Остекленевшие

Однако нынешняя картина резко разнилась с той, которая была нарисована их детскими воспоминаниями. То был живой мир, наполненный приключениями, весельем и друзьями, а ныне перед ним предстали какие-то блеклые осколки, пустая оболочка с вычерпнутым содержимым.

Брат с сестрой нахмурились, насторожились. Что ожидать от этого нового мира, было решительно непонятно. Это пугало и расстраивало.

— Мы когда в прошлый раз с Вадимом сюда приезжали, тут было как-то по-другому, — призналась Света, почему-то говоря вполголоса.

— Вот тогда тебе и надо было ту книжку забрать, — посетовал Дима, которому нынешнее положение дел стремительно переставало нравиться.

— Не умничай. Куда все делись?

— А вы когда с Вадимом сюда приезжали?

— Года два назад, когда бабушка померла. Это ты, хитрец, отмазался, а мне пришлось всем заниматься самой.

— Я не отмазывался, — запротестовал Дмитрий, почему-то тоже начав общаться полушепотом. — Я был занят на работе.

— Так был занят, что даже к родной бабушке не приехал, — пристыдила она его, но затем смягчилась: в такой давящей обстановке было не до споров. — Ладно, может, и хорошо, что не приехал. Ее все равно в закрытом гробу хоронили, там прощаться было не с кем.

— Почему в закрытом? — встревожился Дима. — Ты мне об это не рассказывала.

— Много будешь знать, скоро состаришься. А как ее в открытом хоронить, когда она на жаре в доме пролежала несколько дней? Там кисель от человека остался, как мне говорили.

— В том доме? — Дима остановился. — И ты сейчас только об этом говоришь?

— А ты что думал? Она в чистом поле, по-твоему, померла?

— Нам же там ночевать! Черт! Сначала дома эти заброшенные, а теперь еще и мертвая бабушка в доме!

— Да не боись, — Света хлопнула его по плечу, приободряя. — В ту комнату, где она умерла, заходить не будем, закроем ее. Соберись, ты же мужик.

— Бу-бу-бу. О, как заговорила, — собезьянничал Дима.

— Хватит! Пошли, а то торчим тут… на виду, — шикнула она.

— Скажи, а еще какие-нибудь сюрпризы будут? Может, ты мне еще чего-нибудь недоговорила?

— Все, что тебе надо знать, ты знаешь.

Они двинулись по пустой деревенской улочке вглубь. После первой линии последующие постройки имели не столь запущенный вид, однако и те являлись брошенными. Пускай окна и заборы представали целыми, но распахнутые настежь калитки говорили сами за себя.

Помимо людей отсутствовала и всякая живность. Обычно по весне просыпалась природа: начинали петь птицы, выползали насекомые. Но в деревне (впрочем, как и в поле) молчали птицы, не жужжали жуки, не порхали бабочки. Более того, не лаяли даже собаки, которых все деревенские держали в обязательном порядке.

Кроме козьих следов, угадать присутствие какой-либо живности было невозможно.

Между тем с этими следами наблюдалась некая странность: хоть и не так явно, они все еще угадывались на земле, и почему-то складывалось впечатление, что от каждого двора тянулась пара штук, которая затем выводила на уличную дорогу. Будто хозяева коз разом решили вывести всех на прогулку. Но ни коз, ни их хозяев в деревне не было.

— Это, наверное, дикие козы. Шляются везде, а на огородах что-нибудь находят и жрут, — предположила Света, когда Дима обратил на это ее внимание.

— Мне теперь уже кажется, что это никакие не козы, — процедил он и далее сохранял молчание, пока они не вышли к бабушкиному дому.

Тот смотрелся удручающе. Дмитрий с сожалением для себя отметил, что и в этом случае нынешняя реальность и детская картинка, оставшаяся в памяти, сильно отличались. С другой стороны, с тех пор прошло больше десяти лет, и рассчитывать на то, что ничего не изменилось, было глупо.

Бревенчатый дом выглядел не лучшим образом. Забор, некогда ограждавший палисадник, покосился и если бы не сорняки, росшие вдоль него, наверняка уже лежал на земле. От самого палисадника ничего не осталось — возвышавшуюся когда-то вишню спилили, и остался только пенек. Цветы, те самые цветы из детства, что благоухали, приманивая пчел и бабочек, исчезли.

Фасад дома, весь в облупившейся и облезшей краске, немного покосился. Два окна, словно глаза мертвеца, зияли бельмами — стекла помутнели, покрылись пылью, а с той стороны их зачем-то заклеили газетами.

Света остановилась напротив.

— Здравствуй, малая родина, — опечаленным голосом поприветствовала она.

— Это точно он? — засомневался Дмитрий.

— А ты что забыл? Конечно, он. Только видишь, забросили мы его. Надеюсь, внутри ничего не тронули, а то такие дома любит обносить ворье. У бабули много всякого интересного хранилось.

Дима ничего не ответил, но про себя чертыхнулся — это надо было согласиться остаться с ночевкой в такой развалине! Он ведь и не подумал, что на улице апрель, ночами прохладно. Не прикинул, что, скорее всего, дом заброшен, раз бабушка померла и там некому жить. А как они будут возвращаться назад? На автобусе? Вызовут такси?

Но что-либо менять было поздно.

— Эй, — прервала поток нахлынувших мыслей сестра. — Пойдем, поможешь открыть, а то в прошлый раз заело.

Крыльцо с входной дверью было расположено сбоку. До него вела выложенная из битой плитки тропинка, которая еще не успела зарасти полностью.

Поднявшись по гуляющим ступенькам, которые так трещали, что, казалось, вот-вот сломаются, они занялись дверью. На ней болтался здоровенный и основательно проржавевший навесной замок. Дима возился с ним минут десять.

Вошли в сени. Почти все свободное пространство было заставлено всевозможной утварью, покрывшейся пылью. Пахло затхлым, а воздух был влажен и холоден.

Протиснувшись сквозь завалы, они добрались до двери, ведущей в жилую часть. Тут тоже пришлось напрячься с замком.