ему овладеть этой длинноволосой красавицей.

— Егор! — Подаёт голос брюнетка. — Ну ты же знаешь, Катя не может иметь потомство от людей! Что ты как маленький! Пусть ложится, с кем хочет.

— Ты ведь знаешь, что он не сможет зачать...

— Мне плевать! — Обрывает шатенка. — Я буду с ним!

Человек опускает голову и несколько секунд осматривает пол под своими ногами, тяжело дыша. Замешательство длится недолго. Будто обиженный ребёнок, не получивший желаемую игрушку, он решает довольствоваться тем, что уже имеет. Рванув к высокой скамье, он хватает хохочущую брюнетку и волочёт её наверх. Та не сопротивляется. Избыток внимания ей льстит.

Шатенка медленно опускается на пол, не отрывая взгляда от своей потенциальной "жертвы". Её движения плавны, но всё же немного не уверены, отчего кажутся путнику такими милыми. "Она боится, что я передумаю, — проносится в его голове. — Но я не передумаю".

Слишком уж она хороша.

Локти шатенки мягко упираются в пол, приподнятая грудь зияет соблазнительно торчащими сосками. Её рука тянется к путнику и, едва достигнув цели, тянет его в нежные объятия. Всё это происходит под бодрые стоны брюнетки и рык человека, который, кстати, стал более громким, интенсивным и частым, в такт оголтелому дыханию.