ПУТЬ. В мире, где всё труднее остаться человеком, ещё труднее сохранить человечность.

Лера

***

Я уже не понимала, сколько времени бежала по этому чёртовому коридору. Дышать становилось всё тяжелее, в груди жгло, но остановиться хотя бы на несколько секунд казалось идеей настолько же плохой, как обернуться и проверить, что именно осталось позади.

Лампы, мерцающие над головой, противно жужжали, будто им одним происходящее вокруг совершенно не мешало продолжать работать. Запах крови стал настолько едким, что резал глаза и обжигал горло. Я изо всех сил старалась смотреть только вперёд, всё громче повторяя себе не смотреть по сторонам, хотя кричать у себя в голове было ещё то забавное занятие.

Отличный был бы план, если бы не боковое зрение, которое предательски цеплялось за окровавленные тела у стен, неподвижные руки и тёмные пятна на полу. Я тут же отводила взгляд и снова заставляла себя смотреть только в конец коридора.

Главное — не останавливаться. Главное — продолжать бежать.

***

За девять часов до этого

— И что тебе не сидится на задних рядах? — произнесла темноволосая девушка, остановившись возле соседнего кресла, прижимая к груди тетрадь и бутылку воды, и с таким сомнением посмотрела сначала на меня, потом на кафедру в нескольких шагах от первого ряда, будто это место было одновременно худшим и лучшим решением в её жизни.

Я оторвалась от телефона и убрала его в карман бежевого кардигана, который сегодня был как раз кстати, потому что погода, кажется, забыла, что сентябрь — это ещё бархатный сезон. Недовольной она не выглядела, скорее уже наслаждалась самим фактом разговора. Брови едва заметно приподнялись, в уголках губ пряталась улыбка, а взгляд оставался настолько открытым и бесцеремонно любопытным, что обижаться почему-то совершенно не хотелось.

— А что не так? — лукаво улыбнулась я, продолжая смотреть на неё.

— Ничего. — Девушка снова покосилась на небольшое свободное пространство между нами и кафедрой. — Просто нормальные люди добровольно на первый ряд не садятся.

— А может, я не добровольно?

После этих слов её лицо стало совершенно серьёзным. Она внимательно осмотрела меня, словно действительно искала хоть какие-нибудь признаки принуждения, потом подалась немного вперёд, будто не хотела, чтобы кто-то лишний услышал:

— Тогда моргни два раза, если тебя удерживают силой.

Вот тут я не выдержала и рассмеялась. Мне всегда нравились люди, с которыми разговор каким-то волшебным образом начинался сразу, без обязательных пяти минут официального приветствия, дружелюбных вопросов «как дела?» или «приготовила ли ты домашку?» и дальнейшего осторожного прощупывания почвы: а можно ли вообще друг с другом шутить? С этой, похоже, было можно.

— Садись уже, — расщедрилась я, кивнув головой на свободное соседнее кресло.

Она с довольной улыбкой опустилась рядом, поставила бутылку возле кресла и развернулась ко мне. На немного пухлых щеках продолжали красоваться ямочки, а голос вдруг зазвучал так, словно она собиралась читать детскую сказку:

— Алёна. — Она протянула руку.

— Лера. — Я с удовольствием пожала её ладонь. Утро начиналось довольно хорошо, а значит, у меня ещё оставались все основания верить, что и день обещает быть безмятежным.

— Я знаю, — произнесла Алёна. Её улыбка никуда не исчезла, но стала какой-то подозрительной, и я невольно повернулась к ней всем корпусом. Слишком уверенно это прозвучало для человека, с которым до сегодняшнего дня мы даже не разговаривали. — Видела тебя на поточных в прошлом году. Ты с преподавателем по ботанике спорила. Скажу честно — это были лучшие пары семестра.

— Я не спорила! — Я развернулась к ней ещё сильнее.

— Конечно. — Алёна совершенно серьёзно кивнула, но уголок рта дрогнул раньше, чем она успела закончить. — Ты просто минут сорок объясняла ему, почему он неправ. Это, конечно, совсем другое.

Ту пару я помнила гораздо лучше, чем хотелось бы. Особенно выражение лица преподавателя к концу нашего с ним «не спора». Хуже было другое. Если Алёна запомнила эту сцену, то, скорее всего, запомнил её далеко не один человек. А я совершенно не любила выделяться из толпы и ещё меньше любила, когда меня начинали запоминать именно по таким моментам.

— Но он действительно был неправ, — всё-таки выдавила я, пытаясь оправдаться.

— Даже не сомневаюсь, — пробормотала Алёна, раскрывая тетрадь.

И на этом наше знакомство каким-то естественным образом перестало ощущаться знакомством. Будто мы не только что назвали друг другу имена, а просто продолжили разговор, который почему-то прервали на прошлой неделе.

Большая потоковая аудитория заполнялась сверху вниз. Ряды кресел поднимались амфитеатром, и три лестничных прохода — левый, центральный и правый — уже превратились в непрерывное движение людей и рюкзаков. Студенты обычно приходили заранее не столько потому, что боялись опоздать на лекцию, сколько потому, что задние ряды почему-то всегда разбирали первыми.

Иногда мне казалось, что на этом можно было бы неплохо заработать, если заранее занимать самые дальние места, а потом продавать их тем, кто пришёл за две минуты до начала и отчаянно не хотел попадаться преподавателю на глаза.

Аудитория постепенно наполнялась привычными звуками. Хлопали откидные столики, скрипели кресла, сверху долетал смех. Возле большой двустворчатой двери внизу раз за разом возникала короткая пробка. Очередной вошедший обязательно останавливался прямо в проёме, начинал высматривать свободное место и тут же получал недовольное «что встал?» от тех, кто застрял за его спиной.

Мы с Алёной сидели правее от центра и с другой стороны от входа. Это было моё любимое место, ведь отсюда аудитория ощущалась совсем иначе, чем с привычной середины. Почти сотня голосов оставалась сверху и за спиной, зато перед глазами лежала вся нижняя площадка и основная дверь, через которую продолжали заходить студенты.

За кафедрой, в противоположном от главного входа углу, виднелась ещё одна незаметная преподавательская дверь. Я сидела почти напротив неё и за прошлый год успела привыкнуть, что она словно существовала отдельно от всей остальной аудитории. Студенты через неё не ходили, только преподаватели появлялись перед занятием и исчезали после.

Высоко над рядами был ещё один вход для студентов. Но во время пар его обычно держали закрытым, чтобы никто не мог незаметно покинуть аудиторию, поэтому сейчас главная дверь оставалась единственным нормальным входом.

Я ещё раз скользнула взглядом по залу и уже собиралась вернуться к телефону, но Алёна успела найти новый объект для наблюдений.

— О, смотри. — Она коснулась моего локтя и кивнула в сторону центрального прохода. — Этот красавчик опять что-то снимает.

По ступеням поднимался светловолосый худощавый парень в бордовом джемпере. Телефон он держал перед собой на вытянутой руке и что-то говорил в камеру, при этом успевая здороваться со встречными, обходить чужие сумки и даже один раз отступить в сторону, пропуская девушку, которая пробиралась вниз. На экран он смотрел заметно чаще, чем под ноги.

— Кирилл Гордеев, — продолжила Алёна таким тоном, словно рассказывала мне про местную знаменитость.

— Ты его знаешь? — поинтересовалась я.

— Лично нет. — Она проводила его взглядом и придвинулась ко мне, хотя Кирилл был уже достаточно далеко и всё равно ничего бы не услышал. В голосе у неё уже совершенно не скрывалось восхищение. — Но его и необязательно знать лично, у него пятнадцать тысяч подписчиков, и половина девчонок на факультете на него подписана.

— А вторая половина просто никому в этом не признаётся? — дополнила я её рассказ.

Алёна фыркнула и отвернулась, поджав губы. Вид у неё был такой, будто я только что попала прямо в самую точку.

Кирилл тем временем закончил запись, но телефон не убрал. Девушка в жёлтом платье никак не могла протащить между креслами спортивную сумку, и он без всякой просьбы подхватил её за ручки, поднял над рядом и что-то сказал хозяйке. Та рассмеялась и легко толкнула его в плечо.

Я продолжала наблюдать за ним. Если бы не телефон, Кирилл выглядел бы совершенно обычным парнем из тех, кто каким-то непостижимым образом знаком сразу с половиной факультета и в любой компании через несколько минут вёл себя так, будто именно он эту компанию и собрал.

— О, вот и ещё одна наша местная знаменитость, — прошептала Алёна, переводя взгляд немного выше.

Несколькими рядами над нами сидел полный светло-русый парень в круглых очках, белой футболке и расстёгнутой тёмно-зелёной рубашке. Перед ним уже лежал весь лекционный набор: открытая тетрадь, учебник по микробиологии и пара ручек.

— Майоров Денис «Профессор», — закончила Алёна.

Денис неожиданно поднял голову. Алёна мгновенно отвернулась и уткнулась в собственную тетрадь с таким усердием, будто всё это время занималась исключительно её изучением. Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться во весь голос.

— Он услышал? — не отрывая носа от тетради, пробурчала она.

— Думаю, что да, — шёпотом подыграла я.

Продержалась я недолго и всё-таки расплылась в улыбке. Алёна выдержала ещё секунду и осторожно покосилась вверх. Денис уже снова что-то читал.

— Фух... Не хватало ещё, чтобы он услышал, что я его так называю.

— Почему? — поинтересовалась я с таким видом, будто совершенно не понимала, о чём она говорит.

— Тогда его зазнайство продырявит крышу института.

Я снова рассмеялась — на этот раз так звонко, что Денис поднял голову и посмотрел в нашу сторону с явным подозрением, что обсуждают именно его.

За первый курс я тоже успела его запомнить. Не по разговорам, мы ни разу не общались, а по поднятой руке. Денис обладал удивительной способностью отвечать на вопросы преподавателей с таким искренним удовольствием, будто правильный ответ был не способом показать себя, а отдельным маленьким счастьем.

Да, университетская лекция иногда действительно веселее любого ток-шоу.

Я уже хотела открыть блокнот, когда внизу снова распахнулась основная дверь, и взгляд сам собой прилип к ней.

В аудиторию вошёл высокий темноволосый парень в серой толстовке и чёрных брюках. Он остановился возле кафедры и начал оглядывать ряды каре-зелёными глазами в поисках свободного места. Почему я вообще сразу подумала о цвете его глаз, сама не знаю.

Обычно вошедшие либо ненадолго задерживались у двери, либо сразу поднимались по одной из лестниц, но Максим Белов продолжал стоять внизу с таким спокойным видом, словно осматривал не аудиторию, а собственные владения. Кстати, все называли его Максом, но мне всегда казалось, что именно Максим подходит ему больше.

Его я знала ещё с первого курса настолько, чтобы не считать незнакомым, но и недостаточно, чтобы без причины написать ему вечером. И, наверное, именно поэтому всегда замечала, насколько легко он общается с людьми. С той самой уверенностью, которой мне самой постоянно не хватало, словно ему вообще никогда не приходилось заранее прокручивать в голове фразу и решать, нормально она прозвучит или лучше промолчать.

Его взгляд добрался до нижних рядов и остановился на мне. Я могла бы отвернуться, и это выглядело бы совершенно естественно, но почему-то уже стало поздно. Макс улыбнулся, нешироко, только уголками губ, и выглядел так, будто наконец нашёл самое удачное место во всей аудитории, хотя свободных кресел вокруг меня уже не было.

В голове мгновенно началась совершенно бесполезная суета. Опустить взгляд, отвернуться или всё-таки улыбнуться в ответ? Мозг перебирал варианты, но выбрать одно нормальное действие почему-то не мог.

— О-о-о... Что я вижу, — протянула рядом Алёна.

Её голос наконец выдернул меня из этого зависания.

— Даже не начинай, — тут же пропела я и смогла оторвать взгляд от Максима.

Внутри всё равно осталось неприятное ощущение, будто снова повторяется та самая пара ботаники, и сейчас вся аудитория непременно начнёт смотреть исключительно на меня.

— Я вообще ничего не сказала, — отозвалась Алёна с такой невинностью, что я повернула к ней голову. Брови у неё были приподняты, губы плотно сжаты, но улыбка уже проступала в уголках.

— Вот именно. И не надо, — ответила я и постаралась посмотреть на неё максимально серьёзно, примерно так, как смотрят на провинившегося ребёнка.

— Хорошо. — Алёна подняла обе ладони, но брови так и не опустила.

Я уткнулась в тетрадь и краем глаза всё-таки заметила, как Макс пошёл вверх по центральному проходу. Несколькими рядами выше нашлось свободное место; он протиснулся мимо сидевшего с краю парня, пробрался внутрь ряда и сел.

Всё, теперь можно было перестать изучать собственную тетрадь с поддельным интересом. Я выдохнула и раскрыла небольшой блокнот. Когда карандаш оказался в пальцах, рисовать что-то конкретное я ещё не собиралась — просто оглядела аудиторию, выискивая, за что можно зацепиться.

Моя новоиспечённая знакомая уже развернулась к рыжеволосой девушке за спиной по имени Светлана и что-то ей рассказывала, активно дирижируя руками. Света почему-то обращалась к ней исключительно по фамилии, поэтому за несколько минут я успела услышать «Тонкова» уже раза три. После очередного такого обращения я почти перестала вслушиваться в слова, и внимание уже само разбирало лицо Алёны на линии и детали.

Она была немного полной, но ей это удивительно шло. Выразительные широкие брови в цвет волос, ямочки на щеках, маленький курносый нос — всё складывалось в живое лицо, которое менялось буквально каждую секунду. Такие лица хотелось рисовать именно потому, что невозможно было поймать одно правильное выражение.

И почему я сразу этого не заметила?

Наверное, потому что привыкла к собственному лицу и никогда не считала его чем-то особенно интересным. Русые волосы, как у половины девчонок вокруг, да и черты лица самые обычные. Думаю, ни один художник не стал бы хвататься за карандаш, увидев меня. Единственное, что всегда меня напрягало, — это то, что люди почему-то запоминали не меня, а мои глаза. Все считали их очень красивыми, яркими, почти изумрудными. Ну не знаю, видимо, им виднее. А вот то, что меня постоянно определяли как «ту девочку с зелёными глазами», действительно раздражало.

Карандаш пошёл по бумаге быстрее. Несколько линий обозначили профиль, подбородок, прядь у щеки. Я задержалась на губах: Алёна снова собиралась рассмеяться, и правый уголок поднялся чуть раньше левого.

— Ты меня рисуешь?

Она произнесла это так неожиданно, что я вздрогнула и мгновенно накрыла страницу ладонью.

Алёна уже повернулась ко мне. Глаза широко раскрылись, а прежняя шутливая улыбка сменилась совершенно искренним интересом.

— Нет, — ответила я таким голосом, что сама себе не поверила.

— Врать ты не умеешь, — с неожиданной суровостью сообщила Алёна, пытаясь приподнять мою ладонь и заглянуть в блокнот.

— Нет! — Я продолжала сопротивляться.

— Значит, точно меня, — сделала вывод жертва моего карандаша и продолжила попытки залезть в блокнот.

— Когда закончу, тогда и посмотришь. — Я прижала его к столику сильнее, чтобы настырная соседка не смогла разглядеть ни одной линии.

— А если мне не понравится? — возмутилась она.

— Тогда скажу, что это не ты.

Алёна рассмеялась и наконец перестала пытаться вытянуть блокнот из-под моей ладони.

— Нет уж. Теперь ты обязана закончить. — Она сложила руки на груди и надула и без того пухлые губы.

— Уже жалею, что разрешила тебе сюда сесть.

— Поздно. — Алёна откинулась на спинку кресла и поправила волосы. — Я сегодня до вечера в универе. У тебя полно времени.

— До вечера?

— Ага.

Я уже открыла рот, собираясь спросить, что вообще можно по своей воле делать в университете до самого вечера, когда внизу раздался знакомый голос:

— Доброе утро.

Я машинально перевела взгляд к кафедре и тут же забыла, что собиралась спросить у Алёны.

Алексей Викторович Волков приближался к преподавательскому столу и перекладывал из одной руки в другую тонкую папку, словно никак не мог решить, куда её положить. Обычно одного его появления хватало, чтобы аудитория постепенно начинала затихать сама собой. Волков никогда не требовал тишины и почти не повышал голос, но каким-то образом даже самые оживлённые разговоры прекращались раньше, чем он успевал открыть ноутбук.

Сегодня всё происходило почти так же, только что-то в этой обычной картине было неправильным, и я никак не могла понять, что именно.

— Доброе, — разрозненно отозвались первые ряды.

Аудитория наполнилась звуком расстёгивающихся рюкзаков и шуршанием тетрадей. Сверху всё ещё доносился смех, кто-то продолжал пробираться к свободному месту, хлопали откидные столики, но общий шум уже заметно стихал.

Волков всё-таки определился и положил папку возле ноутбука, наклонился подключить провод и несколько секунд провозился с разъёмом.

Алексей Викторович, который мог одновременно говорить, переключать слайды и почти жонглировать маркерами у доски, сегодня никак не мог попасть штекером в разъём.

Не выспался, что ли? Так я попыталась объяснить его движения.

Я видела его десятки раз — на лекциях, в коридорах, однажды возле университетской столовой с огромным стаканом кофе — и привыкла к совершенно определённому образу. Светлая рубашка, как только что из химчистки, аккуратные волосы, что не очень свойственно людям его профессии, и неторопливые движения человека, которому незачем куда-то спешить, потому что всё вокруг и без того происходит примерно так, как он рассчитывал. Даже походка у Волкова всегда была какая-то аристократическая, и иногда казалось, что в детстве его всерьёз заставляли ходить по дому с книгами на голове.

Сегодня словно кто-то снял с него половину этой привычной собранности.

До кафедры он добирался, немного подавшись вперёд, будто на шее висела невидимая гиря. Воротник рубашки перекосился, одна пуговица оказалась застёгнута не в ту петлю, а волосы на виске торчали так, словно Волков несколько раз провёл по ним ладонью и решил, что на этом причёска готова.

— Насыщенная ночь, — едва слышно произнесла Алёна.

Я оторвалась от разглядывания профессора и повернулась к ней.

— Что?

Она кивнула в сторону кафедры.

— Алексей Викторович выглядит так, будто проиграл битву с алкоголем, женщинами и будильником одновременно, — с лёгкой ноткой ехидства продолжила она.

— Тише ты. — Я постаралась прикусить губу, но улыбка всё равно прорвалась.

Мне нравились лекции Волкова, поэтому откровенно ёрничать над ним не хотелось. Хотя сегодняшний вид действительно напоминал человека после очень тяжёлого похмелья.

— Я не осуждаю, я завидую, — добавила Алёна и с полным энтузиазмом отличницы повернулась к кафедре.

На экране наконец появилось изображение. Волков выпрямился и на несколько секунд просто стоял перед ноутбуком.

Я уже собиралась отвернуться, когда заметила, что он смотрит на экран, но ничего не делает. Будто забыл, зачем вообще его включил.

Потом профессор словно проснулся, моргнул, провёл ладонью по лицу и повернулся к аудитории.

— Общая микробиология, — произнёс он, окинув взглядом ряды. — Судя по вашим лицам, половина из вас уже жалеет, что выбрала биологию.

Сверху протяжно простонали самые верные поклонники биологии.

— Не переживайте. К концу семестра жалеть будут все, — добавил Волков с лёгкой улыбкой.

Аудитория рассмеялась, и я наконец расслабилась. Вот теперь он снова был похож на привычного Алексея Викторовича, и лекция вернулась в нужное русло. Наверное, действительно просто не выспался.

— Начнём с довольно простой вещи. Когда мы говорим «микроорганизм», большинство людей представляет бактерию. Иногда гриб, если человеку особенно повезло с образованием. Вирусы туда обычно складывают автоматически, хотя уже здесь начинается прекрасный спор о том, что вообще считать живым, — начал профессор.

Я открыла тетрадь, поставила дату и приготовилась записывать. Возле меня Алёна тоже наконец перестала изображать человека, который пришёл исключительно развлекаться, и что-то записала в тетради.

— Только не говори, что тебе действительно интересно, — шепнула я.

Алёна не успела ответить, как сзади поднялась рука. Мне даже не пришлось оборачиваться сразу, чтобы понять, чья. Денис сидел с совершенно невозмутимым видом, вытянув руку так уверенно, словно ждал этого момента с самого утра.

— Господи, пяти минут не прошло, — выдавила недовольно Алёна. Волков заметил его и умоляющим голосом произнёс:

— Денис, дайте мне хотя бы иллюзию того, что сегодня лекцию веду я.

По рядам снова прокатился смешок. Казалось, вот теперь все мои сомнения по поводу профессора уже окончательно растворились в привычной атмосфере его лекции.

Денис поправил очки, поднялся, дождался, пока аудитория стихнет, и начал:

— Вы сказали, что граница между живым и неживым в случае вирусов до сих пор остаётся предметом споров. Но если вирус вне клетки не имеет собственного обмена веществ и не способен самостоятельно воспроизводиться, почему мы вообще продолжаем рассматривать его рядом с живыми организмами, а не как сложную молекулярную систему?

Волков задержал на нём взгляд немного дольше обычного, но всё-таки ответил:

— Вот теперь хороший вопрос. — Он отложил пульт и опёрся ладонью о кафедру. — Потому что проблема не в том, что вирус делает вне клетки. Проблема начинается с того, что он способен сделать, оказавшись внутри неё. Граница между живым и неживым оказывается гораздо менее удобной, когда нечто, совершенно беспомощное само по себе, получает доступ к чужой системе и заставляет её работать по собственным правилам.

Денис удовлетворённо кивнул и сразу что-то записал. Наверное, ни одна пара не обходилась без его вопросов.

— Всё. Теперь он счастлив. — Алёна наклонилась ко мне.

Я едва сдержала улыбку и тоже вернулась к конспекту. Однако именно после вопроса Дениса я впервые заметила, что паузы между фразами Волкова стали какими-то слишком длинными. Меня никак не хотели отпускать мысли, что в сегодняшнем Алексее Викторовиче что-то не так. Он говорил, замолкал, словно на секунду терял нить, потирал висок и только потом продолжал.

Когда потянулся за бутылкой воды, пальцы заметно дрогнули.

— Ты тоже заметила? — едва слышно спросила Алёна.

— Да, — коротко ответила я, решив немного понаблюдать за ним.

Волков сделал несколько глотков, поставил бутылку обратно и продолжил:

— Вирусы представляют для нас отдельный интерес именно потому, что самостоятельно существовать в привычном понимании этого слова они не способны. Им необходима клетка хозяина, механизмы которой они фактически заставляют работать на себя.

Он переключил слайд.

— Природа вообще не слишком уважает наши представления о том, где заканчивается один организм и начинается другой. Паразиты меняют поведение хозяев, вирусы переписывают работу клеток, некоторые микроорганизмы способны существовать в условиях, в которых человек погибнет практически мгновенно.

Волков снова потёр висок и на секунду прикрыл глаза, и вот тут я заметила пот, проступивший на его лбу и висках. Это уже не походило на просто плохую или весёлую ночь.

— Алексей Викторович, с вами всё нормально? — не выдержав, спросила я.

— Да. — Ответ прозвучал так резко, что несколько человек обернулись на меня, будто это я сказала что-то неуместное и веду себя не как обычно.

От такого напора я растерялась, и Волков, кажется, тоже это заметил и, проанализировав ситуацию, добавил:

— Простите. Не выспался.

Он достал платок и провёл им по лицу. На белой ткани осталось маленькое красное пятно.

— Это кровь? — уже чуть громче сказала Алёна и заёрзала на кресле.

Я предпочла промолчать не потому, что не видела кровь, а потому, что не хотела соглашаться с тем, что с ним действительно что-то происходило.

Волков тоже заметил пятно. Несколько секунд смотрел на него с таким выражением, будто кровь принадлежала кому угодно, только не ему. Но, видимо, он тоже не хотел верить в то, что с ним действительно что-то происходит.

По аудитории волнами пошёл шёпот.

— Алексей Викторович, может, вам в медпункт? — раздалось с первого ряда. Я не поняла, кто спросил, но голос был женский.

— Всё нормально. — На этот раз он произнёс это спокойнее, сложил платок и убрал обратно в карман, хотя из правой ноздри уже стекала тонкая полоска крови. — Продолжим.

Он повернулся к экрану, сделал шаг и вдруг остановился. Правая рука задрожала, теперь это было видно даже с дальних кресел. Волков сжал пальцы в кулак, и через несколько секунд дрожь вроде бы прекратилась.