Его маленькая Кнопка

Глава 3 Странный новенький

На следующее утро я с независимым видом захожу в школу. Прохожу мимо раздевалки, поднимаюсь на второй этаж, а затем ноги сами несут меня в кабинет литературы, откуда доносится привычный ор одноклассников.

— Юлианна пожаловала! — шутливо кланяется мне на входе Марков, а я, не удостоив его даже взглядом, вместо этого оглядываю класс, выискивая... кого? Об этом даже думать не хочется, потому что ответ мне не нравится.

Новенький уже сидит за нашей партой, развалившись с видом полного безразличия, но крепкие пальцы нервно барабанят по столу, а кадык на мощной шее ходит взад-вперёд, выдавая внутреннее напряжение, словно его что-то уже с утра успело расстроить.

Неожиданное облегчение при виде парня, сидящего за нашей общей партой, разливается по груди, удивляя и одновременно пугая. Я тут же злюсь на саму себя.

— Кнопочкина, вы с нами? — голос учительницы литературы выдёргивает меня из мыслей.

— Конечно, — автоматически отвечаю, плюхаясь на место.

— Замечательно, — кивает Лидия Михайловна. — Марков, не надо есть кактус, он и так еле жив!

— За кого вы меня принимаете?! — оскорбился Костян, падая за парту и скаля обезьяньи зубы. — Я его ещё в том году попробовал, и мы не подружились.

— Очень рада, что ты извлекаешь жизненные уроки, — усмехнулась учительница, а потом громко осведомилась у всего класса: — Тихо! Урок начался, разговаривать будете на перемене. У нас сегодня обсуждение пьесы Островского. Итак, кто мне расскажет, как повлияло на Бориса то, что его бросил дядя?

Большая часть парней начинает усиленно делать вид, что их интересует погода за окном, а Стасенька, сидящая на первой парте, моментально вздёргивает вверх руку, второй поправляя на носу очки.

— Из-за того, что с Борисом случилось, он не может теперь контролировать свою жизнь и бороться до конца. Мне его жаль…

Тут поднимает руку Егор и, к моему удивлению, начинает говорить, практически перебивая одноклассницу.

— Борис слаб и ведет себя, словно тряпка, — парень усмехается. — Он сам говорит, что «загнан, забит». Хотя, как по мне, это не оправдание. Его дядя оставил без поддержки, да. Но вместо того, чтобы бороться, Борис выбирает путь наименьшего сопротивления — влюбляется в замужнюю женщину, зная, чем это грозит.

Кстати, последнее и мне казалось вопиюще некрасивым. В мире столько молодых, красивых, свободных… Нет, нашему герою уже занятую женщину подавай!

В классе стоит безразличная тишина. Большинство просто рады, что кто-то отвечает вместо них. Учительница согласно кивает, но тут… я не выдерживаю и тоже поднимаю руку.

— Кнопочкина? У тебя есть другое мнение? — Лидия Михайловна предвкушающе улыбается. Она обожает дискуссии на своих уроках.

Я тоже поднимаюсь и отвечаю, вплетая заранее отрепетированную речь, — не зря пол ночи читала эту нудятину, под названием «Гроза».

— Лидия Михайловна, я не совсем согласна с Егором. Да, Борис сделал кучу неправильных поступков, но с другой стороны, его годами ломали. Разве удивительно, что он теперь неспособен на добрые чувства и озлобился?

Я скашиваю глаза на парня, стараясь уловить, какое впечатление на него производят мои слова.

— Дикой — гад последний, — добавляю искренне. — Держал племянника в чёрном теле и вышвырнул, когда тот стал не нужен. А Борис… Он хотя бы попытался быть честным. Пусть неудачно, но попытался.

Лидия Михайловна поднимает бровь.

— Интересная точка зрения, Юля. Но разве поступки Бориса не привели к трагедии?

Я задумываюсь, переглядываюсь с хмурым Егором, а затем пожимаю плечами.

— Да. Но осуждать надо и того, кто создал условия для этой трагедии. А не только жертву.

Тут в глазах парня мелькает печальная, но какая-то добрая усмешка. Он переводит взгляд с меня на учительницу и с улыбкой говорит:

— Знаете, Лидия Михайловна… Может, я слишком увлёкся и Юля права. Я так-то тоже не люблю, когда людей судят за то, что они не смогли сломать систему в одиночку. Хотя Борис — всё равно тряпка.

Парни на задних партах фыркают, а учительница улыбается.

— Хороший аргумент, Грушев. Кто ещё хочет высказаться?

Но я уже её не слушаю. Вместо этого сажусь на место и во все глаза смотрю на новенького.

Синие глаза, совсем недавно горящие натуральным огнём, довольно быстро возвращают себе ясность, и Егор расслабляется. Он откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу, и твёрдые губы трогает усмешка.

— Ладно, Кнопка, — бросает он негромко уже совсем другим тоном, не слушая дальнейшее обсуждение, в которое учительница всё же ввязала половину класса, — сделаем вид, что ты меня убедила, хотя, как по мне, девчонки часто жалеют тех, кто просто слаб.

Я открываю рот, чтобы начать спорить, но Егор внезапно тыкает пальцем в едва заметный край футболки, торчащий из моего рюкзака.

— Кнопочкина, я смотрю, ты уже готова к последнему уроку… Это здорово — таким, как ты, нужно тренироваться постоянно и не пропускать. Я, когда маленький был, тоже еле бегал. Ничего, разошёлся.

У меня тут же портится настроение.

— Не твоё дело, Грушев.

Но парень будто не замечает моего бурчания.

— Почему ты так сильно не любишь физкультуру, ты же довольно жилистая, обычно таким не прямо чтобы сложно всё дается?

— Потому что я не собираюсь связывать жизнь с прыжками через козла, — парирую я, поднимая подбородок. — Буду работать головой, в отличие от некоторых.

Вместо обиды лицо Егора расплывается в улыбке.

— А-а-а-а, мотивация, ну тогда да. А вот мне нравится спорт. Особенно баскетбол. Обожаю чувствовать давление мяча под рукой, азарт борьбы и чувство, когда наконец-то мяч улетает в кольцо. Да и командные игры — это всегда про нечто большее. С ребятами на какое-то время становишься единым механизмом — это круто.

Я пожимаю плечами, но продолжаю слушать. Постепенно Егор умудряется заинтересовать меня. Его глаза оживляются, когда он говорит с таким азартом, руки то и дело жестикулируют, хоть он и пытается это скрыть. А я… внезапно замечаю, как начинаю слушать, забыв о том, что собиралась съязвить. Егор рассказывает о том, как мяч для него становится продолжением руки, говорит, что всегда чувствует момент, когда следующий бросок окажется точным, и это происходит ещё до того, как он отпускает мяч…

Я сижу открыв рот, не в силах оторваться от рассматривания парня перед собой, и тут…

— Кнопочкина! Грушев! — резкий голос учительницы внезапно возвращает нас в реальность. — Вы у нас главные эксперты по Островскому, хотите рассказать вместо меня или всё же продолжите вашу занимательнейшую беседу на перемене?

Одноклассники фыркают, а я краснею до корней волос. Ну, Лидия Михайловна! Через пять минут звенит звонок, и я вдруг с удивлением осознаю, что провела больше половины урока, взахлеб болтая с этим странным парнем.

Егор встаёт, но перед тем как уйти, чуть улыбается мне и внезапно подмигивает.

Я вспыхиваю и с возмущением провожаю крепкую спину одноклассника.

Этот Грушев… странный он. И не похож на наших олухов… Мы с ним общаемся просто, как будто это вообще возможно между парнем и девушкой.

Егор уже ушёл, так что я последней покидаю класс за одноклассниками. Впереди — целых десять минут свободы.

— Народ, слушайте сюда! — Элина Зубова хлопает в ладоши, собирая вокруг себя одноклассников. Её голос звенит слишком громко, отражаясь от стен коридора и заставляя меня морщиться. — День учителя через три дня! Мы что, вообще ничего не организуем? «Бэшки» ещё в начале года сказали, что сами ничего делать не будут, так что опять нам отдуваться.

Марков тут же вскакивает на подоконник, принимая театральную позу.

— Я предлагаю устроить день самоуправления! Я буду директором, а вы все — моими рабами!

— Заткнись, Марков, — фыркает Зубова, отмахиваясь от позёра. — Я думаю, надо сделать как в прошлом году — встречать учителей с цветами у входа…

— О, доверьте это мне! — снова перебивает Костян, эффектно разворачиваясь и делая шутовский поклон. — Никто, кроме меня, не сможет справиться с подобным. Это же такое дело — дарить цветы учителям. Не Цареву же этим заниматься, в самом деле! Он пока с листка поздравление читать будет — все уснут. А я вам такую речь забабахаю, что там все женщины будут ахать и охать!

Элька качает головой.

— Марков, в прошлый раз, когда ты дарил цветы, ты забыл снять ценник. И подарил географичке букет, на котором большими буквами было написано: «Уценка — 90%». Тебе что-то доверять бесполезно.

— Ой, ну ты и зануда, — тянет Марков, — она даже не заметила! А я вам бюджет на этих цветах в прошлый раз сэкономил. Кто потом в пиццерии три куска пиццы схомячил и больше всех радовался свободным деньгам, а?!

— А в позапрошлом году, — тихим голосом подключается Стасенька, потому как Зубова от возмущения лишилась дара речи, — на первое сентября ты подарил Антонине Ивановне кактус. И когда она спросила: «Это что, намёк?» — ты сказал: «Нет, это единственное, что росло у мамки на подоконнике».

Класс дружно смеётся. Даже я не могу сдержать улыбку.

— Ну и что! — Марков не сдаётся. — Зато запомнилось! А ваши гладиолусы через час в мусорке окажутся.

— А давайте сделаем по-другому, — неожиданно предлагает Егор, и все вокруг как-то разом стихают. — Пусть каждый напишет учителю открытку от руки. Хоть пару тёплых слов. Мы же выпускаемся, обычно учителя, особенно женщины, ценят такие вещи.

В классе наступает задумчивая тишина.

— Это… — Марков чешет затылок. — Может на открытке нарисовать что-нибудь? Или я закину в…

— Не надо никуда закидывать! — усмехается Егор. — Ты думаешь, Марков, учителя интернетом пользоваться не умеют? Придумай уж пару слов сам.

— У меня с придумыванием текстов не очень!

— Как будто с чем-то другим очень, — тихо фыркает Стася, но, заметив интерес к своей персоне, тут же замыкается в себе.

Странная она — всего боится, но всё равно пытается поддерживать разговор — вон какими восторженными глазами смотрит на Зубову. А мне достаточно быть просто наблюдателем, я прекрасно себя чувствую не находясь в центре внимания.

— Знаешь, Костик, тебе можно и нарисовать, — тем временем ослепительно улыбается Элька нашей горилле. — Запомнят лучше.

— Спасибо, мамочка, — кланяется парень и под новый взрыв хохота слетает с подоконника.

Даже Царев, наш педантичный староста, снисходительно улыбается, поглядывая на шевеления глупых «деточек».

— Если мы действительно хотим сделать приятное, — всё же не удерживается он от менторского тона, — то к цветам я бы предложил добавить сделанные домашки.

— У-у-у-у!!! — тут же вопит половина класса, отшатываясь от парня во все стороны. — Изыйди, Царев!

Я с улыбкой качаю головой и отхожу к окну, делая вид, что проверяю домашку. За стеклом — серый асфальт, жёлтые листья. Так… обыденно. На самом деле, мне просто нужна передышка от громкого шума и обилия выкриков. Если бы могла, я бы просто пообщалась с кем-нибудь спокойно, с кем-нибудь одним… но… в общем, как всегда…

— Тоже считаешь, что учителям надо дарить гладиолусы?

Голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Егор стоит в полуметре, засунув руки в карманы.

— Гладиолусы? — моргаю я.

— У нас в прошлой школе была истерика у учительницы, когда кто-то подарил хризантемы. Оказалось, их дарят только «на кладбище».

Я фыркаю:

— Антонина Ивановна говорит, что гладиолусы — это для первоклашек. А вы, мол, дарите колбасу или кусок хорошего сыра.

Егор смеётся.

— Честная женщина!

— Но это же если личный подарок, а для дня учителя надо что-то стандартное, так что в принципе, ты прав, можно и открытки накалякать. Потом, как старые будем, может и сами с удовольствием пересматривать подобные вещи станем.

— У меня бабушка тоже, кстати, терпеть не может гладиолусы, — вдруг говорит Егор. — Она вообще всегда говорила, что они как занудные учителя — колючие и слишком правильные. А вот ромашки обожает с самой юности. Шутит, мол, они только для молодых, а ей уже далеко за восемьдесят.

Я пожимаю плечами.

— Ну, если честно, я вообще плохо в цветах разбираюсь. Для меня они все на одно лицо, кроме разве что роз. А у тебя что, бабушка — тоже учительница?

Егор усмехается:

—Ага, точнее бывшая, тридцать лет в началке детей буквам учила. И, да, ромашки ей до сих пор бывшие ученики носят — даже те, кто уже институты закончили.

— Значит, хорошая учительница, — улыбнулась я, а сама подумала: «Хорошо, когда есть кому тебе подарить цветы. У меня родители хоть и любят друг друга, но привычки дарить цветы у отца никогда не было. Когда-то давно, когда они только познакомились, мама сказала, что любит практичные подарки, и с тех пор каждый раз ей приносят либо очередную сковородку, либо кастрюлю, либо пылесос. Но цветы — никогда. И вроде бы она счастлива, но вот в семье так и закрепилось это правило — цветы — это мусор. Кстати, из-за чего Катюха брату не раз высказывала недовольство». Сейчас мне подумалось, что я бы, наверное, была не против, если бы кто-то когда-нибудь подарил мне цветы.

Звонок застаёт врасплох.

— Бежим! — Егор хватает меня за рукав, и мы влетаем в кабинет последними.

— Кнопочкина, вы что, на марафоне были? — строго спрашивает Леонид Борисович — наш физик.

— Практически, — выдыхаю я.

Егор подмигивает и первым садится за «нашу» парту. Я же плетусь следом, пытаясь скрыть, что мне это нравится. Неожиданно для себя я уже начала привыкать к этому бугаю.

Глава 4 Урок кросса от Грушева

Я ненавижу кроссы.

И этот противное поскрипывание подошвы при каждом шаге, и трясущиеся собственные кости, а ещё чувство, когда уже после первого круга колет в боку. Но больше всего ненавижу тот момент, когда уже все финишировали, стоят, отдыхают, а я всё плетусь где-то сзади, у всех на виду, красная как варёный рак.

В эти моменты есть лишь одна мысль: «Господи! Почему я не могу бежать нормально? Как все?!»

И да, сегодняшний день не становится исключением. ГенСаныч опять обещает «пятёрку» за четверть тому, кто прибежит первым, махает на прощание ручкой и достает свой допотопный секундомер.

Егор, конечно, сразу рвётся вперёд, словно ему больше всех надо, и при этом даже не напрягается. Рядом с ним как паровоз пыхтит Марков. Большинство девчонок бежит кучкой позади, перешёптываясь и бросая любопытные взгляды на новенького. Многие даже умудряются переговариваться промеж собой…

А я… я просто пытаюсь не умереть.

Последний круг…

Ноги ватные, в горле пересохло, в голове уже не туман, а туманище. Но что самое противное, в груди будто раскалённый камень застрял — ни вдохнуть, ни выдохнуть нормально. Если я здесь умру, то мечтаю, чтобы на моей могиле было написано жирным шрифтом: «Не бегайте, дети, это вредно для здоровья!»

Я почти уже добегаю до середины и тут запутываюсь в собственных ногах и чуть не падаю лицом в землю.

— Всё! — хриплю я злобно, останавливаясь и упираясь руками в колени. — Я сдаюсь, гори оно всё!

Звонок с урока уже прозвенел. Большинство из класса сразу побежали в раздевалку, но некоторые задержались на стадионе — кто-то чтобы подобрать разбросанные на земле вещи, кто-то просто решил отдохнуть прямо на траве. ГенСаныч, прищурив на меня глаза, повелительно машет рукой.

— Кнопочкина, ты остаёшься. Два круга шагом, потом домой.

Я закатываю глаза, но спорить бесполезно, только хуже будет. Всё равно же не добежала…

И вот, чуть отдышавшись, я одна бреду по дороге с облезлым асфальтом, чувствуя себя последним лузером. Ветер шевелит листья и залетает за шиворот — осень входит в свои права…

— Эй, Кнопка, ты жива? — раздается за спиной.

Оборачиваюсь — Егор. Он стоит в двух шагах от меня, держа в руке свою спортивную сумку.

— Ты чего не ушёл? — моргаю я.

— Футболку забыл в раздевалке, — легко пожимает он могучими плечами. — А потом увидел, как ты героически дохаживаешь штрафной круг. ГенСаныч давно ушёл, можно не страдать больше.

— Очень смешно, — фыркаю я, но уголки губ предательски дёргаются. Почему-то приятно, что парень не ушёл.

Он достаёт из сумки бутылку воды и протягивает мне.

— Только не торопись, — хмыкает Егор, разглядев мой жадный взгляд.

Я даже внимания не обращаю, срывая крышку и с блаженством чувствуя, как прохладная вода смягчает жжение в горле.

— Слушай, Юль, — вдруг говорит новенький. — Мне кажется, ты не умеешь бегать просто потому, что тебя никогда не учили. Ты вон дышишь как попало, до сих пор успокоиться не можешь.

— Вот спасибо, Кэп, — я скрещиваю руки на груди. — А я думала, дело в том, что у меня ноги кривые!

Но Грушев даже не смущается.

— Ноги у тебя нормальные, — невозмутимо парирует он. — А вот техника, как говорил мой тренер по самбо, — полный отстой.

И прежде чем я успеваю возмутиться, он берёт меня за запястье. Лёгкое касание, но от него по коже тут же пробегают мурашки… и ставит рядом с собой.

— Слушай сюда. Ноги чуть шире плеч, корпус немного вперёд и дышишь не ртом, а носом: вдох на два шага, выдох на два. И давай сначала шагом.

Я морщу нос, но повторяю.

— Серьёзно? И как я это считать буду?

— Абсолютно серьёзно. Считай, ты вроде в математике шаришь, я верю, что у тебя получится, — и не обращая внимание на моё возмущение, велит: — Попробуй.

Мы идём рядом, и он через шаг поправляет меня. И… чёрт возьми, это даже работает. В кои-то веки не задыхаюсь и не спотыкаюсь, словно хромая лошадь.

— Вот видишь, Кнопка, — ухмыляется Егор, когда мы, наконец, заканчиваем «урок». — Ты не так безнадёжна, как казалась.

— Вот спасибо, — приподнимаю я брови.

В этот момент замечаю, что несколько человек из класса, которые задержались на стадионе, смотрят в нашу сторону. Зубова с подругами перешёптываются и тычут пальцами попеременно то в меня, то в Егора.

— О-о, — тяну я. — Нас, кажется, обсуждают. Жди подколок.

Егор лишь пожимает плечами.

— Мне вообще пофиг. Пусть болтают.

И в этот момент я понимаю, что мне… тоже пофиг. Ну, или почти.

Потому что впервые за все года учёбы кто-то не смеётся надо мной на физ-ре, не издевается, а помогает.

Егор начинает показывать правильную технику уже для бега, а я, бесконечно опуская шуточки и первое время стараясь отлынивать, всё же незаметно втягиваюсь и пытаюсь повторять за парнем. Может потому, что он сам не смотрит на меня, как на слабачку, а может потому, что мне захотелось проверить, так ли я плоха, как мне всегда казалось.

И снова мы бежим, но на этот раз вместе, затем идём спокойным шагом, потом опять бежим. А потом возвращаемся в школьную раздевалку, где давно уже никого нет. Нужно забрать рюкзаки и верхнюю одежду.

Я надеваю толстовку прямо на чуть мокрую футболку, радуясь её теплу.

Меня снова окликает голос новенького:

— Ты куда сейчас?

— Домой, — пожимаю плечами, намеренно не поднимая глаза, чтобы не показывать свою заинтересованность. — А куда ещё?

Егор кивает и неожиданно садится рядом со мной, начиная зашнуровывать свои огромные кроссовки, которые сменил после физ-ры. Там, видимо, были какие-то специальные для спорта.

— Мне в ту же сторону. Пойдём вместе?

Вопрос звучит так небрежно, будто он спрашивает, что нам сегодня задали, но у меня почему-то перехватывает дыхание.

— Ну… если тебе не лень идти со скоростью черепахи, — бормочу я, натягивая на плечи рюкзак. — Вон у тебя какие ноги длинные. Если пойдёшь своим обычным шагом, то я буду за тобой, как моська за слоном, бежать.

Егор фыркает и встаёт, перекидывая собственный рюкзак через плечо.

— Да я не особо сегодня тороплюсь, не переживай. И ты не моська… — тут он ко мне наклоняется и практически выдыхает: — Ты — Кнопка.

Я мгновенно вспыхиваю, но чтобы скрыть смущение, со всей дури бью его рюкзаком по плечу. Но этому шкафу, кажется, всё равно. Он лишь ухмыляется, и мы вместе выходим из школы.

Осенний воздух приятно холодит разгорячённые щёки, листья шуршат под ногами. Первые несколько минут идём молча: я старательно огибаю все встречающиеся на нашем пути лужи, Егор же бредет по прямой, насвистывая что-то под нос.

— Так где ты живёшь? — неожиданно спрашивает он.

Я называю улицу.

— Серьёзно? — его лицо расплывается в улыбке. — А я — в соседнем квартале, у стадиона.

— О… — выдавливаю я из себя. Это мы, что же, можем теперь всё время в школу и из школы вместе ходить? Нет, Кнопочкина, лучше об этом не думать!

Мы сворачиваем в осенний парк и бредем по дорожкам. Я до сих пор чувствую лёгкую дрожь в ногах после бега, а вот Егор, кажется, вообще не устал — он легко шагает рядом, болтая о баскетболе, о котором я его осторожно спросила. Так что всё, что мне остается, это вовремя кивать головой, пока разглядываю профиль.

— …так что если мы выиграем этот турнир, то нас ждёт область, — рассказывает парень, довольно прищуриваясь на солнце. — А там, глядишь, и до всеросса рукой подать. Ребята очень надеются.

— То есть, ты серьёзно в этом замешан? — удивляюсь я. — Я думала, баскетбол это так… развлечение.

Егор поворачивается в мою сторону, и в его глазах вспыхивает горячее, фанатичное пламя.

— Ты шутишь? Это же… — тут он замолкает на секунду, подбирая слова. — Знаешь, это как… как для тебя решать сложную задачу по алгебре. Ты на уроках сидишь с таким видом, словно ничего более интересного в жизни делать невозможно. Вот по сути, тоже самое, только вместо цифр — мяч, а вместо тетради — площадка. Знаешь, когда всё складывается, когда я чувствую игру… это лучше любого кайфа.

Я хмыкаю, хотя внутри что-то ёкает. Вот так вот запросто рассказать, что тебе нравится, и не бояться, что собеседник засмеёт — это прям сильно.

— Ну, если сравнивать с алгеброй, то я тебя понимаю, — осторожно соглашаюсь я, всё ещё стесняясь говорить свободно. Не верилось, что Грушев не собирается смеяться над моим искренним увлечением алгеброй.

Егор вдруг бросает на меня косой взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Кстати, почему именно алгебра?.. Ты ведь не просто так в ней шаришь, да?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

— Ну… Мне просто нравится. Там всё логично, всё по правилам. Никаких неожиданностей.

— В отличие от людей, — подсказывает он, и я удивлённо поворачиваю к нему голову. Смеётся? Нет, серьёзен.

Я молчу. Потому что он прав.

Егор не заставляет меня раскрывать душу, а вместо этого внезапно сворачивает к старой качели.

— Давай проверим, выдержит ли, — он трясёт ржавые цепи с хитрой улыбкой.

— Ты с ума сошёл! Она же старше нас!

Но парень уже садится. Качели издают жалобный скрип, но пока держат.

— Ну, Кнопка? — Грушев поднимает брови, всё сильнее раскачиваясь.

Я не выдерживаю и сажусь на соседнюю.

Осень. Парк. Тишина… И мы молча качаемся на качелях. Странное чувство спокойствия разливается по груди, когда ветер шевелит мои волосы. Где-то вдалеке кричат дети, а мне вдруг становится та-а-ак хорошо!

Когда мы выходим из парка, то перед нами расстилается знакомый район: панельные девятиэтажки, детская площадка, типовые магазины и пункты выдачи заказов. И оказывается, мы действительно живём совсем рядом.

— Так ты где? — спрашивает Егор, замедляя шаг.

— Вон там, — киваю я на сиреневый дом через дорогу. — Третий подъезд.

— Понятно… — Егор задумчиво ковыряет кроссовкой асфальт, потом вдруг резко поднимает голову. — Слушай, Кнопка, а ты… не хотела бы поболеть за нас? В субботу как раз первые игры…

Я замираю. Сердце вдруг начинает колотиться так громко, что кажется парень слышит его удары.

— Я… — вместо привычного голоса раздается жалобный писк. — Я не очень разбираюсь в баскетболе…

— Да ладно, — он лишь отмахивается. — Просто будешь кричать: «молодец, Егорушка!» и хлопать — вот и вся наука.

Я фыркаю, а парень расплывается в широкой улыбке. И от его улыбки у меня в животе начинают порхать бабочки. Большие, наглые и совершенно неуправляемые.

— Посмотрим, — бормочу я, чувствуя, как лицо раскаляется до предела.

Мы доходим до моего подъезда. Егор задерживается на секунду, будто хочет ещё что-то спросить, но я уже торопливо лезу в карман за ключами.

— Ладно, тогда… увидимся завтра? — тут же понимает он невысказанный намёк.

— Угу.

Я влетаю в подъезд, даже не попрощавшись нормально. И уже там в подъезде дыхание сбивается так, будто я снова пробежала кросс, а в голове бьётся лишь одна мысль:

«Он пригласил меня. По-настоящему пригласил!!!»

Дверь лифта закрывается, и я, наконец, выдавливаю из себя сдавленный визг.

Боже, я веду себя, как дурочка.

Но почему-то это неважно…

Дома мама снова готовит.

— Ты что, гуляла? — удивляется она, мельком поглядев на часы. Действительно — невиданное дело — дочь где-то задержалась!